IV. МАССОВЫЕ ДВИЖЕНИЯ

Из многочисленных народных выступлений во время Французской революции 1789 г. 3 эпизода всегда казались странными и малопонятными. В них, однако, могут быть обнаружены некоторые общие черты, позволяющие установить связь с известными особенностями психологии и психопатологии масс.

IV.1. ДЕЛО РЕВЕЛЬОНА

Перед самым началом революции, за неделю до открытия Генеральных Штатов, в рабочем Сен-Антуанском предместье Парижа вспыхнуло сильное возмущение против богатого буржуа Ревельона, владельца фабрики по изготовлению бумаги и обоев. Его дом, а также дом другого промышленника, Анрио, подвергся разгрому, и толпа расправилась бы с самими хозяевами, если бы нашла их. Этот эпизод, по Ж.Жоресу, остался в истории темной загадкой, и нет надежд когда-либо понять ее смысл (28, т.1, кн.1).

Ревельон разделял передовые устремления своего времени, выступал за созыв Генеральных Штатов, за полные права для третьего сословия и т.д. Он сам происходил из рабочей среды, долгим трудом и изобретениями, за которые получил медаль, достиг значительного богатства (122, т.2). Он стремился поддерживать на фабрике благожелательную атмосферу. Ревельон основал кассу взаимопомощи. Зимой, когда работы временно приостановились, он не уволил ни одного рабочего и продолжал выдавать им прежнюю зарплату.

Неизвестно из какого источника, но в 20-х числах апреля 1789 г. в Сен-Антуанском предместье распространился слух, будто Ревельон на собрании выборщиков говорил, что рабочий с женой и детьми может прожить, получая 15 су в день. Такое мнение вызвало негодование, ведь при тогдашней цене хлеба подобная плата обрекала на голод. Правда, Ревельон платил даже начинающим по 25 су в день, а большинство рабочих получало 30, 35 и 40 су в день, высококвалифицированные же — до 50 (113).

Е.В.Тарле, которому принадлежит работа, основанная на архивных материалах, приводит объяснение маркиза Силлери. Возмущение было якобы вызвано недоразумением: Ревельон сказал, что, получая 40 су в день, рабочие живут теперь хуже, чем раньше, когда получали 15. Правда, сам Силлери не был на собрании и не мог слышать слов Ревельона.

Ж.Жорес, изучивший рассказы современников события, предположил, что промышленник мог требовать снижения цены пшеницы до размера, позволяющего рабочему жить на 15 су. Влияние цены зерна на рост заработной платы в то время беспокоило многих предпринимателей.

Сам Ревельон, которому стало известно о попытках объяснить извращением его слов негодование народа, решительно заявил, что он вообще ничего подобного не говорил. Кстати, то же бесчестное требование, обрекающее рабочих на голодную смерть, приписывали владельцу селитроварни Анрио.

Негодование усилилось подозрением в измене, и 27 апреля внезапно вспыхнули беспорядки. Толпа в 500-600 человек носила по улицам изображение Ревельона, которое затем торжественно повесили у входа в Сен-Антуанское предместье. На следующий день во много раз большая и разъяренная толпа, увлекающая за собой прохожих, бросилась к домам Ревельона и Анрио и подвергла их разгрому. Ломали и выбрасывали из окон мебель, посуду, уничтожали экипажи, белье, провизию, книги. Некоторые вещи уносили. Проникнув в подвалы, выпили все вина и ликеры, затем принялись за лаки. Некоторые, теряя сознание, тут же умирали (122, т.2). В костер, который разложили перед домом Ревельона, бросали все, что могло гореть. Огромная толпа заполнила все прилегающие улицы. Крики негодования и угрозы звучали вперемежку с лозунгом: “Да здравствует король и третье сословие!” Ревельон и Анрио успели скрыться. Прибывшие войска были встречены бранью, булыжниками и обломками черепицы. Ружейные залпы оставили на мостовой несколько десятков убитых. Толпа рассеялась.

По И.Тэну, восставшие состояли из 3-х категорий: 1. голодные, измученные нищетой, 2. разбойники и воры, привлеченные возможностью грабежа, 3. революционеры, борцы за третье сословие (122, т.2). Тюте склонен относить большинство к последней категории, полагая, что они смотрели на себя как на мстителей, поднявшихся против угнетения и за дело народа (113). Но современники были уверены, что беспорядки в Сен-Антуанском предместье являются результатом интриги, направленной против третьего сословия. Заговорщики, по предположению, могли быть из среды дворянства или духовенства. Но большинство обвиняло двор, полагая, что нерасторопность властей скрывает тайный расчет. Камиль Демулен уверял, будто насилия учинены нанятыми разбойниками с целью опорочить дело народа и представить повод для репрессий (28).

Изучение архивных материалов, предпринятое Е.В.Тарле, показало, что власти действовали быстро, решительно и жестоко. И если они не сумели предотвратить мятеж, то только из-за его внезапности и силы, потребовавших дополнительных войск.

Уже на следующий день, 29 апреля, после короткого суда, двое арестованных — поденщик Пура и кровельщик Жильбер — были повешены у Сен-Антуанских ворот. У первого нашли рубашку из дома Ревельона, у второго — обломок зеркала. Но правительство желало обнаружить вожаков, подлинных виновников событий. У арестованных, раненых, свидетелей пытались выяснить, не знают ли они зачинщиков, не подстрекал ли кто-нибудь к бунту, не давал ли советов, денег. Все без исключения отвечали отрицательно.

Разумеется, в толпе были люди, действовавшие активнее других и возбуждавшие непосредственное окружение своими лозунгами и своим примером. К таковым можно отнести писца Мари и торговку мясом Мари-Жанну Бертен. Их тоже приговорили к повешенью. Первый заставил охрану у дома Ревельона отдать свои сабли, после чего “посоветовал” солдатам уйти. Вторая побуждала прохожих присоединиться к толпе, раздавала им палки и поленья, при этом кричала: “Вперед, да здравствует третье сословие!” (113, с.31).

Однако следствие, несмотря на все старания, так и не обнаружило людей, которые, как предполагалось, задумали и организовали беспорядки. Попутно выяснилось, что многие в толпе вовсе не работали у Ревельона и даже не жили в Сен-Антуанском предместье. Но это не были бродяги или известные полиции уголовники, а в большинстве — рабочие, подмастерья и мелкие лавочники.

Сами потерпевшие — Ревельон и Анрио, пытаясь как-то понять происшедшее, стали обвинять своих личных врагов и даже пытались возбудить против них судебное преследование, но обнаружилось полное отсутствие улик.

Все же осталось убеждение, что кто-то искусно сеял клевету и раздавал деньги, чтобы возбудить народ. Невзирая на результаты следствия, двор подозревал династические интриги герцога Орлеанского. Патриоты изобличали двор, который якобы задумал путем анархии отбить у третьего сословия охоту к реформам. Все — и монархисты, и революционеры — соглашались, что бунтовщикам было заплачено и даже называли предполагаемые суммы. Расходились лишь во мнении, кто организовал этот отвратительный заговор.

С этого времени и в течение всей Революции, когда происходили массовые движения, “...ни единое из этих течений не прошло без того, чтобы не возникли слухи и обвинения тех или иных лиц в подкупе, тайных махинациях, коварных подстрекательствах и т.д.” (113, с.42).

IV.2. “ВЕЛИКИЙ СТРАХ”

Падение Бастилии наполнило всю Францию радостным и победным возбуждением. Почти без всякого сопротивления провинциальные крепости и тюрьмы переходили в руки национальной гвардии. Армия быстро заражалась общим духом перемен. Старые власти и старые учреждения превращались в бессильные призраки.

Именно в это время по многим деревням страны быстро распространился панический страх, вызванный мнимым нашествием разбойников. Слухи о них передавались из уст в уста. Где-то неподалеку они уже жгли леса, скашивали хлеба, предавали крестьян мучительной смерти. Иногда это были не “разбойники”, а “чужеземцы”.

Их никто не видел собственными глазами, но от этого страх становился еще мучительнее. Целые деревни спасались бегством, бросая дома, унося с собой имущество, уводя скот. Но и городские стены не успокаивали беглецов. 28 июля в Ангулеме раздался набат, призывающий к оружию. Говорили о приближении орды в 15 тыс. разбойников. С городских стен уже видели клубы пыли на дороге. 20 тыс. вооруженных ополченцев готовились защищать город. Но оказалось, что это лишь почта, направлявшаяся в Бордо.

Устав от ожидания, отправлялись в леса на поиски разбойников. Не обнаружив их там, удивлялись, но не успокаивались.

Почти в одно и то же время деревни обширных районов либо готовились встретить бандитов с оружием в руках, либо в панике бежали от них. Страх заставлял совершать казалось бы невозможное. Одна женщина забралась на скалу столь высокую и отвесную, что ее с трудом сняли с помощью веревок (122, т.2).

Дюфор де-Шоверни, провинциальный дворянин, описал панику, вызванную мнимым приближением англичан, которые якобы были уже на расстоянии мили, предавая все огню и мечу, и только что разорвали на части какого-то священника. Под звуки набата крестьяне обратились в бегство, уводя скот и побросав вещи на телеги. Те, кого удалось вооружить, приготовились к смертельной схватке. Но разосланная во все стороны разведка возвратилась, никого не обнаружив (127).

Некоторые муниципалитеты сообщили Национальному собранию, что в ночь на 25 июля разбойники скосили еще зеленые хлеба (28, т.1, кн.1).

Хотя страх чаще всего вызывали именно “разбойники”, они же “бродяги” и “бандиты”, существовали и другие источники угрозы. Путешественника Артура Юнга задержали в деревне близ Клермона, пытаясь выяснить, не сообщник ли он королевы, которая якобы задумала взорвать город, а оставшихся в живых жителей отправить на галеры (122, т.2).

