Т. П. Салтыкова

О М.В. ЮДИНОЙ

(отрывки из воспоминаний)

I.
Светлым летним вечером я шла по зеленому двору старого московского владения. Я шла к Салтыковым. Со ступенек двухэтажного флигеля навстречу мне легко сбегала высокая юношеская фигура.
— А, Кирилл! Уже уходите!.. Жаль!
— Задержаться нельзя! — живо сказал он, здороваясь.
— Давно вас не видели! Что же не приходите?
— Очень занят. Много дел!
Юношеское лицо было покойно и, в то же время, светилось чем-то новым — какой-то радостной силой, или знанием, или целью. Он простился и побежал дальше. Теперь, смотря на эту мимолетную встречу не как на мелькнувший кадр, я вижу, что было в нем и то, и другое, и третье: оно светилось глубокой первой любовью.
Невольно всех привлекал к себе этот самый юный член семьи. Лицо его всегда было значительно. Он был приветлив — и очень сдержан. Умен — и открыт. Глубоко сосредоточен — и готов к молодой улыбке. Он был, так сказать, «закончен». Никакой неуверенности, никакой расхлябанности. Все четко. Но он и не ведал этого. Не знал, что и лицо его, и фигура выражали напряженную внутреннюю жизнь.
Я вошла в незапертую дверь на втором этаже флигеля и, слегка стукнув в стекло боковой двери, оказалась перед Александрой Александровной Салтыковой, теткой (и приемной матерью) мужа. Она встретила, как всегда, — удовлетворенно и спокойно.
— Здравствуй. Садись чай пить. Сейчас придет Нина. Кирилка забегал.
— Мы встретились. Какой-то он необычный. К нам совсем не показывается. Так занят! И что он такое делает?
— Учится. Много всего.
Мы пили чай. Я рассказывала семейные и деловые новости. Александра Александровна изредка бросала реплики — скупые и яркие, как афоризмы.
Это был мудрый и сильный правитель семьи, без тени сомнения в ней и притязания на ее авторитет со стороны многочисленного второго поколения. Во все грозы жизни маленькая фигурка Александры Александровны стояла прямо и непоколебимо. Эта маленькая фигурка не только излучала силу и покой. Она было величава. Никаких жестов, мало слов. Большие, повелительные серые глаза смотрели так, точно она находилась над стоящим перед ней человеком и естественно и нетрудно проникала и в сокровенное его души, и вглубь происходивших событий.
В лице следа не было женской нежности. Недоступная и строгая, с мужским крепким умом, казалось, Александра Александровна что-то в себе таила. И лишь очень-очень нескоро и не каждому можно было с удивлением увидеть, что она таила в себе нежнейшее сердце, неисчерпаемую, самоотверженную любовь.
Она жила уединенно. С Георгием Александровичем — оставшимся в живых братом — в то время они не видались. Независимые, сильные натуры, разойдясь в чем-то, они не встречались много лет. Не допуская критики старших, молодежь не вникала в это, — они бывали в родных домах. И лишь за год до смерти Георгия Александровича крепость отчуждения разрушилась и Александра Александровна посетила младшего брата.

II.
Телефонный звонок.
— О, Кирилл! — весело откликаюсь. — Наконец-то позвонили! Очень рада!
— Я хотел сообщить... — голос прервался.
— Да?
— Папа скончался.
— О-о! Что?.. Когда?
— Вчера.
— Какое горе! Как это случилось? Отчего?
— От воспаления легких. Сообщите, пожалуйста, тете Саше, Саше, всем.

