II. БОРЬБА ПАРТИЙ

Ни один из депутатов сменявших друг друга 3-х парламентов Революции — Учредительного собрания, Законодательного собрания и Конвента — не соглашался признавать себя участником какой-либо группы, фракции или партии. Всеобщая вера в высокую миссию избранников нации требовала, чтобы их речи были автономными продуктами собственных зрелых размышлений и независимых движений души. Принадлежать к какой-либо партии считалось позором, если не преступлением. Тот, кто сговаривается со своими сообщниками, прежде чем подняться на трибуну Собрания, в лучшем случае — интриган, озабоченный фракционными интересами, но возможно и заговорщик, предлагающий гибельные для свободы проекты. Альтернативой партии, фракции, комитета считалась независимая и неподкупная личность.

Привычной вводной формулой в речах депутатов стало торжественное заявление, что они стоят вне партий и будут разоблачать каждую из них. “Я заявляю, — обращался Дюкастель к Законодательному собранию, — что во всех этих дебатах я следую лишь внушению моей совести и что, если партии имеются, то я к ним не принадлежу” (80, т.2, с.48). Тот же Дюкастель в роли председателя Собрания возражал какому-то депутату: “...произнесенные слова имели как будто в виду убедить, что существует правая сторона и левая” и предупреждал, что “будет призывать к порядку всякого члена, который будет говорить о таком разделении” (80, т.2, с.49). Те же сцены повторялись в Конвенте. Фонфред уверял: “Я не состою ни в какой партии, я не желаю никому принадлежать, мною руководят лишь моя совесть и интересы моей страны” (80, т.2, с.49).

Министр внутренних дел Гара, собиравшийся обсуждать опасную для Конвента борьбу партий, получил суровый выговор от Робеспьера. Неподкупный на основании простой логики доказывал отсутствие предмета для дискуссии: существование какой-то партии предполагает наличие другой партии, ей противостоящей, но для своих сторонников он никогда не согласился бы применить такое обозначение.

Накануне гибели робеспьеристов в последней схватке фракционной борьбы, на заседании 9 термидора, где был вынесен обвинительный декрет побежденным вождям, Сен-Жюст смог произнести только первую фразу своей заранее подготовленной речи: “Я не принадлежу ни к какой партии, я буду бороться со всеми ими” (7, т.9, с.177).

Такое отрицание очевидных фактов зависело, по-видимому, от изменений, происшедших со словом “партия” — оно подверглось фетишизации, в данном случае отрицательной. Всякое замкнутое общество, от политического салона до Академии наук, казалось подозрительным и становилось объектом яростных нападок.

Несомненно, однако, что все вожди были связаны более или менее тесно с определенными фракциями в парламенте, клубами, секциями Парижа, департаментскими властями. Конечно, в этот юный период политической жизни нации все ее образования значительно отличались от современных. Партии не проводили официальной регистрации своих членов, не созывали съездов, не принимали и не печатали программ. Они даже отрицали собственное существование. И все же историки без особых затруднений обнаружили их уже в Учредительном собрании.

В первом парламенте Революции на скамьях правой стороны “во всей спеси своего обветшалого великолепия” восседала партия людей прошлого: князья, герцоги, маркизы, бароны, архиепископы и епископы вместе с перебежчиками из третьего сословия (7, т.3, с.27). Народная партия, или партия патриотов, занимала левые скамьи, охватывая широкий спектр депутатов от герцога Орлеанского и маркиза Лафайета до Петиона и Робеспьера. Середину Собрания занимала инертная масса “болота”. Более детальные классификации выделяют в каждой из больших партий несколько самостоятельных образований.

Как только стали различимы все эти партии и фракции, они тут же вступили в борьбу. Ожесточение ее нарастало от Учредительного собрания к Законодательному собранию и Конвенту. Сражения продолжались даже тогда, когда на сцене остались одни только республиканцы.

Психологические причины этих сражений, роковым образом повлиявших на весь ход Революции и судьбу ее вождей, автор намерен обсудить в этой главе. И наиболее богатый материал для анализа он надеется найти в том периоде, всегда привлекавшем внимание историков, когда борьба партий приняла наиболее жестокий и трагический характер.

II.1. ГОРА, ЖИРОНДА И КОММУНА

Хотя муниципальные власти столицы не составляли отдельной партии, их влияние на перипетии и исход борьбы было очень существенным. Во всяком случае, чтобы понять схватку Горы и Жиронды приходится постоянно учитывать вмешательство третьей силы — Парижской коммуны.

II.1.1. Вожди и группировки

Во втором парламенте Революции — Законодательном собрании — на скамьях левой появились новые люди. В то время они называли себя патриотами-якобинцами, оппоненты же именовали их бриссотинцами, роландистами, бюзотинцами — по именам выдающихся людей партии, либо жирондистами и бордосцами — по названию департамента и его главного города, откуда происходили их знаменитые ораторы. В историю они вошли под именем жирондистов.

Одним из главных вождей партии по праву считался Бриссо. В глазах врагов он олицетворял собой неуемное честолюбие, хитрость, природную склонность к интригам, так что вместо слова “интриговать” иногда говорили “бриссотировать”. Друзья уверяли, что нет человека более честного, бескорыстного, открытого и даже простодушного, который к тому же был бы менее способен навязывать свою волю. Одно несомненно — стиль мышления Бриссо напоминал таковой Неподкупного, его главного врага. Уже в самом начале поединка партий Бриссо стал подозревать, что его политические противники направляются тайным австрийским комитетом. Ж.Жорес приводит большую выдержку из газеты “Патриот франсэ” за март 1793 г., когда аномальное мышление лидера Жиронды уже достигло своего полного развития. Бриссо писал: “В последние дни мы обнаружили следы тройного заговора, затеваемого одновременно во всех частях Франции... Разбойники и толпы обманутых людей, направляемых эмиссарами анархистов, шествуют повсюду с огнем и мечом... Здесь легко увидеть руку Питта. Этот коварный министр полагает, что наилучшая поддержка армий деспотов — мощная внутренняя диверсия; таким маневром он, несомненно, надеется открыть себе доступ на наше морское побережье. Легко извлекая выгоду из нашего нынешнего кризиса, он подливает яда в наши внутренние раздоры, он поддерживает эту войну пасквилей, которую интрига и преступление объявили патриотизму и добродетели; одним словом, он собирается пожать плоды этих зародышей разложения, посеянных нашими анархистами. Ради Питта унизили национальное представительство и вызвали против него самое жестокое недоверие. Ради Питта сломали все пружины законов. Ради Питта оставили Париж без охраны и отдают его на растерзание горстке преступников, покрытых кровью и грязью. Ради Питта разорвали священные узы общественной морали и, так сказать, сделали популярным преступление. Ради Питта посягнули на свободу печати, оплот всех других свобод...” (28, т.5, с.367). Заговор анархистов, заговор контрреволюционеров и заговор иностранцев, следы которых повсюду видел Бриссо, несомненно отражали феномен маскарада; точно так же и злополучный Питт подвергся фетишизации с отрицательным знаком.

Бриссо, так же как и его соперник Робеспьер, всегда оставался бескорыстен и беден, даже сделавшись лидером правящей партии. Когда его бросили в тюрьму, он некоторое время вынужден был довольствоваться лишь хлебом и водой, поскольку не имел средств, чтобы заплатить за лучшее содержание.

Во время короткого правления Жиронды министр внутренних дел Ролан и, в гораздо большей степени, его супруга приобрели сильное влияние в своей партии. Аномальное мышление, которому была подвержена чета Роланов, придавало этому влиянию зловещие свойства. Разделить мнения и взгляды самого министра и его супруги во многих случаях, по-видимому, невозможно. Ролан придерживался твердых и продуманных принципов в делах промышленности и торговли, но политические циркуляры его министерства, доклады и обращения редактировались или даже составлялись г-жой Ролан. В любом случае, интересен доклад о положении страны, представленный Роланом Конвенту. Министр, не колеблясь, обвиняет монтаньяров, которые якобы открыто высказывают принципы мятежа и резни и возбуждают народ против мудрых и неустрашимых поборников свободы. Он полагает, что эти “ложные друзья народа, скрывая свое сумасбродство или свою подлость под маской патриотизма, составили план ниспровержения, благодаря которому надеются возвыситься на руинах и трупах и насладиться кровью, золотом и жестокостью” (28, т.3, с. 486).

У Ролана ясно звучит мотив, хорошо знакомый по речам Робеспьера и статьям Марата: приверженцы старого строя интригуют против свободы, выступая под личиной горячих ее защитников и верных друзей народа. Заговоры монтаньяров, которые беспрестанно изобличал Ролан, были таким же проявлением феномена маскарада, как и заговоры жирондистов, которые повсюду виделись Неподкупному и Другу народа.

Г-жа Ролан — красивая, смелая, блестяще образованная, обладала характером героини. Она была настоящим партийным лидером и разделила участь других вождей Жиронды. Свою роль она выполняла не без театрального блеска и самолюбования, хотя сама эта роль была скорее тяжелой и жестокой — она побуждала окружавших ее мужчин следовать за нею во всех фракционных битвах и поддерживала в них достаточный дух, чтобы пройти этот путь до конца, то есть до эшафота. И если многие ее соратники по партии поверили, что Дантон и Робеспьер стремятся погубить революцию и восстановить трон для орлеанской династии, то именно г-жа Ролан немало способствовала распространению этой веры.

Видный оратор Жиронды пастор Ласурс полагал, что монтаньяры стремятся довести Францию до положения анархии с помощью разбойников, нанятых пруссаками и путем этой анархии добиться власти (71, т.2, с.102).

Непоколебимо верил в контрреволюционный заговор монтаньяров романист Луве. Он продолжал верить в него даже тогда, когда ни их вождей, ни вождей жирондистов уже не было в живых, и этой своей убежденностью вызывал удивление уцелевших революционеров.