Патриоты считали действия неуловимых разбойников инспирированными двором либо заговорщиками-аристократами. В декрете Национального собрания от 10 августа говорилось, что “враги нации, утратив надежду помешать путем насилия и деспотизма возрождению общества и установлению свободы, замыслили преступный план достигнуть той же цели при помощи беспорядка и анархии; что среди прочих средств они в одно и то же время, почти в один и тот же день, вызвали ложную тревогу в различных провинциях королевства...” (28, т.1, кн.1, с.351).

Состояние, получившее название “великого страха”, распространилось на большую часть страны поразительно быстро — в промежутке времени от 20 июля до 6 августа. Первичные очаги паники, давшие начало всему процессу, обнаружены Ж.Лефевром в 6 районах Франции (28, т.1, кн.1). Даже Париж потерял самообладание. Ночью 17 июля распространился слух, что со стороны Монморанси к городу движутся орды врагов. Страх охватил жителей, и под звуки набата повсюду собирались вооруженные отряды. Национальная гвардия провела несколько часов в тщетных поисках противника (32).

Историк писал: “Вся страна была добычей этого таинственного великого страха, нервного припадка нации, который историкам никогда не удастся полностью объяснить” (54, т.1, с.90-91).

Но пока не наступило успокоение, никому не позволено было сомневаться в реальности угрожающих опасностей. Кюро, помощник мэра в Мансе, убеждал крестьян, что слухи о разбойниках лживы, что не следует бить в набат и что разумнее сохранять спокойствие. Крестьяне решили, что так может говорить лишь человек, помогающий разбойникам. За ним к тому же числилась еще одна вина: он покупает хлеб на корню. Вместе с другим дворянином, де-Монтессоном, его зятем, Кюро повели для суда в соседнюю деревню. По дороге их били, топтали ногами, плевали в лицо, валяли в грязи. Де-Монтессона расстреляли, а Кюро разорвали на части. Их отрезанными головами забавлялись под звуки скрипок и барабанов (122, т.2).

Во время “великого страха” и особенно к концу его крестьяне не были лишь страдающей стороной. Вооружившись, но нигде не находя мифических разбойников, они обрушились на их предполагаемых покровителей — аристократов. Озлобление против последних особенно усилило несчастье, случившееся в поместье де-Месме. 19 июля, во время народного гулянья в роще, примыкающей к замку, сильнейший взрыв от загоревшегося бочонка с порохом вызвал многочисленные жертвы. Самого владельца не было в замке, а разбор дела обнаружил его невиновность. Но весть об “измене” потрясла всю страну. Стали говорить о зловещем заговоре, о плане устроить Варфоломеевскую ночь для крестьян, и случай в замке де-Месме рассматривали как сигнал для резни (7, т.2).

Столь же упорно распространялись слухи, что король отменил налоги и феодальные повинности. К замкам, поместьям и аббатствам двинулись отряды крестьян, которые отбирали сеньоральные грамоты, громили, жгли и убивали тех, кто был особенно ненавистен.

Наряду со страхом и озлоблением, по стране распространялось чувство совсем иного рода. Различные общины, города и провинции стали объединяться в федерации, движимые стремлением к единению и горячим желанием взаимной помощи и поддержки против разбойников и аристократов. Единение оформлялось великолепными празднествами на лоне природы с торжественными шествиями и клятвами “составить, наконец, одну громадную братскую семью” (71, т.1, с.79).

В годовщину взятия Бастилии, 14 июля 1790 г., все провинциальные федерации слились в одну великую общенациональную. Чтобы подготовить к празднику гигантский амфитеатр на Марсовом поле, триста тысяч добровольцев — депутатов, артистов, монахинь, чернорабочих, женщин высшего круга — “в сладком опьянении общего желания” сделали огромные земляные работы (7, т.4, с.277). Около 500 тыс. восторженных зрителей протянули руки к алтарю отечества и слили свои голоса в общий крик единения, когда Лафайет от имени федератов произнес клятву. Экстаз этого патриотического воодушевления принял, как писал А.Матьез, поистине религиозный характер (71, т.1). Но и он не был свободен от страха.

В последние дни перед праздником Федерации усилились опасения, что изощренное коварство заговорщиков именно к этой дате готовит ужасное истребление. Наиболее “проницательные” утверждали, что в момент торжественной церемонии будут взорваны мины, заложенные под рядом стоящее здание Военного училища. Роялисты думали, что готовится резня дворян и священников. Патриоты, напротив, полагали, что когда все соберутся на Марсовом поле, ничто не помешает шайкам наемных негодяев “переколоть” заранее приготовленными стилетами защитников народного дела (7, т.4). Тревога усилилась до такой степени, что некоторое число парижан покинуло город.

“Великий страх” надолго остался в памяти французских крестьян, и о “годе страха” говорили на Юге даже во второй половине 19 века (28).

Но еще более любопытно его удивительно схожее, хотя и не столь грандиозное повторение во время революции 1848 г. Несколько обширных районов было поражено страхом перед “разбойниками”, вместо которых выступали также “шуаны”, “банды каторжников”, “парижские бунтовщики” и даже просто “рабочие”. Не забывали, впрочем, о заговорах дворян и священников. Образ действий “негодяев” предполагался тот же, что и 60 лет назад: опустошения, грабежи, поджоги. И так же тщетно вооруженные патрули днем и ночью искали их по всем дорогам (106, с.200-254).

IV.3. СЕНТЯБРЬСКИЕ ИЗБИЕНИЯ

К началу сентября 1792 г. военное поражение Франции, падение столицы и гибель революции казались неминуемыми. Хорошо оснащенная и дисциплинированная 80 тыс. армия врага, ведомая опытными полководцами, находилась от Парижа на расстоянии лишь немного превышающем 40 лье. 2 сентября парижане узнали об осаде Вердена — последней крепости на пути в столицу. В газетах писали о роялистах, которые идут вместе с пруссаками, и о массовых казнях, которыми они собираются завершить свою победу. “Париж чувствовал с неумолимым ужасом, что его гибель близка: он трепетал от отчаяния и злобы, ощущая прилив безумной титанической отваги” (7, т.7, с.112).

В полдень 2 сентября ударила сигнальная пушка на Новом мосту, загремел тревожный набат со всех колоколен, загрохотали барабаны. Хватая оружие, парижане поспешно выходили из домов и направлялись на Марсово поле, где проводилась запись ополченцев. Они читали расклеенный на стенах призыв Коммуны сформировать армию в 60 тыс. человек. Эти волонтеры 92 года вскоре совершат чудо: остановят крупную регулярную армию и заставят ее отступать.

Но “под гром пушек и звуки набата боязнь измены все возрастала. Казалось, весь Париж был опутан сетями предательства” (71, т.2, с.34). Особенную тревогу вызывали “подозрительные” — дворяне и священники, находившиеся в тюрьмах. Повсюду говорили, что в них подготовлен заговор и как только вооруженные патриоты двинутся навстречу врагу, по условному сигналу двери раскроются и вырвавшиеся на свободу роялисты овладеют Парижем. В кровавой резне, которая за этим последует, мучительной смерти будут преданы оставленные без защиты семьи патриотов — их жены, дети, старики.

Конечно, мысль, будто несколько сотен дворян и священников, ожидавших своей участи в тюрьмах, могут не только выйти на свободу, но и захватить 600-тысячный город, охваченный революционным подъемом, была совершенно невероятна. После ухода добровольцев в Париже осталось достаточно вооруженных мужчин, чтобы противостоять и большим опасностям.

Но в тот же день 2 сентября, когда со всех концов города добровольцы шли к Марсову полю, неожиданный и единодушный призыв раздался почти одновременно на многих улицах и площадях — призыв к расправе с заключенными в тюрьмах (7, т.7).

Резня началась около 3-х часов дня, когда 5 экипажей с 6 неприсягнувшими священниками в каждом остановила у тюрьмы Аббатства толпа. “Смотрите, — говорили сами конвоиры, — вот сообщники пруссаков! Вот люди, которые вас зарежут, если вы им оставите жизнь, чтобы изменить вам!” (42, т.5, с.150). Священники были убиты ударами шпаг, и кареты въехали в ворота тюрьмы, наполненные трупами. Пощадили лишь аббата Сикара, преподавателя глухонемых, “человека полезного” (7, т.7, с.127).

Затем толпа бросилась в Кармелитский монастырь, где находились 86 священников, не признавших гражданское устройство духовенства. Их спрашивали, согласны ли они принести присягу Конституции и, получив неизменный отказ, выводили в монастырский сад. Большинство было убито выстрелами из ружей, других прикончили ударами сабель, так как “женщины говорили, что первый способ слишком шумный” (7, т.7, с.129). Трупы погрузили на телеги, которые двигались с сидящими на них женщинами и детьми среди толпы, плясавшей и певшей “Марсельезу” (7, т.7; 45, т.2).

