V. ПОПЫТКА СИНТЕЗА

Плодотворность взаимодействия различных наук общеизвестна. Самая схематизированная из всех наук — математика кардинальным образом изменила физику. Не привлекая физических понятий, невозможно понять смысл химических реакций. Химические представления, хотя и более “простые”, чем биологические, не встречают протестов, когда с их помощью разъясняют действие более “высоких” законов живой природы. Но попытки привлечь для понимания человеческого поведения и его отклонений результаты наблюдений над животными часто вызывают подозрение в смертном грехе “сведения” социальных закономерностей к биологическим. Видят неприятный и даже оскорбительный смысл в пред­положении, что венец природы (тем более — венец творения) может побуждаться к действию теми же мотивами, что и бессловесные твари. Полагают, что человеческий разум, совершивший столько чудес, освободил человека от тягостного подчинения слепым силам его телесной природы, помог сойти с общего пути биологической эволюции и дал ему для развития и совершенствования рукотворную область культуры. Виталистам такой подход нравится, поскольку они хотят сохранить за человеком абсолютную свободу воли, бихевиористам — потому, что они считают принципы человеческого поведения результатом взаимодействия индивидуумов, то есть научения.

К.Лоренц предупреждает о громадной для современной культуры опасности, которая кроется в забвении биологической природы человека и наивной вере, что при помощи соответствующего образования и воспитания все люди могут быть превращены в ангельски идеальных граждан (150).

Конечно, разница между социальным поведением животных и людей очевидна. Собственно человеческие особенности поведения определяются: разумом и способностью к предвидению, этикой или сознательной ответственностью, металюбознательностью — активным исследованием окружающего. Существуют также надиндивидуальные интегративные аппараты — в частности, разговорный язык, обеспечивающий индивидуальное накопление опыта, знаний и развитую координацию функций индивидуумов (150; 50).

Но грандиозное здание культуры строилось очень быстро. Первый человек Homo erectus появился в Юго-Восточной Азии и Африке 1,5-2 млн. лет назад. Общее время жизни Homo sapiens — 70 тыс. лет. Но многолюдные человеческие сообщества и первые города появились на Ближнем Востоке в связи с интенсивным развитием сельского хозяйства, ремесел и торговли около 12 тыс. лет назад. Более 99% своей истории человек провел как собиратель-охотник в небольших родовых группах численностью до 20 человек, изредка объединявшихся (145). А.Gregor приводит следующее сравнение: если время эволюционного формирования человека приравнять к 24 часам, то писаная история продлится только несколько секунд. Мы отделены от людей, построивших первые города, менее, чем двумя сотнями поколений (142). Так что цивилизация со всеми ее культурными традициями и этическими нормами — образование совсем юное и, может быть, вследствие этого, весьма хрупкое. Поскольку общее время жизни человека Разумного недостаточно для сколько-ни­будь заметных изменений его биологической природы (4), естественно предположить, что биологические механизмы, обеспечивавшие поведение человека в доисторический период, пребывают в полной сохранности и в цивилизованное время.

“Парадокс человека” заключается, по Тейяр де Шарден, в том, как мало он, при всем своем интеллектуальном превосходстве, отличается от человекообразных обезьян анатомически (116). Но поразительное сходство обнаруживается и на молекулярном уровне. Изучение последовательности аминокислот в молекуле гемоглобина установило между человеком и лошадью 52 отличия, между шимпанзе и гориллой — 2, между шимпанзе и человеком — ни одного (162). Особенный интерес вызвало чрезвычайно большое сходство информационных молекул (белков и нуклеиновых кислот). King, Wilson (1975, цит. по 117), на основании электрофоретических исследований белков человека и шимпанзе, рассчитали генетическое расстояние между ними. Обнаружился еще один парадокс: человек и шимпанзе по биохимическим признакам являются видами-двойниками.