* * *
Величаво и просто было лицо Георгия Александровича в гробу. Оно приковывало к себе достоинством и красотой. Смерть точно прикоснулась к нему резцом художника, убрав лишние морщины, красноватые оттенки, чуть-чуть натянув кожу на горбинке носа, чтобы сделать лицо прекрасным. Мир разлился по нему.
Гроб стоял в церкви Иоанна Воина. Все близкие ожидали начала службы немного поодаль, а Кирилл все о чем-то хлопотал — ходил к свечному ящику, куда-то в центр храма, возвращался ко гробу и время от времени советовался о чем-то со стоявшей недалеко от гроба женщиной, совершенно мне незнакомой.
Ее участие было так велико, а отношения их так безыскусственны и даже коротки, что я невольно задалась вопросом — кто же это такая? Крупная фигура, плавные, но быстрые движения, прямой взгляд больших глаз, твердость и ясное выражение лица. Она что-то уверенно говорила. Он слушал, уходил и возвращался к ней опять.
Ожидание затягивалось. Я стояла рядом с вдовой Георгия Александровича Еленой Николаевной. Она была совершенно спокойна. Я шепнула:
— Кто это рядом с Кириллом?
— Это его профессор. Мария Веньяминовна Юдина.
— Профессор? И она здесь! Значит, он с ней хорошо знаком!
— Да.
— Как странно! — думала я. Разговаривают так просто — как брат с сестрой! Совершенно коротко! И это студент с профессором! Я посмотрела на нее еще. Глаза мягкие, но резкие линии лица. А оно — славное. Берет, поношенное свободное пальто и старые-старые туфли. Странно.
— Похороны на немецком кладбище, — говорили рядом.
— Как на немецком? Нет, нет! Не может быть! На Ваганькове!
Служба началась. Я забыла о Кирилле и его профессоре. Меня беспокоила Елена Николаевна. Но она ни разу не вышла из обычно-естественного, ровного состояния. Я поглядывала на нее с тревогой. Все то же. Сосредоточена. Спокойна.
Вот и все кончено. Закрыли гроб... Понесли...
— На какое кладбище едем? — спрашивали друзья.
— На немецкое, — отвечал Кирилл.
— Как на немецкое? — изумились родные. — Елена Николаевна, разве на немецкое?
— Да.
— Но почему же на немецкое? — недоумевали близкие.
— Так устроила Мария Веньяминовна, профессор Кирилла. Она говорит, что на Ваганькове очень шумное место, много народа идет мимо. А могила на немецком — тихая, в стороне.
— Но как же... Ведь свое место... Все родные там!.. Как же можно...
— Она говорит, что тут можно будет уединиться... Никого нет... Я согласилась с ней.

III.
Через несколько дней меня окликнули на Большой Молчановке. Мария Веньяминовна приветливо протягивала руку, и, пожимая ее, я отметила, что мягкое слово «славное», как на похоронах я определила ее лицо, никак не вяжется с этим волевым, с этим сильным лицом. Просто в тот скорбный день большая мягкость легла на его суровые линии, и потом — сошла... Но зато сейчас это лицо переполнялось каскадом самых разных человеческих проявлений: в нем через край била мысль, в нем была сила, дерзание, фантазия — и радость... Что хотите... Из бездонного арсенала — «Жизнь».
— Как дела? Как бэби? — спрашивала она.
— Бэби очень заботит. Еще не родился, а уже не знаю, что делать...
— Нужна консультация! Вот профессор Архангельский...
— Да, я обращалась к нему... Но там запись... Через три месяца. Это исключено.
— Через три месяца, конечно, невозможно! Надо сейчас!
— Но нельзя же.
— Как нельзя? Я это устрою.
— Вы знаете его?
— Нет. Но это не имеет значения. Только нужен его телефон.
— Номер вот. Но когда вы будете звонить? И как я узнаю? Ведь у нас нет телефона.
— Как когда? Сейчас! А вот и автомат. И 15 копеек.
— Говорит профессор Мария Юдина. Моей родственнице...
— Мария Веньяминовна! Что вы такое говорите! Какая родственница!
— Да, нужна срочная консультация... Да, Салтыкова.
— Зачем вы это выдумали? Какими глазами я буду на него смотреть? — рассердилась я.
— Да, прошу вас. Откладывать нельзя. Благодарю вас.
Трубка кладется.
— Через три дня в 4 часа. Можете?
— Конечно! — в смущении я невольно смеюсь.
Лицо ее по-прежнему излучает мысль, силу, фантазию, дерзание, радость...