С наступлением темноты началась резня в Аббатстве. Она уже получила некоторый официальный статус, поскольку Наблюдательный комитет Коммуны прислал предписание судить от имени народа всех заключенных этой тюрьмы. Импровизированный трибунал возглавил Станислав Майяр, герой всех восстаний. Заключенных приводили в комнату, где сидели судьи, которые в одних случаях ограничивались лишь удостоверением личности, в других — задавали несколько уточняющих вопросов. Тут же выносился приговор, причем в случае осуждения Майяр громко объявлял: “Освободить!” и очередную жертву подталкивали к выходу, где ее ожидала толпа с саблями, пиками, палками и поленьями. Те, кто пытался защитить руками голову от ударов, умирали медленнее. Расправившись с солдатами и офицерами швейцарского полка короля, принялись за гвардейцев, защищавших дворец Тюильри 10 августа. Некоторых подвергли садистическим истязаниям. Кавалерийского полковника де-Сен-Марка неторопливо вели сквозь ряд сабель, удары которых наносились вполсилы, чтобы сохранить жизнь для дальнейших мучений. Последние заключались в том, что жертву пронзили пикой и заставили ползти на коленях, при этом передразнивали ее судорожные движения и смеялись. Когда он не мог уже двигаться, ударами сабель изрубили лицо, руки, туловище и только тогда окончательно добили 6 выстрелами в голову (45, т.2, с.159-160). К 9 часам вечера сотни окровавленных трупов лежали в большой аллее Аббатства.

Но если кто-то признавался невиновным, озлобление мгновенно сменялось умилением и радостью. К нему бросались с поцелуями и словами восторга, поднимали на руки и торжественно несли домой, крича: “Шапки долой! Идет невиновный!” (7, т.7, с.137). Доставив такую необыкновенную личность к месту назначения, провожатые отказывались от вознаграждения.

3 сентября патриотическое возбуждение продолжалось с новой силой. Из Парижа, из других городов и деревень непрерывным потоком двигались к границам ополченцы. Граждане отдавали свои деньги и драгоценности, нередко делились последним, чтобы одеть и вооружить волонтеров. Продолжалась и бойня в тюрьмах.

В тюрьме Ла Форс находились придворные, арестованные после событий 10 августа. Здесь вершили скорый суд члены Совета Коммуны Эбер и Люлье. Результатом двухдневного побоища была груда из 160 окровавленных трупов. И так же как в Аббатстве, бойня время от времени прерывалась сценами братской любви. Матон де ля Варенн назвал “воскресением” свое чудесное избавление от смерти. Он считал себя обреченным, так как уже слышал грозный приговор толпы: “Аристократ, белоручка!” Но когда председатель, рассматривая тюремный список, произнес: “Я не вижу за ним решительно никакой вины”, негодование толпы волшебным образом сменилось приливом нежности. “Лица присутствующих прояснились... меня подхватили под руки и стали уверять, что мне нечего бояться, что я нахожусь под охраной народа. Меня повели по Балетной улице, вдоль которой в три ряда стояли шпалерами люди обоего пола. Все теснились вокруг кареты. Меня то и дело целовали через дверцы” (7, т.7, с.144).

Но тут же и почти в то же время совершилось убийство принцессы Ламбаль. Молодая и замечательно красивая, она пользовалась благосклонностью Марии-Антуанетты, и в их отношениях народное подозрение предполагало порочный сексуальный смысл. Подробности убийства различные источники сообщают по разному. А.Ламартин предполагает, что Эбер и Люлье даже хотели спасти принцессе жизнь, и она, выйдя из трибунала, сумела пройти больше половины страшного коридора, образованного толпой, ожидающей очередной жертвы, когда удары пик, сабель и поленьев обрушились на нее (45, т.2). С трупа сорвали одежду и подвергли его обезображиванию. По С.Лумис, еще бьющееся сердце было вырвано из тела, руки и ноги отрублены, а торс подвергнут таким издевательствам, которые описывают лишь с помощью медицинской латыни (149, с.82). Все это сопровождали “возмутительные по распутству сцены” (32, с.46). Достоверно, что отделенную голову принцессы носили к Тамплю, чтобы показать королевской чете, а также под окнами Пале-Рояль, где заставили смотреть на нее герцога Орлеанского.

Убийство принцессы Ламбаль изменило настроение судей, палачей и зрителей. Многие заключенные были освобождены и в их числе молочный брат королевы австриец Вебер. Этого убежденного врага революции заставили произнести клятву верности нации и свободе, после чего радость толпы не знала границ. Бурные рукоплескания не смолкали на всем его пути, и женщины остановили провожатых, которые плохо выбирали дорогу для этого одетого в белые шелковые чулки добродетельного человека: “Осторожно! Вы ведете его в лужу!” (7, т.7, с.148).

3 и 4 сентября убийства продолжались в других тюрьмах. После резни в Шателе и Консьержери гора из 575 трупов образовалась на мосту Биржи. Ночью группы детей зажигали здесь светильники и танцевали “Карманьолу” (45, т.2).

В это время Анрио с отрядом в 20-30 человек ворвался в семинарию Сен-Фирмен, где содержались 92 священника. Их ловили в коридорах и кельях и выбрасывали из окон на подставленные острия штыков, пик и вертелов. Женщины добивали жертвы ударами поленьев и тащили трупы в ручьи (45, т.2).

Затем настала очередь Бисетра. Его обитатели являли собой пестрое смешение уголовных преступников, нищих, бродяг и психически больных. Ни одного заключенного по политическим мотивам здесь не было. Около 200 человек во главе с Анрио, взломав двери тюрьмы, учинили резню, продолжавшуюся почти 5 дней и ночей.

В Сальпетриере находились женщины — воровки, проститутки, нищенки, психически больные, а также дети-сироты. Зарезав самых старых, толпа принялась за остальных, насилуя вперемежку мертвых и живых. В спальне сиротского отделения растлили малолетних девочек, а некоторых 10-12-летнего возраста увели с собой для продолжения надругательства (45, т.2; 86).

Желая, чтобы провинции последовали примеру Парижа, Коммуна разослала обращение, в котором рассказывала об уничтожении кровожадных заговорщиков в тюрьмах — акте правосудия, необходимом, чтобы сдержать “легионы предателей” (127, с.172-173). Но провинции вовсе не ожидали побуждений из Парижа. Повсюду, где проходили волонтеры, выступившие к границам, вспыхивала резня. В Реймсе убийства происходили 3 сентября, в Мо — 4, в Орне — с 3 по 6, в Кане — 7, в Лине — 9, в Витто — 12.

Расправами в Реймсе руководил ткач Армонвиль, избранный вскоре в Конвент. Для неприсягнувших священников разожгли костер и в течение двух дней бросали в него жертвы, разыскиваемые повсюду в городе. Одного молодого человека заставили носить дрова, чтобы сжечь тело его дяди-свя­щенника. Подготовили список лиц, подлежащих уничтожению, и ткач Лоран внес в него имя купца, отказавшего ему в кредите. Купец принес жалобу Армонвилю. Последний вычеркнул купца и заменил его ткачом, которого тут же схватили и бросили в костер при общем смехе его сообщников” (45, т.2).

В Лионе вначале убили находившихся в заключении офицеров, затем толпа учинила резню в гражданских тюрьмах. Отрубленные части тела были прибиты к деревьям  гулянья Белькур (45, т.2).

В Орлеанской тюрьме содержались высшие государственные чиновники, генералы, епископы, судьи. Патриоты давно уже требовали их наказания, но Верховный суд медлил, находя улики недостаточными. Теперь из Парижа отправился отряд, чтобы доставить заключенных в столицу. 9 сентября 7 экипажей с 8 заключенными в каждом прибыли в Версаль. Здесь на глазах у охраны они были перебиты в течение часа. Отрубленные головы “прогуливали” на пиках по улицам, заполненным народом. Церковный староста Фолио носил по кофейням окровавленное сердце герцога де-Бриссака, начальника королевской охраны, а лесной сторож Гюртван — половые органы, вырванные из трупа министра де-Лессара. Дети кормили на улицах собак человеческим мясом (45, т.2).

Альбер Матьез писал: “Патриотизм, новое божество, требовал человеческих жертв так же, как и старые боги” (71, т.2, с.39). И среди этих жертв были первые жрецы просвещения и свободы. Когда герцог Ларошфуко, арестованный в Форже, был убит по дороге в Париж ударом булыжника, друзья Революции в Европе пережили потрясение (45, т.2).

Избиения повсеместно происходили на глазах многочисленных зрителей, которые воспринимали происходящее с удовлетворением и радостью. Мнение о законном возмездии заговорщикам, приведшим отечество на край пропасти, разделялось большинством приверженцев Революции. Г-жа Жюльен сообщала 2 сентября в частном письме: “Народ восстал, ужасный в своем бешенстве, и мстит за преступления трехлетних измен. Воинственный пыл, охвативших всех парижан, производит впечатление какого-то чуда. Отцы семейства, буржуа, войска, санкюлоты — все отправляются на фронт. Народ сказал: мы оставляем дома женщин и детей среди врагов, очистим землю свободы” (71, т.2, с.36).

Позже выяснилось, что убивали вовсе не одних только неприсягнувших священников и аристократов, но также уголовных преступников, женщин, детей. Из 9 парижских тюрем, где происходили избиения, в 4-х вовсе не было арестованных по политическим мотивам. По обобщенным данным погибло от 1090 до 1395 человек. Из этого числа лишь от 353 до 392 могут быть отнесены к политическим.

Обычно вспоминают о “чудовищах”, порожденных сентябрьской резней, таких как мясник Аллегр и негр Делорм, убивавших ради удовольствия. Последнему приписывают неутомимую резню в течение 3-х суток, когда от его рук пало более 200 человек (7, т.7; 45). Несомненно, однако, что творившие расправу в тюрьмах не были бродягами, каторжниками и ворами. Это были люди, взявшие в руки оружие, чтобы защитить Париж от наступающей прусской армии.