Бюзо, который рядом с Робеспьером был на крайней левой Учредительного собрания, позже энергично нападал на гибельные для свободы планы монтаньяров, в реальности которых он нисколько не сомневался. Когда Марат пытался подняться на трибуну Конвента, негодующий Бюзо обратился к депутатам: “Я требую, чтобы Марата не слушали... возможно ли слушать его! Мне так и кажется, что его призвали на трибуну сами пруссаки”. Дружные аплодисменты были наградой проницательности Бюзо (7, т.7, с.263). Марата, впрочем, трудно было смутить. “Вы не можете помешать гениальному человеку устремляться мыслями в будущее, — сказал он, — вы не понимаете образованного и знающего свет человека, который опережает события” (7, т.7, с.264).

Как и во всякой партии, среди жирондистов были горячие головы, или, говоря современным языком, экстремисты. Они первыми наносили удары, как Инар, и сражались, не зная компромиссов, до самого эшафота, как Гюаде. Но, по крайней мере, двое из самых выдающихся жирондистов сохраняли большее спокойствие, терпимость и ясность мышления, чем другие.

Блестящий оратор Верньо испытывал отвращение к интригам и полемическим передержкам фракций. Он не побоялся публично защищать умеренность в то время, когда последняя считалась почти контрреволюционным грехом. Он даже склонен был видеть среди обвинений, бросаемых Робеспьеру наиболее страстными жирондистами, недоказанные и просто клеветнические. Теоретиком Жиронды был знаменитый математик и философ маркиз Кондорсе, ученый секретарь парижской Академии наук, член Академий С.-Петербурга, Турина, Филадельфии, Болоньи. Он казался среди юных жирондистов почти стариком в свои 48 лет. Не будучи оратором, он предпочитал работу в кабинетной тиши. Своим друзьям он помогал советами, стремясь удержать их от наиболее яростных атак, связанных с искаженной оценкой противников. В октябре 1792 г. Кондорсе писал в своей газете: “...г-н Ролан счел должным изобличить заговоры, которые, если бы они действительно существовали, сделали бы невозможным установление во Франции законности и свободы... Разве не очевидно, что обращаться с подобными обвинениями непосредственно к Конвенту — значит заронить в него ферменты волнений, пагубные для общественного блага, рождающие озлобление и предубеждения, которые следовало бы погасить в интересах отечества, если не в интересах славы? Кто поверит, что народ будет равнодушно взирать, как время, отведенное для обсуждений, расходуется на споры, не имеющие никакого отношения ни к его интересам, ни к обязанностям его представителей?” (28, т.3, с.500).

Жирондисты — влиятельные члены Якобинского клуба — не сумели правильно оценить его нарастающее влияние и грозную силу. В конце концов клубом овладели робеспьеристы и их соперники вынуждены были покинуть его. С этого времени Якобинский клуб стал партийным штабом монтаньяров и якобинцами стали называть не Бриссо и Ролана, а Робеспьера и его сторонников.

Суровой атмосфере монастырского зала и многочасовым утомительным дебатам якобинцев и кордельеров жирондисты предпочитали встречи в дружеских кружках, которые, перекрещиваясь, составляли несколько центров. В изящных салонах, за изысканно накрытым столом, среди женского общества обсуждались политические и литературные новости, планы выступлений в Конвенте, некоторые политические ходы. В доме г-жи Додон на Вандомской площади почти ежедневно устраивались политические завтраки, которые собирали жирондистских вождей перед парламентскими заседаниями. Депутаты посещали литературные собрания у Клавьера, обеды у Петиона. Около 40 жирондистов несколько раз в неделю собирались у Валазе. Многие видные депутаты — Бриссо, Гюаде, Жансонне, Барбару — посещали несколько салонов. Наибольшее влияние постепенно приобрел салон г-жи Ролан.

Подозрительно настроенное общественное мнение осуждало эти собрания за закрытыми дверьми, а противники жирондистов выдвинули против них обвинение в организации партии. Стали говорить о “комитете Валазе”, “комитете Вандомской площади”, о сговоре людей хитрых, коварных и крайне честолюбивых. Впрочем, эти салонные совещания не могли достаточно сплотить жирондистов и в самые решительные моменты они нередко голосовали различно.

Лучшие ораторы революции составляли главную силу Жиронды. Не удивительно, что они быстро очаровали Законодательное собрание и стали в нем преобладающей силой. По замечательному определению Ж.Жореса, “это была красноречивая, восторженная, беспечная и честолюбивая юность. Они собирались удивить мир, развязать своими ловкими пальцами либо разрубить мечом все узлы, в которых запуталось Учредительное собрание. Завершить победу Революции — разве это не значило завоевать власть? Так их революционные упования смешивались с нетерпеливым честолюбием” (28, т.3, с.214).

В предвоенные месяцы новая волна энтузиазма поднимала жирондистов. И улица была в то время в согласии с ними. Всех объединяло общее стремление к схватке с “коронованными злодеями” Европы. Жирондисты, эти, как назвал их Л.Блан, артисты революции, стали законодателями революционной моды (7, т.8, с.387). Бриссо одним из первых ввел в употребление вместо слова господин слово гражданин, и через некоторое время первое обращение почти исчезло из речи. Жирондисты энергично способствовали распространению красного колпака. Скоро парижане без различия пола и возраста всюду появлялись с красными колпаками на головах. Слово санкюлот (от sans-culotte — беспорточный, голоштанный), ранее употреблявшееся в презрительном смысле, стараниями Бриссо и его товарищей стало обозначать горячего патриота, стойкого революционера из народа. Жирондистов чрезвычайно привлекали пики, напоминающее оружие любимой ими классической древности. Они требовали повсеместного их изготовления. Через короткое время все санкюлоты уже держали в руках пики.

Крупнейшим вождям Горы — Робеспьеру, Дантону и Марату — посвящена предыдущая глава. Партийный центр монтаньяров — Якобинский клуб — проводил обсуждения публично, на глазах и при эмоциональном участии многочисленных зрителей. В период наибольшей популярности клуба места на его трибуны раскупались с не меньшей быстротой, чем на премьеры в знаменитых театрах. В Якобинском клубе 1793-1794 г.г. выступить против преобладающего настроения значило подвергнуть себя серьезной опасности и строгая партийная дисциплина поддерживалась страхом исключения, которое во время террора часто влекло за собой приговор Революционного трибунала. Петиции Клуба часто зачитывались в Конвенте и в немалой степени влияли на депутатов. Якобинцы заботливо поддерживали связь с дочерними клубами в провинции, рассылая им обращения и циркуляры и создавая таким образом общенациональное единство своих сил.

II.1.2. Атаки и контратаки

Из многочисленных схваток Горы и Жиронды ниже представлены лишь некоторые , отражающие характерные психологические особенности противоборствующих группировок.

Одновременно с массовым движением против внешнего врага весной 1792 года возникло столь же могучее движение за низложение короля. Но те, кому через 2-3 месяца предстояло стать непреклонными республиканцами, старательно избегали самого слова республика. Робеспьер даже объявил одной из главных целей своей газеты борьбу с республиканской фракцией, которой приписывал аристократизм и стремление к диктаторской власти. Камиль Демулен, один из первых республиканцев Франции, публично отказался от своих прежних пристрастий. Он стал доказывать, что республиканцы вступили в сговор с изменником Лафайетом. Резко и открыто нападая на двор и Людовика XVI, Робеспьер, Дантон и Марат избегали высказываться о желаемой форме правления — даже после революции 10 августа и вплоть до самого провозглашения республики.

Вождями республиканской партии Неподкупный считал Бриссо, Кондорсе и других знаменитых жирондистов. “Напрасно хотят, — предостерегал он, — соблазнить горячие и малопросвещенные умы приманкою более свободного правления и названием республика; упразднение конституции в данный момент может лишь разжечь пожар гражданской войны, которая приведет к анархии и деспотизму” (28, т.2, с.495). Тираническая власть сената, в котором будут господствовать жирондисты, — вот что страшило Робеспьера.

Но к этому времени сами жирондисты претерпели значительную метаморфозу. В отличие от своих оппонентов, вожди Жиронды стали открытыми республиканцами еще в 1791 г., после вареннского бегства короля. Вид опустевшего трона внушил Бриссо и Петиону мысль о возможности полного отказа от монархии. Кондорсе с академической основательностью защищал республиканские принципы (7;28). Но перед самой революцией 10 августа, когда королевская власть была уже обречена, эти республиканцы стали яростно выступать против немедленного установления республики. Бриссо говорил в Собрании: “Если существует эта партия цареубийц, если существуют люди, стремящиеся учредить теперь республику на развалинах конституции, то меч закона должен поразить их так же, как деятельных сторонников двух палат и контрреволюционеров Кобленца” (82, с.262).

Вожди противоборствующих партий повторяли одни и те же обвинения против республиканцев. И Бриссо и Робеспьер разоблачали их как возбудителей анархии, нарушителей конституции, сторонников деспотии. Различие состояло в том, что Неподкупный считал такого сорта республиканцами сторонников Бриссо, а Бриссо — сторонников Робеспьера.

Поскольку намерение жирондистов замедлить ход надвигающихся событий было более явным, именно против них обратилась обостренная подозрительность клубов и секций. Самое распространенное из тогдашних обвинений — в продажности — сопровождалось слухами о фантастического размера взятках, которые едва не соблазнили прославленного Петиона, о 12 млн., которых якобы недоставало двору, чтобы сделать из Бриссо роялиста. Но “все это было не более как нелепая клевета, — писал Л.Блан, — не имевшая и тени правдоподобия, которая опровергнута всей совокупностью фактов и свидетельских показаний и может быть объяснена только слепой и необузданной партийной злобой” (7, т.7, с.6).

Пока соперничающие группы обменивались болезненными ударами, а Законодательное собрание колебалось, народ сам решил судьбу монархии. 10 августа 1792 г. вооруженные секции Парижа и федераты из провинций штурмом взяли дворец Тюильри. В последующие 9 месяцев три главные силы — парижские муниципальные власти (Коммуна Парижа), Жиронда и Гора вели беспрерывную, не знающую компромиссов, борьбу.