* * *
И еще прошло несколько дней. Наступало 24 мая — общий праздник братьев: именины Кирилла и день рождения моего мужа Александра Борисовича. Кирилл и Елена Николаевна — впервые одни.
— Проведем это день вместе, Елена Николаевна! Приезжайте к нам на дачу! С утра, на весь день!
Все собрались. Солнечный день. Дача — в цветущей сирени. Большая семья садится за праздничный стол.
— Я ничего не смогла раздобыть для вас интересного, Кирилл. И я сделала вам с Сашей по пирогу.
В центре стола — два круглых пирога. На одном — большая буква «А», на другом — «К».
К моему удивлению, этот домашний дар доставил явное удовольствие Кириллу. Он поблагодарил со своей обаятельной улыбкой, посмотрел на брата:
— Ну, Саша, мы их оставим до вечернего чая!
Весело шли разговоры за завтраком — о науке, музыке, о событиях в мире. После завтрака большой компанией гости и хозяева отправились гулять. Мне, хозяйке, никак нельзя было пойти с ними...
— Ну, как гуляли? — нетерпеливо спрашиваю вернувшуюся компанию.
— Очень хорошо, — говорит Елена Николаевна. Саша все время шел с Кириллом. Я рада — пусть поговорят.
— Саша и Кирилл все время о чем-то рассуждали, — говорит Нина. Мы им не мешали.
Елена Николаевна вдруг берется за сердце.
— Мама, что такое? — Кирилл стремительно подходит. Растегивает матери ворот.
— Елена Николаевна, пойдемте в ту комнату, лягте, там тихо...
— Куда? — И Кирилл легкими, сильными руками поднимает мать и относит ее на кровать.
С час все тихо. Но вот слышен зов Елены Николаевны:
— Кирилл!
Мы в соседней комнате подхватываем:
— Кирилл! Мама зовет!
Молчание.
Раздаются голоса на террасе:
— Кирилл! Кирилл!
В саду:
— Кирилл!
Кто-то прибегает:
— Кирилл пропал!
— Как пропал?
— Нигде нет!
30-40 минут неприятного, даже тяжелого ожидания!
Калитка щелкает. По аллее спокойно идет Кирилл.
— Что случилось? Где ты был?
— Ничего! За папиросами ездил! Здесь в магазине нет!
И мы признавались друг другу, что почему-то от этого исчезновения было очень тяжело. Случай-то пустяковый, но почему, почему он так гадко, даже смрадно осел на душе?
Наконец все обедают, чокаются, шутят. Наконец все спокойно, снова празднично.
Подали чай.
— Ну, Саша! Примемся за наши пироги! — с чисто детской памятливостью улыбаясь, говорит Кирилл.
После чая я спрашиваю мужа:
— Ну, как, интересно поговорили с Кириллом?
— Да, хорошо. Очень умен. Но, знаешь что... Мы все время шли немного отдельно, я чувствовал, что он хочет что-то мне сказать. Я это видел. И хотел дать ему эту возможность. Он порывался...
— И что же?
— И ничего не сказал, — с сожалением кончил Александр Борисович.

* * *
— Чтобы играть Баха, вы должны мыслить! Баха нельзя просто «выучивать»! Вы должны готовить себя к тому, чтобы понимать гениальнейшего композитора!
Голос маэстро звучал повелительно, строго, почти гневно. Она «подавала» ученику Баха. Она должна, прежде всего, защитить его от непонимания, небрежности, бездумья.
— Играть точно, играть безупречно — этого мало! — продолжала профессор Юдина. Это священные звуки! Чтобы понять их, вы прежде всего сами должны быть самостоятельны! Са-мос-то-я-тель-ны!
Кирилл откинулся к стене. Его нельзя смутить, нельзя подавить авторитетом. Он посмотрел на нее со всей мальчишеской независимостью.
— У меня два брата уехали потому, что хотели остаться самими собой, — неприступно парировал он.
Воинственность профессора Юдиной пропала вдруг. Женственная прелесть засияла на ее лице.
— Я очень рада, что у вас — такие братья, — нежно и мягко, медленно сказала она. Глубокие глаза ее, только что метавшие молнии борца, засияли нежностью.
Через 30 лет, передавая этот диалог, вся уходя в тот далекий миг, она сияла женственной радостью.
IV.
— Какие планы на лето, Елена Николаевна?
— Мы уезжаем. Кирилл кончил курсы инструкторов по альпинизму. Он едет в горы и берет меня с собой.
— А собака? Где будет Дэзи?
— И, конечно, Дэзи. Будем жить в палатке.
— И вы в палатке? Да как же вы сможете?
— Ну, я буду с ним!
* * *
И еще прошли недолгие, быстрые недели.
Звонок.
— Ты слушаешь? Это Нина.
— Да. Здравствуй. Что нового?
— Телеграмма. Кирилл погиб.
— Что за странный разговор? Что ты хочешь сказать?
— Он погиб.
— Но что это значит? В каком смысле? Что за пустяки?
— Он разбился.
— Он умер? — закричала я.
— Умер, погиб.
— Елена Николаевна?
— Она... Он разбился с высоты 800 метров. Его привезут в оцинкованном гробу... Она...