Запоздалая реакция жалости и отвращения к кровопролитию широко распространилась в народе уже во второй половине сентября. Стали искать виновников случившегося. Жирондисты обвиняли Коммуну и ее сторонников. Последние оправдывали события как законное продолжение революции 10 августа. Спор продолжили историки. Для многих из них резня казалась подготовленной или даже тщательно спланированной Коммуной, причем главным вдохновителем считали Марата (45; 54; 149). Сторонники такого мнения напоминают, что незадолго до начала резни “Друг народа” призывал отправиться в тюрьмы и перерезать заговорщиков. Сохранившиеся протоколы некоторых секций доказывают официально принятое постановление о расправе, так же как и официальный циркуляр Наблюдательного комитета Коммуны о суде над заключенными. Однако эти документы либо совпадали с событиями, либо следовали за ними, и нет фактических доказательств заранее спланированной акции. Даже плата, которую получили некоторые участники событий от Коммуны, если это не плата за уборку трупов и очищение мостовых от крови, была, по-видимому, обещана в разгар резни.

Известно, что настроение, из которого родился взрыв 2 сентября, складывалось в течение нескольких недель. Особенно способствовали его нарастанию непрерывные траурные процессии жертв 10 августа, в которых скорбь усиливала ненависть к предполагаемым виновникам несчастья.

IV.4. ОТ ХАОСА К СТРУКТУРЕ

Прежде, чем начаться на площадях, революция совершилась в умах — такова важная истина, установленная историками. Исчезли психологические путы, удерживавшие дворян, промышленников, священников, торговцев, санкюлотов и крестьян на их традиционных местах, которые предписывали освященные веками формы поведения. Виднейшие аристократы осмеливались публично возражать королю, ясно выразившему свое желание ввести дополнительные налоги. В салонах либеральные дворяне и образованные буржуа с воодушевлением говорили о свободе и равенстве. Простолюдины, еще недавно казавшиеся покорными и тупыми, теперь держались свободно и независимо, отвечали громко и дерзко.

То, что Томас Карлейль писал об армейской дисциплине, которая “всегда представляет некоторого рода чудо”, относится, по-видимому, ко всему обществу: “Мы называем дисциплину некоторого рода чудом; в самом деле, разве не чудо, что один человек распоряжается сотнями тысяч? Каждый в отдельности, лично, быть может, не любит и не боится его, и все же должен повиноваться ему, идти туда или сюда, маршировать или останавливаться, убивать других или давать убивать себя, как будто слово командира представляет, в буквальном смысле, магическое слово. Но что, если это магическое слово будет забыто и чары его разрушатся?” (35, с.243-244). Тогда и только тогда произойдет великое событие, известное как Французская революция 1789 г. Старые законы одновременно и повсеместно потеряют силу, исчезнет полиция, остановятся суды, оробеют налоговые инспектора. Крестьяне откажутся от феодальных повинностей, горожане разрушат таможенные заставы.

Учредительное собрание издает новые законы; департаменты, округа и муниципалитеты выбирают новых должностных лиц. Но вследствие разрушения “магии” новые постановления вызывают не больше почтения, чем старые. Каждый из 40 тыс. муниципалитетов считает себя суверенным толкователем законов, которые принимаются или оспариваются в зависимости от их предполагаемого действия в пользу или во вред народу. Ни король, ни министры не имеют влияния на провинциальные власти. Муниципалитеты не видят надобности исполнять распоряжения округов, округа — департаментов.

Тетки короля отправляются в Рим на богослужение. Разрешение получено, паспорта подписаны министрами. Но городское управление Арне-ле-Дюк задерживает родственниц конституционного монарха и они остаются под домашним арестом, несмотря на распоряжение округа, затем департамента и, наконец, декрет Национального собрания. Город посылает двух делегатов в Париж, чтобы разъяснить законодателям пагубность выезда королевских теток (122, т.2).

Каждый из 60 округов Парижа не только считает себя суверенным в пределах своей территории, но и смело вмешивается в действия центральных властей. Один перехватывает правительственную корреспонденцию, чтобы обнаружить губительные для народа замыслы; другой (округ Дантона) захватывает воз серебра, предназначенный для Лемежского монетного двора, ибо полагает, что деньги правильнее чеканить в столице (54, т.1).

В июне 1791 г. французское правительство отправляет в Швейцарию 80 тыс. экю в уплату долга. Транспорт отбывает из столицы в назначенное время, по известному маршруту и с необходимыми документами. Но в Бар-сюр-Об его задерживают на месяц и отпускают только после декрета Национального собрания. В Бельфоре, где бдительность властей ничуть не меньше, чем в Бар-сюр-Об, транспорт вновь останавливают. Вмешательство властей Нижнего Рейна ни к чему не приводит, посланному в Бельфор комиссару едва удается выбраться живым. Только генерал Люкнер с помощью вооруженной силы сообщает транспорту дальнейшее движение и, с опозданием на 5 месяцев, он, наконец, пересекает границу (122, т.2).

Принятие Конституции 1791 г. мало что меняет. Муниципалитеты и округа по-прежнему остаются небольшими самостоятельными республиками. Но их власти могут действовать только в соответствии с настроением клубов, национальной гвардии, толпы. Никто не решается требовать уплаты налогов. Браконьеры смело хозяйничают в лесах. Во время продовольственных волнений жители департаментов, где урожай хлеба обилен, препятствуют его вывозу в другие департаменты. Даже решительный Конвент повсюду встречает препятствия.

Сен-Жюст говорил: “В том состоянии анархии, в котором мы пребываем, человек, словно вернувшийся в состояние дикости, не признает более узды закона, не знает судей, а все идеи правосудия порождают насилие и преступление ввиду отсутствия гарантий: все изолированные воли не обязывают ни одну из них...” (28, т.3, с.431).

После установления республики первыми проводниками ее единства стали комиссары Конвента. Они руководили рекрутскими наборами, реквизировали продовольствие, предавали суду мятежников, смещали местные власти и назначали другие. Но, обладая огромной властью, комиссары отнюдь не погасили конфликты и борьбу между различными группами. Они сами вмешивались в эту борьбу, производя опустошения в рядах и той, и другой стороны. “Доносы, отрешения от должностей, аресты, чистки самого разнообразного характера следовали одни за другими с удивительной быстротой”, — писал А.Матьез (71, т.3, с.137). Многие комиссары находились между собой во враждебных отношениях. Комитет общественного спасения получал множество писем, где они разоблачали ошибочные или даже контрреволюционные действия друг друга. Комиссары Конвента были слишком независимы, слишком самовластны, слишком мало расположены служить простыми исполнительными орудиями правительства.

Но ко времени уничтожения оппозиционных партий вполне сложилась новая бюрократия, заполнившая военные бюро, революционные комитеты, различные комиссии и управления, даже Якобинский клуб. Эти молодые люди, только что вступившие в жизнь, придерживались весьма радикальных мнений, но, как заметил А.Матьез, они были озабочены своей карьерой едва ли не больше, чем судьбами Революции (71, т.3). Они сделались скелетом нового республиканского режима, который заменил прежнюю секционную вольницу. Последняя получила сильный удар еще осенью 1793 г. 9 сентября Конвент принял предложение Дантона, по которому общие собрания секций предписывалось проводить 2 раза в неделю, с 5 до 10 вечера. Для санкюлотов предусматривалось вознаграждение в 40 су за участие в каждом заседании.

Столкнулись две концепции, писал историк А.Собуль. Концепцию санкюлотов выражал вождь “бешеных” Варле: Народ — высшая власть в республике, он собирается где и когда пожелает, не нуждаясь для этого в денежном пособии от своих уполномоченных и сохраняя постоянное право контроля за ними. Комитеты, единые в этом случае с дантонистами, несмотря на ежедневное восхваление народа и его заслуг, отстаивали парламентскую концепцию, стремясь не только избавиться от опасного вмешательства масс в государственные дела, но и установить контроль над народными организациями (107).

Поскольку фетишизация понятия народ достигла такой степени, что невозможно было и подумать о сознательном ограничении его прав, на помощь якобинцам, начавшим травлю секционных обществ, пришло аномальное мышление. “Лойялизм, федерализм и кое-что худшее гнездятся во всех этих обществах...”, — заявил Симонд. И это было лишь частное проявление ужасной инфекции, поразившей Республику. Ее проявления оратор рисовал с почти клинической определенностью: после смерти короля из его трупа вышла масса ядовитых насекомых, достаточно умных для того, чтобы не пытаться поднять восстание, но знающих, что “между монархией и чистой республикой есть множество возможностей терзать политический организм и отравлять его существование тонким ядом, причиняющим постоянные конвульсии и подготовляющим его гибель” (78, с.45). Генц уверял, что Питт при помощи своих агентов развратил народные общества. Варле арестовали, обвинив в произнесении контрреволюционных речей.

После разгрома партий Комитетам оставалось лишь укреплять новую структуру власти, принятую еще Учредительным законом 14 фримера (4 декабря 1793 г.). Этот закон, введенный как нечто будничное, производил переворот не менее глубокий, чем первая революционная Конституция 1791 года, но только в обратном направлении. Местные органы управления, повсюду избиравшиеся, лишались реальной власти. Лица, назначаемые правительством, так называемые национальные агенты, должны были “следить за установленными законами и доносить о небрежности при их исполнении”. Всем чиновникам и агентам на всех уровнях строго запрещалось превышать свои полномочия или же браться за выполнение тех обязанностей, которые им не доверены. Всем властям категорически запрещались любые организационные нововведения, в том числе объединенные собрания с другими властями или даже посылка к ним комиссаров. “Все сношения между всеми общественными чиновниками могут происходить только в письменной форме”, — гласил закон. Гражданам, входящим в состав выбранных народными обществами комитетов и комиссий, а также местных вооруженных отрядов, предписывалось “...под страхом осуждения в качестве нарушителей закона разойтись в течение 24 часов со дня издания настоящего декрета” (127, с. 337-340).