Другие отличия, ранее считавшиеся почти абсолютными: производство и употребление орудий, способность к образованию понятий, способность к предвидению, даже эстетическое чувство (например, к музыке), взятые в отдельности, имеют лишь количественный характер (162).

Истинная метаморфоза, разрыв в непрерывности эволюционных изменений, обнаруживший смысл “феномена человека”, произошел, как полагают некоторые, в той точке антропогенеза, где сознание обрело способность замечать и исследовать самое себя (116). Трудно поручиться, что это различие не постигнет судьба прочих, ранее считавшихся абсолютными. В любом случае, трудно понять проявления агрессивности во время массовых движений, полностью игнорируя ее биологические основы.

Любая человеческая популяция должна содержать некоторое количество лиц с повышенной агрессивностью. Конечно, установить причины агрессивности конкретного лица можно лишь при всестороннем обследовании, и исторический материал, в лучшем случае, дает основание лишь для осторожных предположений.

В толпе всегда находились люди, побуждавшие своим примером к поджогам, убийствам, надругательствам над трупами, даже к сексуальным перверзиям. Лишь немногие из них оставили свои имена на страницах истории.

Журдан-Головорез получил свое прозвище за то, что отрубил головы двум гвардейцам, погибшим во время штурма Версальского дворца. Он же после расправы с Фулоном вырвал у последнего сердце (7, т.7). Барабанщика Шерла считают убийцей принцессы Ламбаль и виновником надругательства над ее трупом. О таких активистах сентябрьской резни как Аллегр и Делорм автор уже упоминал.

Но в разнообразных проявлениях насилия принимали участие не только люди, у которых можно было бы предполагать изначально повышенную агрессивность. Депутат Лебон, который любовался кровью, стекавшей с помоста гильотины, который заставлял матерей наблюдать за казнью их детей, носил до революции прозвище добряка. У него, по описанию Л.Блана, было ласковое приятное лицо, холеные руки. Он нежно любил свою жену (7, т.11). Даже Фукье-Тенвиль, обнаруживший страсть к уничтожению с такой долей садизма, что стремился лично присутствовать на казнях молодых и красивых женщин, до 1789 г., будучи прокурором в Шателе, приобрел репутацию человека честного, гуманного и справедливого. Когда он стал общественным обвинителем Революционного трибунала, друзья законности некоторое время ликовали (32). Барер, знаменитый член Комитета общественного спасения, один из жестоких и даже фанатичных творцов террористической линии Конвента, отличался когда-то мягким характером и умеренными мнениями. То же относится и к Камбону, который начал революцию сторонником законности и милосердия и дошел до призывов разрешать все трудности с помощью гильотины. Наконец, подробно документированный путь Робеспьера показывает трансформацию противника смертной казни и общественных потрясений в автора истребительного закона 22 прериаля.

Итак, все доказывает общий подъем уровня агрессивности, захватившей не только людей, склонных по своим характерологическим (а, возможно, и иным) качествам к проявлениям жестокости и насилия, но и вполне умеренных, мягких и добропорядочных сторонников (как и противников) революции. Если бы удалось найти уравновешенное состояние общества в мирный период, при отсутствии явных экономических, религиозных, климатических и прочих бед, и подсчитать общее количество актов насилия за определенный промежуток времени, можно было бы назвать результат фоновой агрессивностью. Всякое отклонение от идеальных условий с необходимостью поведет к повышению общего уровня агрессивности. Но поскольку Франция перед 1789 г. находилась в состоянии кризиса, разрешившегося революцией, общий уровень агрессивности должен был и в то время значительно превышать фоновый. Одна из вспышек насилия, возникших перед Революцией, — так называемое дело Ревельона, описана выше. После взятия Бастилии остались и даже усугубились все причины, усиливавшие агрессивное поведение. Среди них угроза голода всегда оставалась самым тяжелым кошмаром. Массового голода Франция в то время не знала, но именно недоедание, как показывают опыты, вызывают усиление враждебности. Опасность вторжения монархических войск, действительное или воображаемое сопротивление идеям свободы заставляли наносить удары все более жестокие.