Восстание 10 августа сделало преобладающей силой Коммуну, оттеснив на время легальные власти. Коммуна смело вмешивалась во все дела управления государством, успешно соперничая с Законодательным собранием и Исполнительным советом, где заседали министры Жиронды — Ролан, Клавьер, Серван, но самым влиятельным членом которого стал Дантон. Верньо протестовал против чрезмерного влияния столицы: “Париж — только секция государства!” — говорил он (71, т.2, с.24). Бриссо признавал заслуги парижских властей, которые придали “политичес­кой машине революционное движение”, но поскольку монархия свергнута и движение завершилось достижением цели, диктатура этих властей должна исчезнуть, ибо “длительная диктатура, так же как и диктатура нескольких дней, может быть только могилой для свободы” (28, т.3, с.48). Революционная власть, полагал Бриссо, не может сама вернуться к законности — такова природа всякой власти, а потому ее следует уничтожить.

Но и крайние левые Законодательного собрания, будущие монтаньяры Конвента, с резкостью и бесстрашием (вся вооруженная сила столицы была в руках муниципальных властей) восстали против Коммуны. Камбон негодовал на трибуне Собрания против ареста чиновников, непосредственно подчиненных парламенту. Шудьё обвинил Коммуну в дезорганизации общественной жизни и даже назвал ее нелегальной организацией (71, т.2).

Страшные дни сентябрьской резни были днями наибольшей власти Коммуны. Собрание отменило декрет о ее роспуске. Коммуна, обращаясь ко всей Франции, открыто объявляла о своем намерении сохранить власть в Париже и даже распространить ее на всю страну. Срок своих полномочий она продлевала до того момента, когда будет уверена, что все департаменты приняли меры, предложенные для спасения нации. Несомненно, Коммуна говорила языком общенационального правительства (28, т.3).

Но даже самые чрезвычайные обстоятельства в Париже и на границах не могли заглушить ненависть группировок друг к другу. Ж.Жорес приводит строки протокола заседания Коммуны 2 сентября: “Г-да Билло-Варенн и Робеспьер, изливая свои гражданские чувства, выражают глубокую скорбь по поводу нынешнего положения во Франции. Они разоблачают перед Генеральным советом заговор в пользу герцога Брауншвейгского, которого одна могущественная партия хочет сделать королем французов” (28, т.3, с.78). Всякому было ясно, что под могущественной партией, которая якобы задумала восстановить трон для Брауншвейга, и именно теперь, когда он во главе прусской армии наступал на Париж, понималась Жиронда.  По ордеру Наблюдательного комитета Коммуны у Бриссо немедленно произвели обыск, не найдя, впрочем, никаких следов предполагаемого заговора. Тем не менее, были изданы приказы об аресте министра внутренних дел Ролана и 8 депутатов-жирондистов. Окажись жирондисты в одной из парижских тюрем, где шла расправа с контрреволюционерами и священниками, они, вероятно, разделили бы участь остальных заключенных. Их спас Дантон, который, несмотря на яростные протесты Марата, влиятельного члена Наблюдательного совета Коммуны, настоял об отмене приказов об аресте (71, т.2).

Одни и те же события, в том числе и далекие от политической жизни нации, давали различным фракциям повод для взаимных обвинений.

Столичные уголовники придумали использовать патриотические чувства народа для собственной выгоды. Жулики надевали трехцветные шарфы членов муниципалитета и отправлялись по улицам и домам собирать средства, якобы для оснащения революционных армий. Они забирали драгоценности и прямо на улицах срывали украшения с женщин, которые медлили отдать их добровольно. Хорошо организованная воровская шайка совершила чрезвычайно крупную кражу в королевской кладовой. Взломщики, переодетые в форму охраны, заняли места ночных патрулей. Одна из групп вооруженных бандитов проникла в здание и, вскрыв шкафы, унесла драгоценные камни и изделия из золота. Двое грабителей были схвачены и осуждены на смертную казнь. Им обещали помилование с условием назвать остальных членов шайки и открыть тайник с похищенными драгоценностями. Таким образом, делу о краже в королевской кладовой удалось придать полную ясность, виновники предстали перед судом и были казнены.

Ни одна из политических партий не имела отношения к этому делу, так же как и к мнимому сбору патриотических пожертвований на парижских улицах, но каждая, не колеблясь, приписывала другой вину в недавних событиях. Марат писал по свежим следам: “Повсюду обнаруживаются новые заговоры. Вчера утром в Париже распространилась тревога, вызванная насилиями, чинимыми в различных кварталах над гражданками, которым наемные негодяи разрывали уши и калечили руки, срывая серьги и золотые кольца...” (28, т.3, с.168). Организаторы этих преступлений, думал Марат, преследуют далеко идущие контрреволюционные цели.

Для Жиронды это же событие — составная часть плана, разработанного “подстрекателями” из соперничающей фракции. Кража королевских драгоценностей, по Бриссо, “связана с широким хитрым замыслом и нынешним положением Парижа” (28, т.3, с.163). Ролан изъясняется определеннее: “Кто же придал смелости людям, совершившим прошлой ночью столь значительную кражу? Эмиссары, оплаченные Пруссией, или негодяи, которые, действуя на свой страх и риск, обворовывают нацию,, чтобы оплатить своих агентов и сообщников?” (28, т.3, с.164). Мадам Ролан не сомневалась, что столь грандиозное предприятие могло быть организовано только Дантоном. Об этом якобы свидетельствовало подозрительное поведение Фабра д’Эглантина, человека, близкого Дантону. Явившись в дом Роланов на следующий день после кражи, Фабр в течение двух часов ожидал отсутствующую хозяйку. Его разговор показался г-же Ролан странным. Все это, по ее мнению, доказывало, что Фабр послан с целью разведать, не догадываются ли в доме министра об истинных виновниках происшествия. Фабр д’Эглантин представил свои, не менее “тонкие”, наблюдения через год, на процессе жирондистов. По твердому его убеждению, главный хранитель королевской кладовой не случайно был заменен незадолго до кражи по распоряжению министра. “Я возлагаю ответственность за эту кражу, — сказал Фабр, — на Ролана и его партию” (7, т.7, с.184).

В процессе короля монтаньяры увидели благоприятную возможность нанести удар соперничающей партии. Некоторые из жирондистов желали сохранить жизнь королю или, по крайней мере, не проявляли решимости отправить его немедленно на эшафот. Общественное мнение, однако, если судить о нем по письмам из департаментов и настроению столичной толпы, требовало скорой казни Капета (как стали теперь называть его — по фамилии предков). В яростных нападках Робеспьера и его сторонников на короля большинство ударов предназначалось Жиронде.

Споры шли вовсе не о том, виновен ли свергнутый король в государственной измене. Доклад, представленный Конвенту, доказал, что Людовик XVI поддерживал тайную переписку с эмигрировавшими дворянами, прибегал к подкупу, чтобы привлечь Мирабо на сторону двора, искал помощи европейских монархов для восстановления своей власти. 15 января 1793 г. Конвент голосами всех своих депутатов (при пяти воздержавшихся) признал “Людовика Капета виновным в злоумышлениях против свободы нации и общей безопасности государства” (7, т.8, с.35). Жирондисты, так же как и монтаньяры, громко обвиняли бывшего короля, называя его извергом, кровопийцей, клятвопреступником. Не слышно было протестов с их стороны даже тогда, когда к списку правдоподобных обвинений прибавили недоказанные и очевидно ложные — например, организацию расстрела на Марсовом поле. Великие ораторы молчали, когда малоизвестный депутат Рузе смело напомнил о заслугах Людовика XVI, который еще до революции освободил крестьян на своих землях, назначил прогрессивных министров, созвал Генеральные Штаты (71, т.2). Правда, Верньо сказал с трибуны Конвента: “Для нападения на Людовика 10 августа, когда он был всемогущ, нужно было мужество; разве столько же мужества требуется, чтобы Людовика, побежденного и обезоруженного, отправить на эшафот?” (7, т.8, с.21). Правда и то, что некоторые жирондисты и близкие к ним депутаты предлагали иные, кроме смертной казни, наказания. Рабо Сен-Этьен подал голос за тюремное заключение, Кондорсе — за самое суровое наказание, исключая смертную казнь, Керсен — за заточение, Салль — за заточение и ссылку по окончанию войны. Томас Пэн пытался спасти жизнь короля, действуя от имени американских и английских друзей Революции. Но несомненное большинство известных жирондистов голосовало либо за смертную казнь без всяких дополнительных условий — Барбару, Петион, Верньо, Гюаде и др., либо за смертный приговор с отсрочкой казни до принятия новой конституции — Бриссо, Бюзо, Луве.

Среди монтаньяров только Робеспьер и Сен-Жюст были настроены столь радикально, что требовали казнить бывшего монарха без суда. В главном же устремления депутатов Горы совпадали с устремлениями их соперников: они хотели, чтобы Конвент судил свергнутого короля и впоследствии голосовали за смертный приговор. Различие состояло в том, что все выдающиеся депутаты Жиронды стремились привлечь народ к решению судьбы короля — то ли предоставив первичным собраниям выбор между смертной казнью и тюремным заключением, то ли передав им для утверждения вынесенный Конвентом приговор. Но ведь никто не восхвалял мудрость народа и не отстаивал так усердно его суверенитет, как робеспьеристы, и они не должны были видеть крамолу в этом стремлении их соперников. Незначительные отличия в позициях партий контрастировали с ожесточением взаимных нападок. Луи Блан писал: “Партийные страсти, когда они чрезвычайно возбуждены, сводят решительно все к партийной цели: монтаньяры и жирондисты волей или неволей стали смотреть на смерть Людовика XVI с точки зрения одушевлявшей их взаимной ненависти и, страшно сказать, споря об участи этого несчастного государя, они, казалось, дрались над его трупом!” (7, т.8, с.22).