Парижская Коммуна, долго составлявшая конкуренцию центральным властям, лишилась всякого влияния. Арестованного мэра Паша и казненного прокурора Шометта Комитет общественного спасения без всяких выборов заместил своими агентами. Так робеспьеристы осуществили настойчивое требование их непримиримых противников-жирондистов — уничтожили преобладающее влияние столицы на Революцию. Оставалось только избавиться от нарушающего новую субординацию института комиссаров Конвента, обладавших чрезмерной властью и инициативой, заместив их послушными агентами правительства.

Так сформировалась якобинская диктатура или диктатура Комитета общественного спасения. К этому времени, после казни всех оппозиционеров, Конвент, величие которого, по выражению историка, казалось издали более грандиозным, чем величие республиканского сената в древнем Риме, вблизи представлял жалкое зрелище. Охваченные страхом, депутаты “хлынули к вершине Горы, на правой стороне не осталось никого” (122, т.4, с.113). Боясь шпионов, наблюдавших за взглядами, жестами, разговорами, выбираемыми местами, некоторые пересаживались во время заседания по несколько раз. Шумные дискуссии, драматические столкновения противоборствующих сил, ораторские поединки, вспыхивавшие ра­ньше на каждом шагу, сменились оцепенением и подавленностью. Трибуна опустела, “но если член Комитета выходит на трибуну, его встречают громом рукоплесканий раньше, чем известно, что он скажет” (95, с.23). Декреты принимаются почти без обсуждений. Чтобы заполнить время, подолгу зачитывают корреспонденцию и победные сводки с фронтов. Депутаты встречают последние хоровым исполнением революционной песни “Карманьола”.

В парижских кварталах, где зарождались все движения и восстания, после учреждения якобинской диктатуры сохранялась лишь видимость прежней жизни. Секционные собрания превратились в пустую формальность. Здесь зачитывали вслух Декларацию прав, наиболее важные речи членов правительства, “а иногда выслушивались заученные наизусть приветствия детворы” (34, с.41).

Ничто теперь не мешало правительству указать рабочим и ремесленникам на место, отведенное им в новой системе. Пока робеспьеристы не подчинили себе Коммуну, она всячески оттягивала введение твердой заработной платы, поскольку реальный заработок рабочих уже значительно превысил “максимум”, установленный законом. Теперь утвердили новые ставки, которые, как видно из таблицы, приведенной А.Собулем, весьма существенно сокращали плату рабочим, по отдельным специальностям — наполовину и более (106, с.104-105). В этом же исследовании упоминается доклад Полицейского бюро о рабочих фаянсового производства, которые грозили прекратить работу, если им не увеличат заработную плату. На полях доклада — грозная резолюция Сен-Жюста: “Переслать общественному обвинителю при Революционном трибунале” (106, с.102).

После казни левых, а затем “снисходительных” исчезли, без всяких официальных постановлений о печати, не только оппозиционные, но и сколько-нибудь независимые издания. Оставшиеся в обращении газеты выходили при попечительстве и материальной помощи правительства. “В театрах разыгрывались только патриотические пьесы, одобренные цензурой” (71, т.3, с.160). Прежние импульсивные уличные движения трансформировались в официальные торжественные празднества, “в которых каждое движение заранее регламентировалось комиссарами” (95, с.19).

Быстро рождалась жесткая общественная структура, единственная теперь опора Комитетов. “Новая террористическая бюрократия завладела всеми местами”, — писал А.Матьез (71, т.3, с.159).

Но падение робеспьеристов, которым было отпущено неполных 4 месяца безраздельной власти, задержало созревание новой структуры. Сцепление всех ее звеньев вновь ослабело, и только к 1808-1810 г. Наполеон полностью завершил работу, начатую Робеспьером.

Жесткое и стабильное государственное устройство прочно сковало общественный организм, ограничив до минимума произвольные движения всех его членов. Французы получили давно ожидаемые блага такого устройства: внутренний мир, административный порядок, обычное (вместо чрезвычайного) правосудие, деятельную полицию, относительную безопасность личности и собственности, охрану дорог и ремонт общественных зданий, систему образования и правильное взимание налогов. Последние распространялись на всех без изъятия и составляли лишь около четверти чистого дохода, тогда как до Революции третье сословие платило королю, дворянам и священникам три четверти и более своего дохода.

Наполеон создал бюрократическую централизацию, которая надолго пережила его падение (122, т.5). Выборность исчезла как ненужная фикция. Все ответственные чиновники назначались правительством. Цензура “с нелепой и зловещей ненавистью” уничтожала “не только мысли, но и намеки, оговорки, мнимые призывы к размышлениям и сравнениям...” (122, т.5, с.295). В театральных постановках полиция не только вычеркивала куски из современных авторов, но и смело калечила Корнеля и Расина.

Император, милостиво награждая академиков, запретил им заниматься “общественными и моральными” науками. Он возложил на министра внутренних дел заботы о процветании литературы. Он говорил, что никто, кроме него самого, не будет думать об общественных делах, которые являются одновременно его личными делами. И все это сопровождалось постоянным хором, который совсем недавно славил свободу и Республику, а теперь с таким же энтузиазмом пел осанну императору. Историк писал: “Официальные крики одобрения всех установлений и властей государства еще усиливают единственный, вечный триумфальный, льстивый гимн, который, благодаря своей настойчивости, своему единодушию, своей звучности, должен оглушать умы, притуплять души и извращать все суждения” (122, т.5, с.296).

IV.5. ОБСУЖДЕНИЕ

В.М.Бехтерев различает следующие виды массового объединения людей: 1. толпа — скопление лиц, вызываемое каким-либо временным поводом, 2. пассивное собрание с определенной целью — публика на концертах, лекциях, литературных вечерах, в храмах и т.п., 3. собрания людей с целью принятия согласованных решений, заключений, резолюций — парламенты, соборы, конгрессы, съезды и т.д., 4. коллективы с установленной деятельностью — фабрики, акционерные общества, артели и пр. (6).

Толпу отличают от прочих видов массового объединения людей по 2-м главным признакам: расстоянию между индивидуумами, достаточно близкому для физического контакта, и отсутствию сколько-нибудь определенной структуры, организации. Для образования толпы необходимо, чтобы достаточное количество людей находились вблизи событий, возбуждающих общий интерес. Оба главных признака подвержены количественным вариациям, так что между толпами и прочими массовыми человеческими объединениями существует лишь количественная разница.

Если толпа перед домом Ревельона и толпы крестьян, спасающихся от мнимых разбойников во время “великого страха”, были практически бесструктурны, то при сентябрьской резне заметна зачаточная степень организации: подобие судов, выносящих приговоры, главари импровизированных отрядов, по призывам которых последние переходят из одной тюрьмы в другую. Клубы и секции являли собой следующую градацию. Их ежедневные многочасовые собрания создавали весьма близкий физический контакт, но заседания были организованы определеннее: назначалось время, избирался председатель, ораторы сменяли друг друга в относительном порядке. В Конвенте уже и сам состав участников был заранее строго определен, и решения оформлялись предусмотренным образом, и различные виды интеллектуальной работы передавались специально созданным органам — комитетам. В армии организация человеческой массы доведена до максимальной степени определенности: место каждого жестко регламентировано и определяет ограниченный круг поведенческих реакций. Но огромное скопление людей и тесный физический контакт между ними создают в некоторых обстоятельствах возможность проявления качеств толпы. Организация человеческой массы проявляется во временной стабилизации, дифференциации на различные подразделения и должности, уточнения целей и порядка действия, появления традиций, обычаев, установленных правил (151). Типичные толпы непостоянны, текучи, эфемерны, поскольку всякое объединение человеческих существ склонно эволюционировать в направлении создания более или менее упорядоченной структуры. Справедливо и обратное: на месте разрушенной структуры старой французской монархии родилось множество образований, более близких к типичной толпе, чем прежние. Если признать свойство толпы количественной характеристикой, то нация обладала теперь им в большей степени, чем при Людовике XVI  и Наполеоне I. И проявления этого обнаружились с несомненностью.

Среди различных теоретических подходов, стремящихся объяснить коллективное поведение (от Le Bon до Smelser), новые не обладают явным преимуществом, хотя и отличаются более изощренной терминологией.

Поведение человеческой массы, толпы в особенности, существенным образом зависит от характерного для нее явления — выраженного усиления, экзальтации эмоций (151). С самого начала Революции во всех ее движениях заметны проявления страха, который кажется порождением то предполагаемой нехватки хлеба, то нашествия мифических разбойников, то вполне реального приближения прусской армии к Парижу, то козней аристократов, якобы минирующих общественные здания, то заговоров “подозрительных” в тюрьмах. Временами ограниченный и менее интенсивный, временами панический и распространяющийся подобно эпидемии, страх всегда отыскивал объяснения своему существованию — то вполне правдоподобные, то аномальные, связанные с феноменом маскарада. Нередко случалось, что страх двигал толпами, в то время как сознание предлагало свои изменчивые объяснения.

И все же неоправданным упрощением кажется мнение Кабанеса и Л.Насса, что “история всех войн и революций — это история панических страхов толпы” (32, с.6). Даже в эмоциональной области господство страха не было безраздельным. Рядом и в тесной связи с ним почти всегда проявлялся гнев. Последний примешивался к “великому страху” и стал вполне определенным к концу этого периода. Чувства злобы и гнева, составляющие эмоциональную основу агрессивного поведения, преобладали во время сентябрьских избиений. Движение федерации побуждалось эмоцией совершенно другой модальности, которая на высоте своего проявления может быть определена как восторг, экстаз.