И все же главной причиной многократного усиления агрессивности следует, по-видимому, считать внезапное разрушение всей общественной структуры, крушение веками существовавшей иерархии. Это задевало глубокие биологические основы человеческого поведения, и потому многое случившееся затем оказалось трудно объяснимым в понятиях здравого смысла и бытовой психологии. Отсюда сетование историков на темное происхождение таких народных движений, как дело Ревельона и “Вели­кий страх”, предположения, что на них никогда не удастся пролить достаточно света.

Отсюда разнообразные, но противоречивые и неубедительные попытки понять борьбу революционных партий и ее трагический исход, объяснить не только жестокости террора, но и его направленность.

Если в человеческом, как и во всяком другом сообществе высоко организованных существ, разрушение иерархии неминуемо ведет к вспышке борьбы за место в новой общественной структуре, то многократное усиление агрессивности приходится признать в этом случае феноменом глубокого биологического значения. У большинства животных агрессивность в рамках иерархического поведения приближается к столкновению всех со всеми, каждой особи с каждой другой особью и стихает лишь с выяснением вопроса “кто есть кто” в новом, преображенном стаде.

Люди, которых различные силы объединяют в группы, сражаются как за места в этих группах, так и за ранги своих групп во вновь рождающейся структуре.

Если старая иерархия разрушилась достаточно быстро и глубоко, никакие сознательные устремления не могут прекратить столкновения до тех пор, пока все активные силы не побывают на арене. Когда Учредительное собрание окончило свой огромный труд по преобразованию страны и приняло Конституцию 1791 г., которую поддерживали с некоторыми оговорками все левые фракции, многие активные борцы с абсолютизмом считали революцию законченной. И действительно, никто не предлагал каких-либо принципиальных и более глубоких изменений. Наиболее последовательные революционеры, и Робеспьер в их числе, и думать в то время не могли об уничтожении монархии, вмешательстве в экономику или покушении на собственность. Но самые могучие и решительные силы еще только формировались и готовились к сражениям, до выяснения исхода которых никакая общественная структура не могла быть прочной. Многократно повторявшиеся призывы прекратить междоусобную войну встречали самое страстное сочувствие и всегда были удивительно бесплодны. Схватки не могли прекратиться от одного лишь признания благотворности внутреннего мира.

Люди, существа, наделенные сознанием, объявляли цели и принципы, всегда возвышенные и благородные, и ими объясняли свое стремление к борьбе и победе. Но пока исход схваток не был решен, никакое совпадение целей и принципов не могло остановить сражения, а сами эти принципы в нужные моменты чудесным образом менялись, как бы специально для того, чтобы битва продолжалась. И только когда сложилась иерархия нового общества, ослабела иерархическая агрессивность, хотя другие ее формы оставались на уровне, зависящем от специфических причин каждой из них.

Внезапно вспыхивающая в сообществе людей или высших животных борьба, угрожающая не только рангу, но и самой жизни особей, порождает, естественно, громадное напряжение эмоций. Таков был “Великий страх” летом 1789 г. Сентябрьские избиения, эта яростная вспышка насилия, также неотделимы от страха, вызванного приближением прусской армии, реальной вероятностью гибели революции и кровавых расправ в Париже. Это была так называемая агрессия, вызванная страхом. Но выбор целей для нападения — беззащитные заключенные в тюрьмах — хорошо укладывается в понятие перенаправленной агрессии. Страх, гнев и нетерпеливое желание сразиться с пруссаками уже охватили народ, но враг не был еще в пределах досягаемости. Его заменили “подозри­тельные”, неприсягнувшие священники, швейцарские гвардейцы, а в большинстве — просто случайные люди, оказавшиеся в тюрьмах. Продолжая аналогии, можно считать биологической основой взаимного истребления республиканских партий иерархическую агрессию.