Само нетерпеливое стремление монтаньяров устранить все препятствия к немедленной казни короля казалось их противникам подозрительным. Гюаде предполагал тайное намерение заменить старый деспотизм новым. Даже Верньо считал возможным не только попытку установления диктатуры робеспьеристов, но и координацию всех врагов свободы в нападении на новорожденную республику. Но то, чего только опасался Верньо, представлялось совершенно несомненным другому жирондисту — Бюзо. Чтобы навсегда пресечь интриги монтаньяров, этих, по убеждению Бюзо, фальшивых республиканцев, он предложил декрет, карающий смертной казнью всякого, кто попытался бы восстановить королевскую власть под каким бы то ни было видом. После шумных препирательств между сторонниками Бюзо и оскорбленными подозрением робеспьеристами декрет был принят.

Монтаньярам не требовалось сложных логических построений, чтобы обвинить своих противников в роялистском заговоре: поскольку жирондисты соглашались казнить “деспота” недостаточно единодушно и решительно, это должно было свидетельствовать об их желании сохранить королевскую власть. Те, кто предлагал обратиться к народу за утверждением приговора, получил название “апеллянтов” что очень скоро стало почти идентичным понятию “монархисты”.

Итак, в споре за голову короля некоторые реальные различия в позициях фракций и правдоподобные опасения их встревоженных вождей занимали весьма скромное место рядом с продукцией аномального мышления. Именно она укрепляла каждую из группировок в убеждении, что противная сторона замыслила уничтожить плоды революции и восстановить к своей выгоде королевский трон.

Казнь Людовика XVI монтаньяры считали своей победой, и она придала им решительности. С января по июнь 1793 г. Жиронда подвергалась непрерывным нападкам. Еще недавно все финансовые неурядицы и нехватку хлеба приписывали, в основном, проискам роялистов. Причину несчастий искали в Тампле — месте заточения короля. Теперь обвиняли Жиронду, поскольку она все еще оставалась правительственной партией. Ей принадлежало министерство внутренних дел во главе с Роланом. Именно на этого человека и в не меньшей степени на г-жу Ролан направлялось раздражение голодных предместий, нападки газеты Эбера “Пер Дюшен”, ненависть вождей соперничающей партии. Говорили и писали о миллионах, которые министр якобы наживает, создавая нехватку продуктов, а г-же Ролан приписывали особое наслаждение, которое она будто бы испытывает, моря голодом французский народ. Даже уход Ролана из министерства не ослабил ярости нападок.

В разразившихся продовольственных волнениях Бриссо считал виновными анархистов и агитаторов, подразумевая под ними якобинцев и монтаньяров. Колло д’Эрбуа в Якобинском клубе доказывал противоположное: именно Ролан вызвал продовольственные беспорядки 25 февраля, чтобы опозорить Парижский муниципалитет и представить его неспособным управлять столицей. И, поскольку феномен маскарада часто бывает связанным с другой аберрацией мышления — его полярностью, для Колло политический противник является одновременно носителем всех пороков и преступлений, в том числе уголовных. Ролан, объявил Колло, поместил в Англии украденную им сумму в 12 млн., чему имеются веские доказательства. Сами эти доказательства, понятно, никогда не приводились. Марат говорил в Конвенте, что санкюлоты умирают от голода “из-за подлых действий агентов фракции Ролана” (28, т.5, с.219).

Наконец, против жирондистов поднялся самый могущественный их враг — Париж, его секции и городские власти. В какой-то мере это было выступлением и против Конвента, в недрах которого якобы скрывалась купленная английским золотом интрига. Народное негодование против Жиронды достигло своего наивысшего уровня весной 1793 г.

II.1.3. Падение и гибель Жиронды

Когда открылся Национальный конвент, первый его президент Петион объявил Собрание призванным определить судьбу “великого народа, целого мира и будущих рас”, а депутат Манюэль назвал его сообществом философов, “занятых приготовлением счастья всему миру” (82, с.329).

Конвент быстро утратил необходимое ему философское спокойствие, так что картина его дебатов стала вызывать острую критику. Газета “Революсьон де Пари” писала: “Увы, приходится краснеть за наших депутатов. Они проводят время во взаимных обвинениях. Заседания депутатов, которые затягиваются заполночь, тратятся на то, чтобы слушать, как Луве обвиняет Робеспьера, как Робеспьер обвиняет Бриссо и компанию, а Барбару — Марата; как Марат небрежно, наспех обвиняет один всех генералов, всех министров, всех своих коллег по Конвенту, исключая Дантона, который, о неблагодарность, покидает Марата в разгар драки, — какая жалкая картина!..” (28, т.3, с.498).

Весной 1793 г. ярость взаимных нападок переходила порой в такие вспышки озлобления, что депутаты противоборствующих фракций вскакивали со своих мест и со сжатыми кулаками, извергая проклятия, бросались друг на друга, едва не вступая в драку. “Эти люди, которые, объединившись, стали бы непобедимыми и которые всегда с таким полным согласием действовали против государей, станут губить друг друга под влиянием мнительности и безумных взаимных подозрений”, — писал историк (7, т.8, с.203).

Одна из последних схваток разыгралась после измены Дюмурье. Вспомнили, что жирондист Жансонне поддерживал переписку с генералом, а Ролан входил вместе с ним в кабинет министров 1792 г. И хотя Жиронда единодушно проголосовала за обвинительный декрет Дюмурье, монтаньяры упорно твердили о тайном сговоре. Жирондисты отвечали столь же “убедительными” доводами: герцог Орлеанский, депутат Горы, был близок к изменнику, значит монтаньяры намеревались при помощи Дюмурье восстановить трон для дома Орлеанов; Дантон, командированный в армию Дюмурье вместе с Делакруа, вернулся на неделю раньше последнего — это сделано для того, чтобы держать в руках оба конца нити заговора.

10 апреля Робеспьер произнес в Конвенте тщательно подготовленную обвинительную речь. “Сильная партия, — сказал он, — ведет вместе с европейскими тиранами заговор с целью дать нам короля со своего рода аристократической конституцией” (7, т.8, с.206-207).

Окруженные в Собрании враждебно настроенными якобинцами, заполнившими места для публики, а вне собрания — враждебным морем санкюлотов столицы, слыша угрозы, обвинения в предательстве, а порой и прямые призывы к расправе, жирондисты сопротивлялись всеми доступными средствами. Верньо пытался возбудить в депутатах благородное стремление к истине и справедливости, представив красноречивую картину их собственного положения. “Такова уж природа захватившего нас движения, что уже в течение длительного времени нельзя говорить об уважении к законам, к правам человека, завоеванным нами лишь в результате 4-х лет борьбы, не будучи при этом причисленным, по меньшей мере, к интриганам, а чаще всего к аристократам и контрреволюционерам... Всем известно, как развилась эта странная система свободы, согласно которой вам говорят: вы свободны, но извольте думать, как мы, по такому-то и такому-то вопросу политической экономии, или мы вас предадим народной мести. Вы свободны, но склоняйте голову перед идолом, которому мы воскуряем фимиам, или мы вас предадим народной мести. Вы свободны, но присоединяйтесь к нам в преследовании людей, просвещенности и честности которых мы страшимся, или мы выставим вас на посмешище и предадим мести народа” (127, с.226-228). И Верньо произносит слова, которые будут затем повторяться многими: “Итак, граждане, можно опасаться, что революция, пожирая, как Сатурн, своих собственных детей, породит деспотизм со всеми сопутствующими ему несчастьями” (127, с.228).

Но сдержанность Верньо вовсе не отражала настроение всех его сторонников. Обе партии были одинаково охвачены ожесточением.

Вид Конвента, раздираемого борьбой партий, побудил одного безвестного депутата сделать удивительное предложение. Он призвал депутатов Горы и Жиронды осознать, что высшая степень раздоров и взаимного недоверия лишает их возможности служить родине на тех постах, которые они занимают. Истинным благом для Республики, а со стороны партий — проявлением настоящего гражданского мужества было бы решение наиболее страстных борцов той и другой стороны покинуть Конвент и отправиться в армию, где, превратившись в рядовых солдат, вновь послужить отчизне (7, т.8). Но фракции были способны понять смысл такого предложения не больше, чем апелляций к милосердию и умеренности Верньо или призывов к единству Дантона.

14 апреля мэр Паш во главе делегации 35 секций (из 48) зачитал в Конвенте одобренную Парижской Коммуной петицию, требующую очистить Собрание от самых известных депутатов-жирондистов. Предполагаемые изменники перечислялись поименно — всего 22 фамилии. Конвент большинством голосов признал обвинения, содержащиеся в петиции, лживыми. Это ничуть не смутило обвинителей. Коммуна, секции, клубы продолжали упорно и настойчиво требовать изгнания 22-х. Эта цифра повторялась во всех воззваниях, петициях, обращениях. Такое постоянство показалось некоторым жирондистам подозрительным. Они даже решили, что список согласован с иностранными державами, которые поручили свои парижским агентам погубить лучших патриотов.

Готовясь к борьбе, Коммуна объявила о своего рода неприкосновенности для своих членов. Для связи с муниципалитетами в провинциях Коммуна создала специальную комиссию, которая представляла собой разновидность центрального правительственного органа.

26 мая якобинцы объявили себя восставшими против “продажных депутатов” (7, т.8, с.312). 28 мая представители секций учредили тайный Повстанческий комитет.

Вожди монтаньяров, не принимая участия в подготовке восстания, соглашались на него с надеждой использовать давление народа для изгнания жирондистов. Робеспьер серьезно опасался “бешеных”, руководивших Повстанческим комитетом. Даже Коммуна колебалась нарушить святость национального представительства. Наконец, ее согласие было получено. 2 июня 1793 г. дворец Тюильри, место заседаний Конвента, окружили около 80 тыс. вооруженных санкюлотов, конная национальная гвардия и внушительная артиллерия. Сломленные и подавленные, депутаты подчинились силе. При общей пассивности и унынии Кутон и Марат провели декрет об аресте депутатов-жирондистов. “Мы разошлись с потрясенным сердцем...”, — писал монтаньяр Левассер (7, т.8, с.386).