Три основные эмоции — страха, гнева и экстаза — владели революционными толпами. И хотя в различные годы одна из них могла преобладать над другими, это соотношение всегда оставалось чрезвычайно изменчивым. Явно второстепенные, незначительные, даже ничтожные обстоятельства меняли модальность аффектов — признак, вполне соответствующий клиническому понятию эмоциональная лябильность. В этой главе уже приводились примеры поразительных колебаний основного аффекта в период сентябрьских убийств. Злоба мгновенно сменялась умилением и восторгом, как только кто-нибудь (даже отъявленный роялист) признавался невиновным. Более ранний, но весьма показательный эпизод произошел во время событий 5-6 октября 1789 г. Огромная толпа, состоявшая большей частью из женщин, двигалась из Парижа в Версаль, полная ненависти и злобы к Марии-Антуанетте. Ее, предполагаемую виновницу народных бед и прежде всего недостатка хлеба, собирались “удавить”, “выпустить кишки и наделать из них кокард”; одна женщина клялась вернуться с головой королевы на пике. Когда Мария-Антуанетта показалась на балконе с детьми, раздался возмущенный крик толпы: “Не нужно детей!”, так как последние, видимо, мешали расправе. Но вот Лафайет, выйдя на балкон, почтительно поцеловал руку королевы, озаряя ее блеском своей популярности. Настроение толпы мгновенно переменилось, умиление и восторг охватили только что озлобленных людей, которые принялись обнимать друг друга. Две враждебные вооруженные силы — гренадеры национальной гвардии и королевские гвардейцы — в знак новой дружбы обменялись шапками. Одна работница уверяла, будто слышала собственными ушами, как Лафайет обещал от имени королевы, что “она будет любить свой народ и будет связана с ним, как Христос с церковью” (122, т.2, с.80). Кстати, подобные обманы восприятия, рождающиеся на высоте аффекта, встречались весьма нередко. Во время “великого страха” жители деревень и городков, охваченных паникой, слышали топот движущихся разбойников, звуки стрельбы, видели приближающиеся орды. Такие аффектогенные иллюзии питали многие рассказы очевидцев.

Исследователи, стремившиеся понять поведение толпы, всегда отмечали важное ее свойство, хотя описывали его под разными названиями: внушаемость, психическая заразительность, контагиозность, патологическое подражание, гипнотическое воздействие и т.д. По А.Вигору и Жукелье, все проявления психической активности являются в определенных условиях заразительными. От индивидуума к индивидууму передаются двигательные акты, эмоции, идеи — если они эмоционально окрашены. Мощное влияние такой “заразы” подавляет всякую сознательную личность (18). Многие отмечают снижение интеллектуального уровня при объединении людей в большие массы.

Мак-Дугал описывает прямую передачу эмоций в толпе как присущий живым существам симпатический отклик. Аффективный заряд каждого многократно усиливается действием взаимной индукции (15). Масса внушает составляющим ее лицам впечатление сокрушительной мощи.

“В суггестиях, правящих миром, решающим моментом являются аффекты как тех, кто внушает, так и тех, кому внушают”, — писал Е.Блейлер (8, с.60).

Само внушение обладает, по-видимому, глубоким биологическим смыслом, так как создание в большой массе существ единого чувства обеспечивает единство действия. По В.М.Бехтереву, “закон подражания” имеет филогенетические корни. Когда одно животное находит пищу и бросается к ней или видит опасность и убегает от нее, другие делают то же, и это чрезвычайно важно для сохранения вида (6).

В толпе уже одна численность внушающих усиливает внушение. Мнение, разделяемое многими, воспринимается как более надежное.

В классических экспериментах С.Аша по влиянию группового внушения на восприятие, в группе из 6-7 человек показывали линии, из которых одна была явно короче другой. Перед тем, как должен был войти следующий испытуемый, экспериментатор просил, чтобы все присутствующие, вопреки очевидности, настаивали на обратном. После более или менее длительного периода возражений и колебаний вошедший соглашался — первая линия длиннее второй. Если испытуемых предварительно знакомили и сообщали им, что проводится соревнование с другими группами и победители будут награждаться (опыты Дойч и Герард), результат был еще более разителен: общее мнение, опять же вопреки истине, принималось почти всегда немедленно (137а;13).

Не только на восприятие, но и на весьма сложный комплекс эмоциональных и вегетативных реакций существенным образом влияет внушение. М.Франкенхойзер давала испытуемым либо розовую, либо белую капсулу. Первая якобы содержала возбуждающий препарат, а вторая — снотворный. В действительности капсулы содержали нейтральное вещество (плацебо), в данном случае — натуральный мел. Мнимые препараты подействовали совершенно явным, но противоположным образом. После “снотворного” субъективное ощущение бодрствования уменьшилось, по­явилось чувство вялости, заторможенности. Скорость реакции (уста­новленная по тестам) уменьшилась, снизилось артериальное давление, реже стал пульс. Прием “возбуждающего” средства увеличил ощущение бодрости, возросла скорость реакции, незначительно увеличились частота пульса и артериальное давление (126).

Большое количество сигналов общего настроения притекает к индивидууму, находящемуся в толпе, со всех сторон, в то время как носители критического отношения либо отсутствуют, либо быстро подавляются. Такое положение неминуемо порождает ослабление или даже исчезновение чувства личной ответственности, устраняет сдерживающие начала интеллектуального и этического характера. Масса, в которой подавляются все тонкие и индивидуальные различия, приводится в движение лишь сильными и элементарными побуждениями (8).

Понятие о психической заразительности применяют не только для объяснения внезапных движений толпы, но и возникновения так называемых психических эпидемий. Клинический подход основан на изучении индуцированных психозов, когда одна и та же форма и фабула бреда обнаруживается у двух, реже — трех или большего числа близких людей, один из которых является психически больным, а другие — жертвами заразительности болезненных проявлений. Передаче бреда содействует высокий моральный и интеллектуальный авторитет больного, так же как зависимое положение, юный возраст, интеллектуальная недостаточность и женский пол подвергшегося патологическому влиянию. Непременным условием заразительности является правдоподобность бреда, которая создается логической его связностью, красноречивой и последовательной аргументацией. При этом исходные факты часто относятся к таким событиям прошлого, которые невозможно проверить, либо к будущим событиям, приход которых предрекается.

Эпидемическое распространение бредовой идеи и вспышка массового психоза возможны лишь при отражении ею эмоций и устремлений, объединяющих большие массы людей (135). При развитии такой эпидемии, по В.Гельпаху, выделяется очаг, которым является психически больной, и жертвы, вовлекающиеся, главным образом, с помощью механизма внушения. Когда среди подвергшихся влиянию оказываются другие больные и различного рода психопатические личности, они сами становятся вторичными очагами (24).

Большие психические эпидемии известны скорее по сохранившимся историческим свидетельствам, чем клиническим исследованиям. Время их широкого распространения — переходная эпоха с 13-14 по 17 век, хотя отдельные вспышки происходили и позже. Одна из таких хорошо известных эпидемий, получившая название пляска святого Витта, зародилась в Европе около 1374 г., захватила большие области и просуществовала с перерывами три столетия (119). В 16 веке типичными были психические эпидемии одержимости бесами и эпидемии ликантропии (когда больные считали себя обратившимися в диких зверей и соответственно вели себя) (18).

Начиная с 16 века во многих губерниях России распространилось кликушество, весьма напоминающее демономанию (бесоодержимость) средних веков. Этот, по В.М.Бехтереву, истерический невроз проявлялся драматическими припадками, во время которых кликуши обычно падают, кривляются, катаются по полу, извиваются и одновременно “кричат на голоса” (отсюда название), выкрикивая имена лиц, их “испортивших” — предполагаемых ведьм и колдунов, а иногда говорят голосом вселившегося в них беса (5).

Давно замечены и повторяются вплоть до нашего времени психические эпидемии, протекающие как бы по одному и тому же сценарию: какая-либо религиозная группа под мощным влиянием своего пастыря (пророка, апостола) проникается убеждением в скором конце света. Люди бросают работу, продают или раздаривают имущество и собираются в назначенном месте в ожидании предсказанного часа. Когда этот ожидаемый со страхом и вожделением день проходит спокойно, вера не терпит никакого урона. Всегда находятся необходимые объяснения: в вычисления вкралась ошибка; Господь внял молитвам праведников и отложил светопреставление и т.п.

В.М.Бехтереву удалось провести подробное клиническое обследование виновника одной из психических эпидемий Кондрата Малеванного. Этот несомненно больной человек вероятнее всего страдал, по современным представлениям, параноидной шизофренией с обильными и разнообразными галлюцинациями и бредовыми идеями религиозного содержания. Вслед за ним его приверженцы — малеванцы — испытывали слуховые и зрительные галлюцинации: слышали повеления Бога, шепот святого духа, видели небожителей, звезды необычайных цветов и яркости. Но особенное распространение получили обонятельные галлюцинации: во время своих радений малеванцы ощущали неземной, божественный запах и страстно обнюхивали все вокруг, ища его источник. Сектанты поклонялись Кондрату Малеванному как Истинному Богу и Спасителю мира (5). Психические расстройства у этих здоровых прежде людей, несомненно, были результатом “заражения”, о чем говорит поразительное сходство болезненных проявлений у сектантов с картиной болезни Малеванного.

Описаны также и другие психические эпидемии конца 19 в. — начала 20 в., вызванные бредовыми религиозными идеями несомненных больных, окруженных малограмотным и физически нездоровым населением (5).

Если не считать кружка Катерины Тео, “пророчицы” (впрочем, весьма немногочисленного), во время Французской революции 1789 г. не было столь грубых проявлений массовых расстройств психики, но некоторые исследователи все же подозревают роковое влияние психических больных на действия толп. Вигору и Жукелье соглашаются с мнением Сигала, что в перипетиях революций и бунтов всегда замечается большое число “сумасшедших”, не только потому, что они стремятся принять участие в событиях, но также и потому, что общественные бури вызывают психические расстройства у тех, кто к ним предрасположен (18).