* * *
— Таня, он был так осторожен... Он все взвешивал. По складу ума он был самый взрослый из них всех. По следам видно, что он сдерживал тех двоих, когда они падали первые. Он не хотел идти. Местные жители говорили, что идти нельзя — таяло, обледенело, потом шел снег на лед. Велели — пошел. Потом ко мне прибежали. Я сразу поняла. Я сказала: «Он погиб».
— Как вы могли...
— Я знала. Потом надо было опознать. Но... ничего не было... Я узнала его по руке.
В страшном ужасе я слушала мать. Она говорила:
— Мы приехали в город... Какая-то женщина дала мне большой крест. Я положила ему в гроб.
«Кирилл пропал!», — пронеслось в памяти эхо недавнего весеннего дня. Так тяжело было тогда, даже смрадно сердцу... но это все были бессмысленные женские предчувствия... Он вернулся. А теперь... Смрад тьмы, давящей сердце, пройдет ли?
— Таня, вы не знаете... Он должен был жениться... На Юдиной... Но Георгий умер... И он отложил на год. Он так горевал по отцу...
— На ком?
— На Марии Веньяиновне.
— Что-о?.. Кто это?
— Профессор музыки.
— Его профессор? Та женщина? Но ведь он мальчик! Что вы?!
— Тогда, 24-го... У вас... Помните, пироги. Он не раз говорил... Он так рад был... Он все хотел рассказать Саше... Он так Сашу любил... Особенно после отца... Но не смог. А она хотела ехать с нами, к вам. Она очень хотела. Но Кирилл не согласился. Ведь никто ничего не знал...
Мерно звучал голос матери. Ни крика, ни стона. Только страсть боли. Вечерело.
И тогда, в столь недавний весенний месяц, тоже был вечер.
Кирилл пришел в комнату родителей.
— Мама и папа, я хочу вам что-то сказать.
— Говори, Кирилл.
— Мама и папа, я хочу жениться.
— Мы очень рады Кирилл! Прекрасно! На ком?
— На Марии Веньяминовне Юдиной.
— Что-о? Что ты сказал?
— На Марии Веньяминовне Юдиной.
— Кирилл! Что с тобой! На Юдиной! Но ты просто увлечен!
— Нет!
— Но ты так молод, Кирилл! Перед тобой еще — вся жизнь! Твое увлечение пройдет...
— Это не увлечение!
— Но ты еще учишься! У нее! Подожди, подумай! Ты передумаешь! Все пройдет.
— Я не передумаю, папа.

* * *
Разговор между отцом и сыном повторился. Георгий Александрович очень серьезно говорил с ним. Разные аргументы приводил он.
— Я все знаю, папа.
— Но подумай и о том, что через 15 лет ты будешь в расцвете жизни, а она...
— Знаю, папа.
— Ты подумаешь, Кирилл?
— Я женюсь только на Марии Веньяминовне.
— Это твое последнее слово?
— Да.
— Так.
Молчание.
— Приводи ее, и я приму ее, как дочь.

* * *
Много раз в последующие годы:
— Кирилл привел меня. Я была прекрасно, прекрасно принята. Я была принята прекрасно.

* * *
В верхнюю квартирку двухэтажного флигеля постучали. Александра Александровна отворила дверь. Перед ней стояли Елена Николаевна и Мария Веньяминовна. Мгновение все молчали. Наконец, тихое:
— Саша, мы к тебе пришли...
— Входи, Элена.
И распахнулась дверь дома, порог которого Елена Николаевна не переступала больше 20 лет.
И распахнулась дверь щедрого, огромного сердца Александры Александровны. Старейшей в роде.
Они остались. У могучего сердца немногословной маленькой старой женщины долгими днями выплакивали они бездонное горе.