Но оставшиеся на свободе жирондисты не смирились. Многие бежали в департаменты, и скоро две трети из них были охвачены восстанием против Конвента. Эти вооруженные выступления побудили многих монтаньяров, испытывавших смущение в связи с только что совершенным государственным переворотом, обратиться к решительным мерам. Но только после убийства Марата, которое, разумеется, приписали жирондистам, их участь была решена.

Прокурор Революционного трибунала Фукье-Тенвиль еще в августе требовал материалы по делу арестованных жирондистов. Наконец, 3 октября Амар зачитал в Конвенте обвинительную речь. Конвент проголосовал за предание вождей поверженной партии Революционному трибуналу.

Жирондисты предстали перед судом 24 октября, вслед за вдовой казненного короля Марией-Антуанеттой. Прокурор Фукье-Тенвиль в течение 2-х часов перечислял преступления жирондистов: они стремились подорвать авторитет друзей народа, оклеветать Париж перед лицом всей Франции, распространяли порочащие народных представителей слухи; они стремились спасти монарха своим требованием апелляции к народу. “Они не только говорили, что Конвент не свободен в своих действиях, но громко говорили, что процесс Людовика XVI бесчестит Конвент в глазах Европы”, “Рабо Сен-Этьен сам признавал, что участие в терроре уже утомило его... Они нарочно посылали в Вандею небольшие отряды войск с целью скорейшего их истребления” — таковы были главные пункты обвинения (94, с.30). Преступные намерения были обнаружены в желании жирондистов установить федеративную республику и в их предложении перенести высший законодательный орган из Парижа в другой город. Наиболее правдоподобным выглядело обвинение в организации восстания в Бордо, Марселе, Лионе и др. городах. Оно, однако, должно было относиться к бежавшим жирондистам, а не к тем, кто предстал перед судом.

Но главное преступление побежденной партии прокурор увидел в поразительной согласованности ее козней с интригами Питта. “Питт стремился опозорить нарождающуюся республику перед лицом Европы — Бриссо и его сообщники поставили себе задачей клеветать на нее... Их речи и сочинения не отличаются от памфлетов, которые им (Питтом — А.К.) оплачивались и от произведений английского министра... Питт желал унизить и рассеять Конвент, они, со своей стороны, делали все возможное для достижения этой цели... Питт пытался убить верных представителей народа — они в этом направлении сделали все, что было в их силах, несколько раз они покушались зарезать своих товарищей. Они убили Марата, Лепелетье и пр.” (94, с.31).

Ясно, что против жирондистов были выдвинуты обвинения особого рода, лежащие в той сфере психологических явлений, где не приводят обоснований и не воспринимают опровержений. Главные из этих обвинений были очевидным порождением аномального мышления.

За исключением Буало, который безуспешно пытался спасти свою жизнь признанием участия в “заговоре”, все жирондисты держались спокойно и мужественно. Эти выдающиеся ораторы ждали, когда смогут обнажить свое испытанное оружие — ведь им должны были предоставить слово для защиты. Но Конвент, побуждаемый народными обществами и Якобинским клубом, которые требовали освободить трибунал от ненужных формальностей, мешающих скорому возмездию, декретировал право прерывать процесс по согласию присяжных. На 6 день, не выслушав свидетелей защиты, отказав в слове обвиняемым, суд вынес всем без исключения смертный приговор.

Валазе тут же убил себя ударом кинжала. Ласурс сказал, обращаясь к присяжным: “Мы умираем, потому что народ обезумел, а вы умрете, когда к нему вернется рассудок” (94, с.50). Выполняя последнюю формальность, председатель суда спросил обреченных, не желают ли они что-нибудь сказать. Ответом ему был общий крик: “Да здравствует республика!” (там же).

Повозки, в которых жирондистов везли на казнь, сопровождала ожидавшая их с раннего утра толпа. Она следовала за кортежем с криками, обвинениями, угрозами. У эшафота осужденные обнялись и запели Марсельезу. Хор слабел с каждым ударом топора гильотины.

Бежавших жирондистов преследовали по всей Франции. Барбару, Салль, Гюаде, обнаруженные близ Бордо, были обезглавлены. Трупы Бюзо и Петиона нашли в поле наполовину съеденными волками. Г-жа Ролан погибла на эшафоте. Удостоверившись в этом, ее муж покончил с собой. Кондорсе, арестованный по декрету Конвента, отравился, избегнув одновременно и процедуры революционного суда и гильотины. Только 6 видных жирондистов дожили до более спокойных времен.

II.2. И СНОВА: ЛЕВЫЕ, ПРАВЫЕ И ЦЕНТР

Большинство депутатов Конвента примирилось с гибелью жирондистов, полагая, что это цена, заплаченная за прекращение раздирающей Революцию борьбы партий. Но в секциях, клубе, Коммуне и самом парламенте уже созрели силы, готовые истреблять друг друга с не меньшей яростью, чем Гора и Жиронда.

II.2.1. “Бешеные”

 — так называли небольшую группу активистов, отличающихся не только крайностью мнений, но и особым ожесточением нападок на противников. Самым известным из них был, несомненно, конституционный священник Жак Ру, выступавший в клубе Кордельеров и секции Гравилье. Об этом человеке, безуспешно пытавшемся получить место в департаментской администрации, стать членом Революционного трибунала, занять почетную должность депутата Конвента, известно слишком мало, чтобы с достоверностью определить особенности его психики. А.Матьез полагал, что “по свирепости и бредовым видениям он, конечно, превосходил Марата” (73, с.103). Один и тот же мотив, постоянно звучавший в речах Неподкупного и Друга народа, был слышен и у Жака Ру: “...я хорошо знаком с человеческим плутовством, я всегда подвергался угнетению, преследованиям, клевете, я постоянно вижу отечество на краю пропасти, вижу, что оно окружено только изменниками, лицемерами, мошенниками” (73, с.102).

Задолго до установления режима террора Ру требовал в своих проповедях смертной казни для спекулянтов и мошенников, установления “максимума”, введения реквизиций и обязательных поставок зерна на рынки. Эти требования полностью соответствовали настроениям санкюлотов. Ру призывал сокрушить контрреволюцию самыми свирепыми мерами: назначить денежные премии за головы “эмигрантов-заговорщиков и коронованных тиранов”, взять в качестве заложников жен и детей дворян, воюющих против Республики и поставить их, скованных, под пули в первых рядах республиканских войск. Он предлагал уничтожить дома тех “подлых жителей”, чьи города сдались осаждавшим их войскам неприятеля (73).

Не только на дворян и священников, но и на тех, кто, подобно жирондистам, желал экономической свободы или недостаточно решительно требовал казни короля, направлял яростный священник гнев парижской улицы. “Граждане, вы не будете достойны свободы, если не растопчете ногами чудовищ, пытающихся перебить одну половину нации и заковать в цепи другую” (30, с.78). Свирепость Жака Ру казалась исключительной даже на фоне отнюдь не мягких нравов того времени. Сопровождая Людовика XVI на казнь, этот священник отказался принять у короля его завещание, холодно заявив: “Мне поручено только сопровождать вас на эшафот” (73, с.106).

Кроме склонности Ру видеть те же интриги и заговоры, которые повсюду обнаруживал Марат, он весьма походил на последнего и некоторыми другими чертами, прежде всего, склонностью придавать чрезвычайное значение собственной роли во всех происходящих событиях. В июне 1793 г. в клубе Кордельеров он расточал хвалы самому себе, утверждая, что “стал во главе революции и завоевал народ для свободы и свободу для народа” (73, с.178). Как и Марат, Жак Ру мало заботился о материальном благополучии. Он жил в чрезвычайной бедности на более чем скудный доход в 200 ливров в год (29).

В отличие от сорокалетнего Жака Ру, другой активист “бешеных” — совсем юный Варле — обладал восторженностью, доходящей до экстатических состояний. Во время праздника Федерации на Марсовом поле “я пережил, — говорил он, — сильное волнение, и с глазами, полными слез, я видел Высшее существо, когда оно своими лучами озаряло церемонию присяги” (73, с.95). Но Варле был столь же подозрителен, сколь и восторжен. Соорудив подвижную трибуну, с которой он проповедовал в самых людных местах, Варле разоблачал аристократов, скупщиков и умеренных. Не только у Жиронды, но и у Горы предполагал он контрреволюционные намерения.

Другой вождь “бешеных” — Теофиль Леклерк, требовал ареста всех подозрительных и, не отставая от Марата, призывал “в случае надобности, принести сто тысяч извергов в жертву революции” (71, т.3, с.35).

Страстные проповеди Жака Ру имели большое влияние на женщин. Возмущение последних подлыми кознями виновников голода было так велико, что именно они нередко оказывались инициаторами расправ с лавочниками и торговцами. Основанное Клер Лекомб “Общество революционных республиканок” отличалось такой крайностью мнений, воплощавшихся в действия столь решительные и даже скандальные, что, по сравнению с ними, Якобинский клуб выглядел весьма умеренной организацией. Программа революционных республиканок вытекала из основной идеи “бешеных”: страдания народа вызваны всеобщим заговором его врагов и для избавления от этих страданий пригодна только одна мера — физическое уничтожение виновников. В петиции “Общества” Конвенту содержится призыв: “Законодатели, нанесите удар спекулянтам, барышникам и купцам-эгоистам! Существует страшный заговор, ставящий целью посредством неимоверного повышения цен на продукты уморить народ голодом. Во главе этого заговора стоит торгашеская аристократия наглой касты... Уничтожьте всех этих мерзавцев... Наша цель — снова возвысить человека; мы хотим, чтобы в республике не осталось ни одного несчастного” (30, с.96).

Дважды в 1793 г. “бешеные” во главе голодающей массы Парижа атаковали Конвент, не делая исключения для монтаньяров.

Не только умеренные, но и якобинцы самого левого толка дружно набросились на “бешеных”. Марат увидел в мерах, нарушающих свободу торговли, “низкую интригу”. Он утверждал, что продовольственные беспорядки вызваны жирондистами и роялистами, а “бешеные” являются лишь орудием в их руках. Дюбуа-Крансе, следуя по этому пути, представил Ру и других активистов агентами Питта (73). Робеспьер разоблачал в Якобинском клубе коварные планы “врагов свободы, врагов народа, твердо убежденных в том, что лучшее средство предать нас иностранным державам — это вызвать в народе тревогу относительно продовольственного положения и затем сделать народ жертвою тех крайностей, которые из этой тревоги возникнут” (96, т.2, с.251).