Борьба крупных партий и фракций выделяется в значительной степени искусственно среди калейдоскопа острых столкновений, охвативших все общество с началом Революции. При ближайшем рассмотрении каждая партия оказывается объединением элементов, находящихся в более или менее враждебных отношениях друг с другом. Они то консолидируются против общих соперников, то распадаются и начинают жестокую борьбу друг с другом. Но внутри этих групп и фракций просматриваются более мелкие образования, ведущие то глухую, то открытую борьбу. Революционное правительство, столь деятельное и решительное, только издали кажется монолитным. В действительности, между 2-мя главными Комитетами всегда остается более или менее скрытое соперничество. Но и Комитет общественного спасения, который приобретает в конце концов доминирующее влияние, очень скоро становится местом жестоких столкновений.

Эта искусственно выделенная “вертикальная” ось партийной борьбы, ориентированная на вершины государственной власти, сосуществует и тесно переплетается с другими осями и направлениями. В особенности выделяются столкновения по оси центр—периферия. Парижская Коммуна долгое время успешно соперничает с общенациональными органами управления, стремясь получить не только большую независимость, но и особое влияние на государственные дела. Но и внутри самого Парижа то ослабевает, то усиливается борьба между его дистриктами (секциями) и общегородскими властями. Временами секции объединяются и тогда противостоят не только муниципалитету, но и парламенту. В течение 4-х лет департаменты, провинциальные муниципалитеты, отдельные общины сражаются за свою самостоятельность. Борьба различных социальных групп особенно четко проявляется в крестьянских выступлениях, в отказе от феодальных повинностей и налогов еще до того, как начались законодательные реформы.

Итак, Революция разрушила экономическую, социальную, политическую, психологическую структуру общества. Рухнула старая иерархия и тотчас начались сильные столкновения между всеми элементами, из которых складывалась новая. Результат этих столкновений должен был определить свойства новой структуры, ее жесткость или эластичность, взаимное расположение частей, формы управления. В этом смысле поведение партий, фракций, групп, отдельных личностей можно назвать иерархическим.

Суммарный уровень агрессивности достиг в 1793—1794 г.г. высшей точки.

При общем высоком уровне агрессивности невозможно ограничить ее появления только определенными, сознательно выбранными объектами, что в сильной степени затрудняется также неясностью истинных причин непрерывной череды бедствий. Отсюда — частая перенаправленность агрессии , жертвами которой становятся лица, оказавшиеся по каким-либо причинам в сфере деятельности карающих органов.

Если принять биологические основания для некоторых распространенных форм поведения, неизбежная угроза разуму всех участников борьбы становится вполне понятной. Отражение реальностей в сознании большой массы людей должно было существенно исказиться. В противном случае становление иерархии, биологически целесообразной организации общества, могло затянуться на неопределенное время. В конфликте древних, темных и подспудных сил, направляющих поведение живых существ, с новым и хрупким, хотя и великолепным инструментом — разумом, со всеми его произведениями в виде идей, принципов и философских доктрин, преимущество должны были получить испытанные эволюцией механизмы. Слишком элементарны и в то же время органически настоятельны, витальны были биологические цели борьбы, чтобы можно было доверить ее стратегию возвышенным силам духа. Успешно вести кровавое сражение за собственное существование и место в иерархической структуре можно было лишь заставив разум умолкнуть или, что гораздо эффективнее, сделать его сообщником, даже ценой нанесения ему некоторого рода увечья. Так возникло аномальное мышление.

Луи Блан писал о людях Революции: “Своими насилиями они приготовили для нас спокойное положение. Они исчерпали ужас, исчерпали смертную казнь; террор, вследствие своего излишества, сделался навсегда невозможным” (7, т.1, с.34-35). Увы, опыт Великой Французской революции не уберег человечество от повторения в ХХ веке всех ужасов XVIII, многократно усиленных прогрессом человеческого разума. И быть может, самая реальная угроза существованию человека как биологического вида возникнет именно тогда, когда наиболее разрушительные продукты интеллектуального развития окажутся в руках людей, охваченных вспышкой аномального мышления.