По Г.Лебону, революционные толпы составляются из криминальных элементов, дегенератов и лиц с деструктивными инстинктами, реагирующих на призывы своих лидеров (146). Полагают даже, и именно на примере Французской революции, что” бесноватые, эпилептики, юродивые, галлюцинаты имеют большую власть над толпой” (105, с.11). Мнения, перечисленные выше, являются не только дилетантскими, но и определенно противоречат фактическим данным (часть из которых уже приводилась).

Ж.Рюде предпринял специальное исследование толп в период Великой Французской революции на основании исторических документов, в частности, полицейских протоколов. Ремесленники, мастера, рабочие, лавочники и мелкие торговцы были главными участниками массовых сцен. Анатомия различных толп несколько различалась: среди штурмовавших Бастилию и разрушавших таможни было некоторое число буржуа и даже аристократов; в походе на Версаль 5-6 октября принимало участие много торговок; во время сентябрьской резни, кроме ремесленников и лавочников, активно действовали солдаты и жандармы. Ничто не указывает на большое участие в событиях бродяг, воров, нищих, криминальных элементов. Нигде не упоминают о психических больных, которые руководили бы толпами или хотя бы выделялись своей активностью (157).

Для Кабанеса и Л.Насса, авторов книги “Революционный невроз”, эта проблема представляла, конечно, специальный интерес. Из вождей Революции только Марат отнесен ими к психически больным с бредом преследования и высказано сожаление, что Революция приняла его всерьез. Робеспьер, этот, по их мнению, нервный и желчный утопист, был лишь больше других охвачен поветрием революционного “невроза” (и в этом случае сами авторы помещают это слово в кавычки). В общей зараженной неврозом массе авторы выделяют изуверов и фанатиков, описание которых свидетельствует о действительной психической болезни (32).

Сюзетта Лабрус с отроческого возраста страстно любила Христа, но не совсем христианской любовью. Она подолгу смотрела на его изображение, и ей казалось, что Христос не остается безучастным: он отвечает взглядом на взгляд и вздохом на вздох. Она часто думала о самоубийстве, была весьма усердна в умерщвлении плоти. Она с радостью приняла Революцию и начала проповедь новой, очищенной религии. Сюзетта Лабрус задумала убедить папу отказаться от официального католицизма, этого извращенного христианства, для чего отправилась в Рим. Здесь ее признали психически больной и подвергли изоляции.

Катерина Тео, “пророчица”, о которой уже упоминалось, так как она оказалась связанной с судьбой Робеспьера, страдала галлюцинациями. Она слышала голоса, называющие ее пресвятой Девой-Богородицей, сообщающие о скором возвращении Иисуса на землю, о ее собственной великой миссии — принять Бога-Сына. Она распространяла благую весть о скором наступлении божьего царства на земле.

Олимпия де-Гуж, писательница, несомненно страдала психическими расстройствами. Свой дом она превратила то ли в зверинец, то ли в Ноев ковчег, принося отовсюду собак, кошек, снегирей, попугаев и прочих животных. Она заботилась о своих питомцах и прониклась уверенностью, что в каждом из них поселилась душа какого-нибудь великого человека. Она думала, что Французская комедия отвергает ее пьесы, так как артисты составили подлый заговор, она везде видела либо врагов, либо изменников (32).

Ни одной из трех психически больных женщин, представленных Кабанесом и Л.Нассом, нельзя приписать сколько-нибудь активного участия в революционных событиях. Четвертая — Теруань де-Мирекур — всегда привлекала внимание историков. Л.Блан описывает ее во главе возбужденной толпы 10 августа 1792 г., врывающейся на гауптвахту, где находились арестованные роялисты. Одетая в амазонку, с пистолетами за поясом и саблей в руке, она первая наносила удары. Вскоре толпа уже расхаживала по улицам с только что завоеванными трофеями — 11 головами, насаженными на пики (7, т.7). Теруань де-Мерикур, страстно увлеченная революционными событиями, симпатизировала жирондистам, за что была публично высечена ордой поклонниц Горы. Это наказание оказалось роковым для ее психического здоровья. Автору не встретились описания самих болезненных признаков, но они были выражены настолько, что потребовали помещения этой популярной в Париже женщины в одно из тех мрачных заведений, которые служили в то время приютами для умалишенных. Но и Теруань де-Мерикур не является достоверным примером активного участия психически больных в революционных схватках. До рокового избиения у нее не замечали явных психических расстройств.

Квалификацию психических нарушений Марата и определение массовых изменений поведения как революционного невроза (Кабанесом и Л.Нассом) не следует, конечно, причислять к области клинических понятий. Они относятся скорее к литературной, чем к медицинской сфере.

Если принять, что все крупные общественные потрясения действуют на психику сходным образом, можно воспользоваться исследованием московского профессора Ф.Е.Рыбакова. Среди больных, поступивших в психиатрическую клинику после событий 1905 г., у 13 обнаружилось явное их отражение в картине психоза. На фоне выраженной тревоги развились бредовые идеи преследования. В зависимости от убеждений больного преследователями являлись казаки, студенты, черносотенцы, забастовщики (100).

Исследование Ф.Е.Рыбакова установило: случаи явных, манифестных психозов весьма немногочисленны; они не принимают какой-либо специфической, совершенно несвойственной мирным периодам формы; они развиваются у лиц, игравших пассивную роль в событиях.

Итак, больные развернутыми формами психических заболеваний представляют скорее страдательный, чем активный элемент революционных движений. Но лишь эти люди становятся объектами врачебного внимания. Крайне редко удается профессиональному глазу наблюдать психическое состояние тех, кто остается в рядах сражающихся.

Здесь область вероятного проявления психических аберраций исключает, конечно, грубые и очевидные расстройства. Если для индуцированных психозов необходимым условием заражения 1-2 близких людей является правдоподобность бреда, то в еще большей степени это относится к идеям, воспринимаемым тысячами людей. Поэтому феномены аномального мышления, а не бредовые расстройства и другие явные проявления психозов распространились столь широко во время Французской революции.

Влияние упомянутых феноменов на многочисленные массовые движения, всегда заметное, не было, однако, всегда одинаковым. “Великий страх” представлял собой внезапную вспышку эпидемически распространившейся эмоции, которая не сопровождалась сколько-нибудь глубокой интеллектуальной переработкой. Сентябрьские избиения предваряла длительная подготовка, но не по части организации кровопролития, как думали многие историки. Тысячи людей должны были увериться, что нацию привели на край пропасти беспрерывные заговоры и коварные происки многочисленных врагов и что теперь, когда Париж остается без защиты, наибольшая опасность исходит из тюрем, где заключены священники и аристократы. Главный вклад в сентябрьские избиения Марат сделал не в Наблюдательном комитете и даже не статьей, где за две недели до трагических событий призывал перерезать щвейцарских гвардейцев, арестованных после штурма Тюильри. Каждым номером своего “Друга народа” он внушал мысль о духе измены, проникшем во все выборные органы, от городских властей до Законодательного собрания, о тайном предательстве вождей революции, о судьях, которые стремятся выгородить изобличенных заговорщиков.

С не меньшей искренностью и упорством, но более тонко и красноречиво распространял феномен маскарада Робеспьер. Он был противником народных расправ, но это могло иметь лишь незначительное влияние в сравнении с его разоблачением, сделанным в день начала резни, что могущественная партия (жирондисты) организовала заговор с целью восстановить французский трон для герцога Брауншвейгского, который в то время шел на Париж во главе вражеской армии. Вклад Робеспьера в сентябрьские события состоит в том, что он, как писал Ж.Жорес, “...способствовал помрачению умов в эти трагические дни”(28, т.3, с.81). Но роковое влияние на психику началось, конечно, гораздо раньше сентябрьских избиений.

Марат и Робеспьер — это только самые известные из распространителей аномального мышления. При условиях, которые будут рассмотрены ниже, оно развивалось автономно у сотен людей, которые заражали им тысячи.

Повышенная внушаемость человеческих масс облегчала это распространение. Наиболее очевидная в толпе, она была свойственна в определенной степени другим образованиям. По Le Bon парламентские ассамблеи обладают в некоторой мере общими свойствами толп: интеллектуальным упрощением, раздражительностью, внушаемостью, усилением чувств, преобладающим влиянием некоторых лидеров (147).

Главные особенности аффективной жизни толпы — экзальтация эмоций и эмоциональная лябильность обнаруживались с большим постоянством во многих объединениях Революции.

На следующий день после штурма Бастилии король почтил своим присутствием Генеральные Штаты. А.Олар приводит в описании Тибидо необыкновенную встречу, которую устроили ему депутаты. “Никто не владел больше собой, экзальтация достигла апогея. Один из наших земляков, Шокен, находившийся возле меня, вскочил на ноги, простер руки и со слезами на глазах выражал в радостных криках чувства, переполнявшие его сердце; затем он вдруг потерял сознание и опрокинулся на спину, бормоча: Да здравствует король, и не он один был охвачен таким пароксизмом. Я сам, хотя противился заразительному влиянию, не мог удержаться от известного волнения. После ответа президента король вышел из залы; депутаты бросились за ним, окружили его, теснились вокруг и проводили его во дворец среди восторженной толпы, охваченной таким же энтузиазмом, как и ее представители” (82, с.12). Сила аффекта была такова, что один из депутатов, Блан, пораженный волнением, упал мертвым в зале (82, с.12).