Позже, когда монтаньяры готовы были поздравить себя с завершением работы над Конституцией 1793 г., которой очень гордились и которую всячески превозносили, перед ними предстал Жак Ру с петицией секций Гравилье и Бон-Нувель и клуба Кордельеров: “Депутаты французского народа! Сто раз в этом священном зале провозглашалось о злодеяниях эгоистов и мошенников, и каждый раз вы обещали нам уничтожить пиявок народа. Скоро будет представлен на утверждение суверена конституционный акт. Запретили ли вы в нем ажиотаж? — Нет! Объявили смертную казнь барышникам? — Нет! Запретили продажу денег? — Нет! Вот почему мы заявляем, что вы ничего не сделали для счастья народа. Свобода — пустой призрак, когда один класс людей может уморить другой голодом. Республика — пустой призрак, если контрреволюционеры оперируют возрастающими со дня на день ценами, за которыми три четверти граждан не могут угнаться, не проливая слез...” (127, с.300; 78, с.7).

И вновь якобинцы с удивительным единодушием двинулись на “бе­шеных”. Робеспьер назвал Жака Ру человеком, укрывшимся “плащом па­триотизма, намерения которого, по крайней мере, подозрительны”, и тут же обрушился на тех, кто его поддерживал: “...я не могу хорошо думать о тех, кто под видимостью тесной связи с народными интересами, готов продолжать бредовую брань этого бешеного священника” (96, т.3, с.28). Колло д’Эрбуа, левый якобинец, пошел дальше Робеспьера и принялся убеждать членов клуба, что петиция Жака Ру (отрывок из которой приведен выше) “явилась пунктом объединения для всех аристократов...” (78, с.11). Эбер, который в радикализме не уступал “бешеным”, отправился вместе с Колло в клуб Кордельеров, где потрясал “факелом истины” над головой “лицемера-священника”, расплавляя “покрывавшую его маску” фальшивого патриота (78, с.10). Натиск аномального мышления был так силен, что все покинули Жака Ру — и кордельеры, и секции, которые недавно аплодировали ему. “Бешеных” остановил, по А.Матьезу, страх оказать услугу контрреволюции, действовать в пользу Ролана, Бриссо и, конечно, Питта (73). Так аномальное мышление оказалось сильнее народного взрыва, вызванного нуждой.

Обвиненный якобинцами, Жак Ру был арестован на основании того самого закона о подозрительных, которого энергично добивались “бешеные”. Позже были заключены в тюрьмы и другие активисты движения. Клуб, возглавляемый Клер Лекомб, закрыли, сославшись на нарушение общественного порядка в виде потасовки между революционными республиканками и рыночными торговками. Суд исправительной полиции, перед которым предстал Жак Ру, посчитал, что речь не идет об ординарных уголовных преступлениях, и передал дело Революционному трибуналу. Однако этот решительный человек распорядился жизнью по своему: он умер, нанеся себе несколько тяжелых ран ножом.

II.2.2. Эбертизм

Под таким названием вошло в историю главное течение левых. Осенью 1793 г. оно уже занимало прочные позиции. В Коммуне его представляли прокурор Шометт и заместитель прокурора Эбер. Жак Рене Эбер, 35 лет, был также чрезвычайно популярным журналистом, издававшим знаменитую газету “Пер Дюшен”. Чтобы придать большую убедительность речам папаши Дюшена, которого изобрел этот журналист и от имени которого выступал, Эбер обильно уснащал их ругательствами и личными выпадами против врагов народа.

В военном министерстве энергичным сторонником эбертистов был генеральный секретарь Венсан. Созданную по требованию левых Революционную армию возглавил Ронсен. Комиссары Конвента в провинциях Фуше и Каррье давали идеям эбертистов практическое воплощение.

Сам Эбер, яростно боровшийся с “бешеными”, по сути дела разделял все их лозунги и методы. Против нехватки продовольствия он выдвигал единственное средство — устрашающие репрессии. В газете “Пер Дюшен” он излагал свое “великое предложение — чтобы мясников, которые обращаются с санкюлотами, как с собаками, и дают им только грызть кости, гильотинировали, как и всех врагов санкюлотов, а также и виноторговцев, изготовляющих вино под Новым мостом” (108, с.114). Главным политическим средством для Эбера был террор. Он шумно радовался, наблюдая за работой “святой гильотины”. Казнь королевы была “величайшей отрадой для папаши Дюшена” (108, с.116). Он говорил с удовлетворением после казни генерала Кюстина: “Наконец-то я видел, как национальная бритва отхватила безволосую голову Кюстина от его круглой спины” (7, т.10, с.283). Этот добрый санкюлот — папаша Дюшен, от имени которого Эбер обращался к Революционному трибуналу, — советовал ковать железо, пока оно горячо, и, не мешкая, отправить на эшафот знаменитых депутатов Учредительного собрания — Байи, Барнава и др. Эбер настойчиво призывал к повсеместному истреблению всего “рода тирана”. Он побудил Коммуну настаивать перед Конвентом на предании Революционному трибуналу сестры казненного короля принцессы Елизаветы. Робеспьер выступил против этой меры как варварской и совершенно бессмысленной.

Когда самому Эберу пришлось предстать перед Революционным трибуналом, он не выказал ни решительности, ни фанатической приверженности своим принципам. Насколько можно судить, это был человек заурядных способностей и обыкновенного характера, в котором не было ничего героического.

Роль Эбера, издателя популярной газеты, в распространении аномального мышления была, по-видимому, весьма значительна. Во время последних схваток с Жирондой он обращался “...ко всем санкюлотам департаментов по поводу заговоров, которые устраивают бриссотинцы, жирондисты, роландисты, бюзотинцы, петионисты и вся эта проклятая шайка сообщников Капета и Дюмурье с целью истребить честных монтаньяров, якобинцев и Парижскую Коммуну, чтобы нанести последний удар свободе и восстановить монархию” (108, с.59). После изгнания жирондистов “Пер Дюшен” предал гласности новый роялистский заговор: более 10 тысяч вандейцев будто бы тайно прибыли в Париж; “все контрреволюционеры должны воспользоваться этим движением, чтобы разогнать гвардию Тампля и захватить королевского недоноска” (73, с.209).

Не менее решительно, чем Эбер, был настроен Ронсен. Он требовал, чтобы “скорее ввергли в небытие умеренных, мошенников, честолюбцев и изменников” (108, с.119-120).

Среди левых, несомненно, были люди, психические особенности которых обратили на себя внимание современников. Вспышками крайней раздражительности отличался Венсан. О его “припадках бешенства” сохранилось несколько рассказов. Один из них приводит Л.Блан. Однажды, когда жена Венсана спокойно рассказывала ему о своих делах, он внезапно вскочил и, охваченный яростью, с ножом в руках бросился к висевшему в окне окровавленному сырому окороку. Отрезав кусок мяса, он стал жевать его, говоря: “О, отчего я не могу поесть таким же образом мяса моих врагов!” (7, т.10, с.251).

Член Комитета общественного спасения Колло д’Эрбуа отличался вспыльчивостью и жестокостью, которые подогревались спиртными напитками.

Каррье, комиссар Конвента в Нанте, производил устрашающее впечатление неожиданными вспышками злобы. Однажды, произнося речь в Народном обществе, он выхватил саблю и начал рубить ею свечи. Малейшие признаки неповиновения приводили его в ярость. Председателю Военной комиссии, которая якобы замедляла отправление правосудия, Каррье, охваченный яростью, крикнул: “Ты хочешь судить, старая сволочь; хорошо же: суди. Но если тюрьма не опростается через 2 часа, я велю всех вас гильотинировать!” Председатель, охваченный ужасом, не смог пережить потрясения (7, т.10, с.164). Безудержная агрессивность Каррье сочеталась со склонностью к кутежам и разврату, а постоянная подозрительность — с убеждением, что он окружен изменниками. Л.Блан задавался вопросом: “Не была ли его свирепость помешательством? Невольно является искушение думать, что тут было именно помешательство” (7, т.10, с.163). Свидетельства его аномального мышления обнаружились также на процессе Нантского революционного комитета после падения террора (см. гл.I).

Левые предприняли ряд практических шагов. Шометт, прокурор Парижской Коммуны, горячий, красноречивый и искренний, был поборником самой строгой морали. Он отменил телесные наказания в воспитательных учреждениях, приказал закрыть игорные дома, сомнительные кабачки, притоны. Он стремился искоренить проституцию, эту, по его мнению, подлинную язву общества. Он строго наказывал распространителей порнографических книг. Но не менее энергично, чем проституток, Шометт преследовал “подозрительных”.

Наиболее решительным социальным реформатором среди левых был, несомненно, Фуше. Тот самый Фуше, который до революции был членом религиозного братства Оратории, а после революции — начальником наполеоновской полиции, могущественным тайным повелителем, мультимиллионером и обладателе титула герцога Отранского. В 1793 г. Фуше, депутат Конвента, стал комиссаром с неограниченными полномочиями департамента Ниевры. Он полагал, что революцию спасет только открытая и решительная политика в пользу городских низов. Не придавая большого значения речам и воззваниям, Фуше быстро перешел к практическим действиям. Он учредил во всех городах департамента Комитеты надзора и филантропии, которым поручалось обложить богачей налогом, пропорциональным числу неимущих. Он обязал булочников выпекать только один сорт хлеба — хлеб равенства — и продавать его по цене 3 су, а поскольку рыночная цена составляла 10 су, булочникам выдавалась компенсация из фонда, созданного обложением богатых. Тех, кто уклонялся от реквизиций, выставляли на городских площадях с плакатом: “Губитель народа, предатель отечества!” Наиболее злостных после конфискации имущества отправляли в тюрьму. Фуше обрушился на пороки, наказывая тюремным заключением праздность и нищенство. Владельцы фабрик и мастерских, закрывшие свои предприятия, получили предупреждения, что последние будут отобраны и пущены в ход за счет их бывших хозяев. Как моральное обоснование своих действий, Фуше выдвинул принцип: “Стыдно теперь быть богатым” (71, т.3, с.72).