Один из самых благожелательных и глубоких исследователей Великой Французской революции, Жан Жорес, верно почувствовал биологическую основу событий. Он писал: “Революция — варварская форма прогресса. Какой бы благородной, плодотворной, необходимой ни была революция, она всегда относится к более низкой и наполовину звериной эпохе человечества. Будет ли нам дано увидеть день, когда форма человеческого прогресса действительно будет человеческой?” (28, т.6, с.260).

Вполне очевидна роковая роль аномального мышления во всех событиях Революции, но понятна и глубокая его связь с биологическими корнями поведения. Существовала ли какая-то возможность двигаться к великим целям, не жертвуя лучшими революционерами и не проливая потоки крови? Кабанес и Л.Насс считали, что в обществе, где распространились психические аномалии (“революционный невроз”), их невозможно подавить никакими усилиями и действенны только профилактические меры (32). С другой стороны, признанный лидер, находясь во главе государства, окруженный устойчивой иерархией последователей, мог бы сохранять в обществе внушенные феномены аномального мышления десятилетиями. Для продления жизни этих феноменов требовалось бы периодическое создание искусственных экстремальных условий для определенных человеческих контингентов. Так что завершение социального переворота не всегда должно приводить к быстрому освобождению от аномального мышления.

За 2 столетия медицина многое постигла и многому научилась, но и сегодня она не смогла бы предложить спасительные средства.

К.Е.Моуеr, вслед за K.Clark, считает, что сами лидеры должны быть главным объектом воздействия, поскольку их агрессивность и импульсивное поведение способны подтолкнуть к таким массовым катастрофам, как война. Но современные психотропные средства, пригодные для восстановления душевного равновесия, полагает этот исследователь, необходимо еще усовершенствовать, чтобы устранить нежелательные эффекты (152). Однако для врачебного вмешательства существуют препятствия более серьезные, чем побочное действие лекарственных препаратов. Одно из них — нарушение критической способности, то есть понимания предполагаемым пациентом самого факта психических отклонений, что делает невозможным плодотворное сотрудничество с врачом. С другой стороны, врачебный диплом не является гарантией суверенного мышления и доктора точно так же становятся участниками иерархических схваток, как адвокаты и чиновники. (Достаточно вспомнить знаменитого монтаньяра Рене Левассёра, хирурга).

Казалось бы, наиболее естественное и эффективное средство против распространения аномального мышления — отказаться от услуг лидеров, подверженным психическим искажениям. Это, однако, немыслимо сделать как раз в то время, когда эти искажения получают достаточное развитие и становятся хорошо определимыми.

Если бы собрался авторитетный и беспристрастный консилиум самых известных врачей, который заявил бы Конвенту, что Робеспьер, Марат, Бриссо и Луве не могут в силу своего психического состояния исполнять обязанности депутатов и нуждаются в длительном отдыхе, он немедленно был бы объявлен обеими партиями сговором врагов народа.

25 августа 1793 г. врачом Бисетра был назначен Филипп Пинель, и началась великая революция в психиатрии. Отвратительный приют для сумасшедших, бродяг, проституток, преступников преображался в больницу и прежде всего были сняты цепи, сковывавшие больных. Известия об этих нововведениях встревожили властей. По преданию, знаменитый член Комитета общественного спасения Кутон сделал Пинелю грозное предупреждение: “Гражданин, я приду навестить тебя в Бисетре, и горе тебе, если ты нас обманываешь, и между твоими помешанными скрываются враги народа”. Он действительно побывал в больнице, пытался расспрашивать ее обитателей и, ничего не добившись, сказал Пинелю: “Сам ты, вероятно, помешан, если собираешься спустить с цепи этих зверей. Делай с ними, что хочешь, но я боюсь, ты станешь первой жертвой собственного сумасбродства” (33, с.156).

Это был единственный контакт Комитета общественного спасения и психиатрии. К счастью, он окончился благополучно для последней.