Обостренная чувствительность, легкость возникновения аффектов, проявляли себя в сценах то трогательных, то кровавых. Когда в 1791 г. король, собравшийся в Сен-Клу, был остановлен охваченной подозрениями огромной толпой, из которой слышались угрозы, могучие гренадеры его охраны, потрясенные оскорблением, обливались слезами (37, т.1, кн.2).

В самом начале войны, едва французская армия перешла границу Бельгии и впервые увидела неприятеля, солдатами овладел панический страх. Крича об измене, они обратились в бегство, во время которого схватили и убили без всякой видимой причины генерала Теобольда Дилона и военного инженера Бертоа (77;32). Но случилось нечто еще более удивительное, когда не наспех собранные рекруты, но прославленная республиканская армия, не раз доказавшая свою необыкновенную храбрость, тотчас после знаменитой победы при Гондшооте (8-10 октября 1793 г.) без всякой понятной причины внезапно обратилась в бегство под крики: “Измена! Уноси ноги!” (7, т.9, с.249).

О связи страха с суицидальным поведением упоминалось в предыдущей главе. Но у него обнаружилось еще одно, несколько неожиданное влияние. В переполненных парижских тюрьмах эпохи террора среди заключенных, над каждым из которых был занесен топор гильотины, вспыхнула “эпидемия” любовного увлечения. Возникали бурные, исступленные, скоротечные романы. Изобретательность и деньги преодолевали ограничения тюремного режима. Интимные связи носили открытый, почти циничный характер, немыслимый в обычной обстановке. Это был интуитивно найденный прием, избавляющий от мучительной тревоги, изнурительного ожидания смерти. Кстати, современные психотерапевты иногда рекомендуют при навязчивых страхах вызывать в сознании сексуальные образы. Пациенты, обученные приемам аутогенной тренировки, при помощи таких конкурентных представлений могут бороться с болезненными переживаниями (52).

Выразительный пример эмоциональной лябильности, колеблющейся между ненавистью и экстазом, представляет заседание Национального собрания 7 июля 1792 г. На трибуну поднялся Ламурет, епископ Лионский: “Вам предлагали и еще будут предлагать принятие чрезвычайных мер для отражения от Франции опасностей... Но сперва следовало бы выяснить источник наших бедствий: он кроется... в разъединении Национального собрания...” Разногласия существуют только потому, говорил епископ, что одна часть Собрания приписывает другой противозаконное стремление свергнуть конституционного монарха, тогда как другая подозревает у первой намерение создать аристократическое правление под видом 2-х палатного парламента. “Ну, хорошо, — продолжал Ламурет, — разгромим же, господа, путем общего проклятия и неизменной клятвы, как республику, так и обе палаты!” (7€, т.6, с.384). Со всех сторон понеслись одобрительные крики, смешанные с громом рукоплесканий. Ламурет продолжал: “Поклянемся проникнуться одним духом, одним чувством. Та минута, когда иноземцы увидят, что то, чего мы хотим, мы хотим все, — будет минутою торжества свободы и спасением Франции” (7, т.6, с.385). Депутаты встали, как один человек, и с бледными от волнения лицами принесли торжественную клятву. Правая и левая стороны Собрания соединились с выражением восторга. Непримиримые враги заключили друг друга в объятия. Зрители ответили одобрительными криками. Извещенный король явился в сопровождении министров, чтобы заявить об исполнении своего самого трепетного желания. Собрание разошлось “в опьянении счастливой мечтой” (7, т.6, с.385). Но экстаз единения исчез уже на следующий день. Саму сцену заклеймили названиями: “поцелуй Ламурета”, “поцелуй Далилы”, “поцелуй Иуды”. Вражда вспыхнула с новой силой.

Итак, чрезвычайное возбуждение эмоций — страха, ненависти, экстаза — и внезапная их смена были непременным свойством не только стихийно возникающих толп, но и всех других человеческих объединений, включая армию и парламент.

Экзальтация эмоций как раз и была основой повышенной внушаемости секций, клубов, даже Конвента. Всякое мнение, соответствующее основному аффективному тону, быстро подхватывалось и получало немедленный отклик. Сила великих вождей Революции черпалась, вероятно, и в том, что сами они, в результате общего стремления к поклонению, становились источниками мощных эмоций. Санкюлоты прославляли Робеспьера в стихах:

“Робеспьер — столп Республики, покровитель патриотов,

неподкупный гений, блестящий монтаньяр,

который все предвидит, разрушает все козни,

и которого нельзя ни обмануть, ни обольстить” (47, с.45).

Благоговение и восторг наполняли патриотов при появлении Неподкупного на трибуне, и это многократно усиливало воздействие его точно выверенных словесных атак. Но магия теряла силу, если вступала в конкуренцию с господствующей эмоцией. Генеральный Совет Коммуны “не слышал” Робеспьера, когда последний в угоду законности советовал подчиниться декрету о роспуске.

Продукты аномального мышления усваивались в неразрывной связи с сопровождающими их эмоциями. Все вожди Революции пользовались общей технологией внушения. Редкие попытки заинтересовать аудиторию интеллектуальным анализом или даже призывы к установлению фактов и сбору сведений вызывали общее неудовольствие. Перед началом войны Кондорсе безуспешно пытался склонить Собрание направить делегатов к европейским дворам, чтобы выяснить, действительно ли монархи готовятся напасть на Францию, как об этом говорили со всех трибун патриоты. Взрыв негодования был ответом на речь Дюко, когда он строго и убедительно доказал неизбежные последствия введения “макси­мума” на зерно.

Но даже для Робеспьера была непосильной работа распространения психических искажений по всей стране. Это был совместный труд сотен самоотверженных и искренних миссионеров. Но и заражение отдельных лиц, и эпидемические вспышки аномального мышления могли возникнуть лишь на основе широко распространившегося аффективного возбуждения.

Еще одно массовое явление Революции оказывается глубоко связанным с экзальтацией эмоций, именно то, которое Кабанес и Л.Насс назвали эпидемией самоубийств. Они привели данные Прюдома, которому было известно не менее, чем о 3000 покончивших с собой (32). Но при отсутствии правильной регистрации значительное число случаев, особенно в провинциях, наверняка, осталось незамеченным.

Общее возбуждение чувств превращало понятную реакцию скорби в связи с каким-либо событием в невыносимое отчаяние. Узнав о смерти короля, один парикмахер перерезал себе горло. После казни королевы какая-то женщина утопилась в Сене (32). Некоторые патриоты покончили с собой, получив известие о гибели Робеспьера.

Роковое влияние на распространение суицидального поведения имела его психическая заразительность, примеры которой были известны во все времена. В 1772 г. в темном проходе богадельни, на одном и том же крюке повесилось 13 инвалидов. Чтобы остановить вспышку, пришлось заколотить проход. И после Революции случались подобные эпизоды. В 1805 г. в Булонском лагере несколько чиновников один за другим пустили себе пулю в лоб, избрав для самоубийства будку, которую Наполеон вынужден был приказать сжечь (18).

Не только реальные люди и реальные обстоятельства, но и судьбы литературных героев порой вызывали настоящие эпидемии суицидального поведения. Роман Гете “Страдания молодого Вертера” повлек за собой такую вспышку самоубийств среди молодых людей, что в некоторых европейских странах сочли за благо запретить его. После выхода в свет знаменитой повести Н.М.Карамзина “Бедная Лиза” множество сентиментальных московских девиц долго предпочитали Лизин пруд всем другим способам покончить счеты с жизнью.

Современные исследователи приводят статистические данные. В 1981 и 1982 г.г. в ФРГ был показан многосерийный телевизионный фильм “Смерть ученика”, герой которого, 19 летний юноша, совершает самоубийство — бросается под поезд. В последующие 70 дней был зарегистрирован рост числа суицидов с применением этого же способа среди юношей — на 175%, среди девушек — на 167% (158в). В США наблюдалась статистически достоверная связь между телевизионными сообщениями о самоубийствах в 1973—1979 г.г. и вспышками суицидов среди подростков. При этом, чем подробнее рассказывалось о самоубийстве, тем больше возрастало число самоубийств (155а).

Некоторые случаи массовых самоубийств происходят под сильным влиянием внушения лидирующих личностей. По описанию В.М.Бехте­рева, в Тираспольской области, на Терновских хуторах возникла сильная тревога в связи с объявленной переписью населения России. Раскольники думали, что внесение в списки будет означать “антихристову печать”. Под очевидным влиянием монахини скитницы Виталии несколько десятков человек заживо погребли себя. Женщины пошли на смерть вместе с детьми(5).

Но именно во время Революции самоубийства приобрели особую популярность. События разворачивались на многолюдных сценах, так что главные действующие лица чувствовали на себе сотни любопытных глаз в залах чрезвычайных судов и тысячи — на площадях, где возводились гильотины. Не только героическое поведение перед лицом смерти, но и сознательное к ней стремление, приобрели чрезвычайную заразительность. Знаменитые жертвы произносили фразы, которые не только волновали зрителей, но и должны были войти (и вошли) в историю. Так, г-жа Ролан поднялась на эшафот вся в белом, с длинными черными волосами, распущенными до пояса, и сказала, повернувшись к статуе Свободы: “О, Свобода, сколько преступлений совершается во имя твое!” (7, т.9, с.372).

Сценичность, театральность, свойственная всем движениям Революции значительно усиливала заразительность суицидального поведения.

Наконец, еще один источник питал это стремление. Усиление агрессивного поведения проявлялось также и в аутоагрессии, направлении разрушительных импульсов на сам субъект. К этой категории относятся многочисленные случаи самоубийств-протестов, самоубийств-вызовов судьям и всей системе террора. Несколько примеров такого поведения приведены выше.