Предметом ненависти и ожесточенных нападок эбертистов стала церковь. Фуше и здесь предпринял действия, привлекшие внимание всей страны. Он конфисковал ценные предметы культа и отправил их в Париж. Стремясь сокрушить самые основы религии, он издал знаменитый приказ, повелевавший написать на воротах всех кладбищ: “Смерть — это вечный сон” (71, т.3, с.72). Шометт усовершенствовал погребальный обряд: он распорядился хоронить одинаково бедных и богатых и вместо традиционных покровов использовать трехцветный национальный флаг. На похоронах предписывалось носить шест с изречением: “Справед­ливый человек никогда не умирает: он живет в памяти своих сограждан” (7, т.9, с.388).

Движение дехристианизации нельзя считать в полной мере атеистическим, поскольку разрушение старого культа эбертисты и “бешеные” сопровождали энергичной проповедью нового — культа Разума, пантеистическую идею которого они почерпнули у просветителей (81). В ноябре 1793 года собор Парижской богоматери был закрыт для католической службы, затем революционные комитеты и народные общества стали изгонять священников из других церквей. Все они посвящались Разуму. Параллельно зарождался новый обряд, пышность которого компенсировала привычную зрелищность католического культа. “Поклонение мученикам свободы стало составной частью культа Разума, божества слишком отвлеченного”, — писал историк (108, с.95). Новый республиканский культ быстро распространился, публикуя свои катехизисы и требники, устраивая хоры и процессии, по пышности и торжественности способные конкурировать с католическими (108; 81). Впрочем, несмотря на все усилия по укреплению нравов, церкви нередко становились местами довольно непристойных оргий. Здесь торговали, пили, пели и плясали, предавались любви.

Антихристианские действия проявлялись также в предании огню священных книг и икон. Церковную утварь несли прямо в Конвент как доказательство своего патриотизма (7, т.9).

Эбертисты, несомненно, были партией войны. Они и слышать не хотели о каких-то мирных переговорах. “Пер Дюшен” разоблачал дантонистов, этих “изменников, заседающих в партии Горы”, и предполагал намерение восстановить монархию у всякого, кто не был готов сражаться до окончательной победы (71, т.3, с.48).

Волна народных выступлений в сентябре 1793 г. увлекла, наконец, Комитет общественного спасения и Конвент. Они приняли все требования эбертистов и “бешеных”. Один за другим последовали декреты о создании Революционной армии для реквизиции продовольствия; о реорганизации Революционного трибунала; об аресте “подозрительных”; о введении всеобщего “максимума” на продукты и предметы первой необходимости. Но левые не только желали скорейшего принятия своих требований, но и стремились стать главными распорядителями событий.

В декабре 1793 г. левые Коммуны сделали попытку овладеть террором. Шометт заговорил о необходимости устранить злоупотребления революционных комитетов, предписав им согласовывать свои действия с Советом Коммуны. Если бы это было принято, то не только Комитет общественной безопасности, но и Комитет общественного спасения попал бы в зависимое от Коммуны положение. С громадными трудностями и после отчаянной борьбы робеспьеристам удалось устоять. Им помогли победы на фронтах и умелый компромисс: двое из левых — Колло д’Эрбуа и Билло-Варенн были — приглашены в Комитет общественного спасения и сильно укрепили его оборону.

Зимой 1793-1794 г. нехватка продовольствия в столице и отчаяние голодающих масс вызвали угрожающие волнения. Многие рабочие прекратили работу, требуя увеличения заработной платы. Анонимные плакаты призывали разогнать ни на что не годный Конвент и выбрать диктатора, который накормит народ (71). Левые, которые всегда начинали свои атаки во время народных волнений, перешли в наступление. “Восстание, священное восстание — вот что вы должны противопоставить этим злодеям!” — говорил Каррье в клубе Кордельеров. (71, т.3, с.148). Эбер призвал к открытому выступлению.

Но Комитет общественного спасения уже сосредоточил в своих руках все орудия террора. 23 вантоза (13 марта) Сен-Жюст произнес в Конвенте обличительную речь, и ночью вожди эбертистской партии были арестованы.

Луи Блан писал: “Процесс эбертистов продолжался три дня и, подобно почти всем политическим процессам, представлял собой лишь пародию на правосудие” (7, т.10, с.275). Но, будучи в своем роде весьма примечательным, он позволяет делать некоторые сопоставления, важные для понимания психологического состояния борющихся партий. Из доносов своих агентов Комитеты могли восстановить план несостоявшегося восстания: ввести в Париж революционную армию, поставить у тюрем фальшивые патрули, чтобы в назначенное время проникнуть туда и перебить аристократов, захватить арсенал и монетный двор, раздать народу найденные деньги, назначить Великого судью, наделенного диктаторской властью для проведения Страшного суда. На эту роль предназначался Паш, мэр Парижа. Военным руководителем этого движения должен был стать Ронсен. Штаб национальной гвардии предполагалось уничтожить, Комитеты Конвента — поджечь (7, т.10; 71, т.3).

Кажется вполне естественным, что Революционный трибунал должен был бы сосредоточить все свое внимание на доказательствах подготовки эбертистами восстания. Ведь если само право народного восстания и признавалось конституцией, то стремление к установлению диктаторской власти считалось по закону самым ужасным преступлением, караемым смертью. Эбертистам можно было поставить в вину и время, которое они выбрали для выступления. “Толкуют о восстании, — укорял Колло д’Эрбуа кордельеров, — и в какое же время! когда Питт, прильнув устами к трубе Даниила, пророчит восстание во Франции!” (7, т.10, с.265). Их, наконец, можно было обвинить в покушении на должностных лиц, избранных народом.

Вместо этого трибунал стал утверждать наличие невиданного по своим масштабам заговора: “На основании многочисленных допросов подсудимых и изучения документов и улик, явствует, что никогда еще не существовало против суверенитета французского народа и его свободы заговора, более ужасного по своей цели и более значительного по своим связям и разветвлениям” (95, с.35-36). Вместо доказательств для каждого вида преступной деятельности представлялась особая группа обвиняемых. Стремление вызвать в Париже голод олицетворяли комиссар по борьбе со скупками Дюкроке и агент по продовольствию Декомб. Они якобы препятствовали поступлению продовольствия в столицу, отбирали товары у покупателей, расхищая одну часть и давая портиться другой. Ронсен, Венсан, Леклерк, Моморо и др. были представлены как вожди, готовившие переворот. Они намеревались будто бы восстановить старую тиранию и уничтожить свободу. Иммигранты, принимавшие участие в революции, были присоединены к Эберу для придания заговору иностранного колорита. Такой способ, получивший название амальгамы, когда для создания разветвленного заговора соединяли людей, не имевших отношения друг к другу или даже вовсе незнакомых, впоследствии охотно применялся Революционным трибуналом.

В подборе обвиняемых на процессе эбертистов замечалась еще одна странная сторона. Каррье, первым призвавший к восстанию, вовсе не был привлечен к суду. В отношении Паша и Анрио выявились компрометирующие свидетельства, но председатель суда прерывал всякого, кто касался этой темы. Достоверно известно, что прокурор Коммуны Шометт не поддержал призывы к восстанию, прозвучавшие в клубе Кордельеров. Коммуна в целом оставалась спокойной. Но впоследствии был арестован и Шометт. Его обвинители утверждали, что он препятствовал доставке в Париж съестных припасов и побуждал своих агентов грабить продовольствие. Распоряжения о закрытии церквей и преследовании женщин легкого поведения Шометт сделал, по мнению председателя Трибунала, с целью восстановить против Республики одновременно и набожных людей, и развратников. Подсудимый не стал оправдываться. “Обязанности мои я отправлял публично, — ответил он с презрительным спокойствием, — судить меня должна здравая часть народа” (7, т.10, с.359). Шометта ждала та же участь, что и других эбертистов. Последних казнили 4 жерминаля (24 марта) на площади Революции при общих рукоплесканиях народа и криках: “Да здравствует республика!” (7, т.10, с.277). Так закончился этот странный процесс, где вымышленные обвинения предпочитались действительным, где некоторые известные участники событий даже не упоминались, тогда как другие, против которых не существовало каких-либо доказательств, отправились на эшафот.

II.2.3. Дантонисты

Крайне левым, естественно, противостояли правые, которых чаще всего именовали умеренными, снисходительными, а позже — дантонистами. Эту весьма аморфную группу выделяют по двум не всегда совпадающим признакам: оппозиции некоторым эксцессам террора и трагической судьбе, приведшей их на эшафот. Только по контрасту с эбертистами и “бешеными” можно назвать умеренными таких людей, как Дантон, Камиль Демулен, Шабо, Фабр д’Эглантин или Филиппо. Кстати, со своими левыми противниками они боролись без всякого снисхождения.

В Конвенте эти люди заседали на самой вершине Горы, в Якобинском клубе числились среди его влиятельных ветеранов. Во время схватки с Жирондой они активно сражались в рядах монтаньяров. Они поддерживали, а часто и предлагали те решительные декреты, которые считались мерами общественного спасения. Это были признанные герои многих драматических моментов революции. Подле Дантона, создателя Революционного трибунала, находился “главный прокурор фонаря”, первый агитатор революции Камиль Демулен, которого 14 июли 1789 г. видели в толпе с ружьем в руках, в изодранной одежде, когда он призывал к штурму Бастилии (7, т.2). Монтаньярская конституция 1793 г. была составлена Эро де Сешелем,  который взошел на эшафот рядом с Дантоном. Тут же оказался и Фабр д’Эглантин, один из авторов нового календаря, по которому революция отмеряла свое время.