* * *
— Саша, я тоже хочу ехать на концерт памяти Кирилла.
— Нет, Танюша, тебе ехать нельзя.
— Но, Саша, я не могу быть дома в такие минуты...
— Но это невозможно. Ведь это музыка, волнение... Что с тобой будет? Ты должна думать о малыше! Каким он родится! Две смерти подряд!
— Три... Бабушка...
Александр Борисович уехал...
Вернулся отчужденный. Ушел в себя.
— Как был концерт?
— Да... ничего...
— Мария Веньяминовна играла?
— Да... Не знала, будет ли... Но играла...
— Ну, говори же! Как она играла?
Молчание.
— Как же?
— Тебе не надо было слушать, как она играла...

* * *
— Мы пришли посмотреть малышку... — Елена Николаевна и Мария Веньяминовна входили в комнату.
Малышка внимательно смотрела большими глазами.
— В Салтыковых... На всех похожа... Ну-ка, посмотри на бабу Лелю! Вот ей колечко...
Мария Веньяминовна молчала.

* * *
Прошли месяцы.
Те же гостьи. Мария Веньяминовна развертывает пакет.
— Вот я принесла чашку... Мне Кирилл привез из Ленинграда... Когда я была невестой...
— Зачем же, Мария Веньяминовна...
— У вас дети... Пусть пойдет детям. Вот Машеньке браслетик из уральских камней. И колечко. И шелковый шарф — а пока можете носить вы.
— Мария Веньяминовна, сохраните это, ведь это же память, это ваши реликвии...
— Нет, нет, у вас дети... Это детям... детям... А мне... не нужно...

* * *
С начала войны мы жили на даче. В разгар эвакуации родился сын. В конце года был демобилизован вследствие тяжелой болезни Александр Борисович.
— Казанская дорога, — сказал Александр Борисович, — самая безопасная. Немцев здесь не будет.
— Но как же... Они уже у Москвы...
Лицо его напряглось. Он думал. Александр Борисович был историком. Его труды 20-х годов были посвящены борьбе русского народа с татарским нашествием.
— Да... Но они не войдут в Москву. А если войдут, — размышлял он, — то, может быть, на день. И уйдут. А здесь их не будет.
— Александр Борисович, — сказала Мария Веньяминовна, — вы все вместе, а я всегда и везде одна. От своих я отошла. Семьи у меня нет! Я никуда не побегу, я останусь здесь, с борющейся родиной. Но если придут немцы, то что со мной будет? Я еврейка!
— Мария Веньяминовна, вы всегда будете с нами. Если войдут немцы, вы придете к нам, и мы будем вместе, вы будете внутри нашей семьи. Мы считаем вас родной, у вас есть семья!
Но, повторяю, немцы не возьмут Москвы, — продолжал Александр Борисович. Не надо этого бояться. И уж этот уголок на нашей дороге — самый надежный. Вам с Еленой Николаевной надо снять здесь дачу и перебраться сюда. Я найду вам дачу.
Дача была снята поблизости. Мария Веньяминовна, Елена Николаевна и ее собака Дэзи переехали. Ходила я к ним редко. Бомбежка, работа, хозяйство... А на свете... в нашей семье живет еще один малыш... Было не до частого общения. Встречались наспех. Мария Веньяминовна ездила с концертами в фронтовую полосу и иногда ее неделями не было видно. Все жили на крайней степени напряжения.
Однажды на платформе я набежала на Марию Веньяминовну. Шинель, старые башмаки. Побледневшее молодое лицо.
— Как давно не видели вас! Вы уезжали, я слышала?
— Я только что вернулась. Уезжала с концертом...
Печальное лицо было полно и силы, и энергии.
— Вот как! Ничего не боясь!... А как чувствуете себя?
— Хорошо. Как дети?
При наших встречах о горе своем она тогда не проранивала ни слова.
— Но... вот что-то все время болит в душе, — сказала она. — И я долго никак не могла понять — что же это болит... И все искала, недоумевала... И вдруг поняла: у меня болит фронт!