Конфронтация дантонистов с “бешеными” и эбертистами вызывалась общим для большинства депутатов Горы нежеланием соглашаться с народными требованиями, подхваченными левыми: ограничением свободы торговли, введением твердых цен на товары первой необходимости, созданием Революционной армии для реквизиции продовольствия, всемерным расширением террора.

Всякий, кто уклонялся от крайних мер и хотел ослабить репрессии, становился в глазах левых замаскированным роялистом. Их возмутили первые, весьма осторожные призывы умеренных к большей осмотрительности карающего правосудия и освобождению ошибочно арестованных. Поскольку эти призывы велись одновременно с нападками на сторонников террора, Эбер решил, что налицо “заговор, направленный к тому, чтобы заключить в тюрьму патриотов, изготовить фальшивые, относящиеся к ним документы, подготовить ложных против них свидетелей, и, когда в этом хаосе Конвент окажется не в состоянии разобраться, фейяны, аристократы и умеренные заставят издать закон о всеобщей амнистии” (78, с.39).

15 фримера (5 декабря 1793 г.) Камиль Демулен стал издавать “Вьё корделье” (“Старый кордельер”), направив всю свою иронию, остроумие и страстность вначале против эбертизма, а затем против жестокостей республиканского режима. Камиль предложил нечто, вызвавшее не только ярость левых, но и тревогу его друзей — Комитет милосердия. Он хотел, чтобы в домах, где содержатся “подозрительные”, открыли если не двери, то хотя бы калитку, чтобы 4-6 следователей, назначенных Конвентом, рассмотрели дела и вернули свободу тем, кто не опасен для республики. Он писал: “...Свобода, которой я поклоняюсь, вовсе не неведомый бог. Мы боремся для защиты тех благ, которые она немедленно предоставляет во владение тех, кто взывает к ней; блага эти — провозглашение прав человека, мягкость республиканских правил, братство, святое равенство, неприкосновенность принципов. Вот след шагов богини, вот по каким чертам я отличаю народы, среди которых она живет. Да и по какому другому знаку мог бы я узнать эту божественную свободу? Разве эта свобода лишь звук пустой? Разве это не более, чем актриса, чем госпожи Кандейль или Майльяр, которых везут в красных колпаках, или же статуя в 46 футов вышиною, которую предлагает поставить Давид? ...Вы хотите, чтобы я признал свободу и упал к ее ногам? Так откройте тюремные двери тем, кого вы называете подозрительными, потому что в “Декларации прав” нет никаких домов для подозрительных, а есть только арестные дома” (7, т.10, с.192-193). Левые тут же объявили, что умеренные готовят амнистию для врагов республики. Атаку возглавил Колло д’Эрбуа: “Кто же те люди, которые всю свою чувствительность приберегают для контрреволюционеров? Капля крови, пролитая из благородных жил патриотов, жжет мне сердце, но к заговорщикам у меня жалости нет” (7, т.10, с.198).

Грозные тучи собирались над головой Камиля. В Якобинском клубе Робеспьер протянул ему руку помощи, представив его писания легкомысленными увлечениями незрелого человека, попавшего в дурную компанию. Неподкупный предложил сжечь крамольный номер газеты. Но Камиль не принял компромисса: “Отлично сказано, Робеспьер, но я отвечу тебе, как Руссо: сжечь не значит дать ответ” (7, т.10, с.226). Якобинцы проголосовали за исключение Камиля Демулена.

Суровый аскетизм Робеспьера и Сен-Жюста составлял контраст полнокровному жизнелюбию и склонности к чувственным наслаждениям Дантона и Камиля Демулена. Если первые желали республики простых нравов и непреклонной морали, то вторые — изобилия, довольства и свободы. Камиль отвергал равенство “в жалком существовании”, в “заношенной одежде” и в “деревянных башмаках”. Он хотел республики с “курицей в супе” для каждого и такого правления, чтобы Конвент мог выдать себе свидетельство: “Я застал нацию без штанов (sans culotte), а оставляю ее в штанах (culottée)” (7, т.10, с.288).

Дантон редко и неохотно пользовался в своих речах ссылками на заговоры и тайные контрреволюционные действия своих противников. Но у Камиля вся эта общепринятая терминология использовалась постоянно, составляя значительную ударную силу его статей. “О, Питт, я отдаю честь твоему гению!” — этой фразой начинается 1-й номер “Вьё корделье”, и само существование контрреволюционеров связывается с глубоким замыслом английского премьер-министра. Выступить против Дантона, утверждалось здесь же, это все равно, что расписаться публично в получении гиней от Питта. Но страшным преступлением левых были обеды у банкира Кокка, о которых Демулен писал, что там “Эбер пьет со своей Жаклиной вино Питта” (7, т.10, с.276-278). Эти обвинения кажутся игривыми приемами остроумия по сравнению с мрачными и глубокими убеждениями Робеспьера и Марата. Но такое остроумие не было ни добродушным, ни безвредным. Камиль не только содействовал, но и открыто радовался гибели эбертистов. Еще раньше этот нежный и чувствительный человек толкнул под нож гильотины знаменитых вождей Жиронды. Но истинные его убеждения обнаружились, когда Революционный трибунал вынес всем жирондистам смертный приговор. Потрясенный Камиль заплакал, повторяя, что это его памфлеты убили их. Позже, когда Демулен проходил якобинское “чистилище”, его обвинили в сочувствии к осужденным жирондистам, что доказывали произнесенные им слова: “”Они умирают как республиканцы, как Брут”. Камиль слабо защищался, несколько исправив криминальную фразу: “Они умирают как республиканцы, но как республиканцы-федералисты” и добавил весьма опасное утверждение, что среди жирондистов не могло быть “много роялистов” (7, т.10, с.182).

Через месяц после казни жирондистов Камиль объявил войну эксцессам террора, начав издание “Вьё корделье”. Весьма вероятно, что этот человек вовсе не был подвержен аномальному мышлению. В борьбе с политическими противниками он использовал действенные, доступные и общепринятые приемы — ложные обвинения в заговорах и связях с иностранными агентами. Похоже, что истинная оценка эбертистов содержится не в вымышленных обвинениях в связи с Питтом, но в весьма реалистической оценке их ультрарадикальной программы: “Сверх того, что предлагает Марат, — писал Камиль Демулен, — могут быть только безумие и крайности; за пределами его предложений надо написать, как писали древние географы на полях своих карт: там нет уже ни городов, ни жилищ, там только пустыни и дикари, льды и вулканы” (7, т.10, с.179).

Камиль Демулен — представитель той обширной категории лиц, которые, не будучи подвержены аномальному мышлению, использовали форму, в которую оно облекалось. Ведь и Дантону, и Петиону приходилось в публичных речах и официальных воззваниях прибегать к общепринятому оружию нападения и защиты.

Дантон не проявлял открытой оппозиции Комитетам и скорее хотел примирения, чем борьбы. Но его убедили в опасности, угрожающей ему самому и его друзьям. Последние видели в Дантоне естественного вождя в борьбе с ультрареволюционерами и их защитниками в Комитетах. По некоторым данным, Дантон хотел заручиться поддержкой Робеспьера и Барера в Комитете общественного спасения, исключить из него депутатов, связанных с эбертистами — Колло, Билло, Сен-Андре, заключить мир, открыть тюрьмы (71, т.3). Одно время умеренным удалось достичь больших успехов. Но робеспьеристы, использовав их поддержку для разгрома левых группировок, решили избавиться и от последней оппозиции. После казни ультрареволюционеров настала очередь “снисходительных”.

Процесс дантонистов, как и предыдущий, был устроен по типу “амальгамы”. К политическим вождям — Дантону, Делакруа и Демулену — присоединили, для придания делу уголовного оттенка, “мошенников” — Шабо, Базира, Делоне и Фабра д’Эглантина. Эро де Сешеля, которого более естественно было бы видеть рядом с Эбером, привлекли, по А.Матьезу, для демонстрации связи между двумя видами заговора — крайних революционеров и “снисходительных”. Юниус и Эммануил Фрей, Дидерихсен, Гусман, д’Эспиньяк выполняли двойную роль: как подозрительные финансисты они обеспечили связь главных обвиняемых с темными сферами ажиотажа и валютных спекуляций. С другой стороны, они подтверждали связь разоблаченного заговора с заграницей, поскольку братья Фрей были родом из Австрии, Дидерихсен — из Дании, а Гусман был испанец (71, т.3, с.72).

О некоторых эпизодах этого удивительного процесса уже упоминалось в предыдущей главе. Остается привести только выдержку из обвинительной речи Сен-Жюста в Конвенте. “Ваши комитеты общественного спасения и общественной безопасности, исполненные этого чувства (священной любви к отечеству — А.К.), поручили мне требовать у вас во имя отечества суда над людьми, которые с давних пор предают народное дело; которые вели войну против вас вместе со всеми заговорщиками, с герцогом Орлеанским, Бриссо, Эбером, Эро и их соумышленниками, а в настоящее время устраивают заговоры с королями, объединившимися против Республики. Пусть этот пример будет последним образчиком вашей непоколебимости по отношению к вам лично. Пусть, покаравши их, вы увидите уничтоженными все шайки заговорщиков и сможете наслаждаться в мире полнотой вашей законодательной власти и внушаемого вами уважения” (95, с.53-54).

В который уже раз депутатов убеждали, что они должны выдать последних заговорщиков, последних “партизанов роялизма”, последних злодеев, мешающих не только народному счастью, но и их собственному спокойствию. Несмотря на бесплодность прошлых жертвоприношений, Конвент решился на новое.

Избавившись с помощью гильотины от оппозиции “слева” и “справа”, победившая фракция безраздельно господствовала в Конвенте.

II.3. ОБСУЖДЕНИЕ

Казалось вполне естественным, что жестокая борьба партий должна порождаться непримиримыми различиями коренных интересов и целей. Эта аксиома здравого смысла должна была подвергнуться серьезному испытанию при попытке понять борьбу монтаньяров и жирондистов. Эта борьба с самого начала производила странное впечатление сочетанием озлобления, с которым партии стремились уничтожить друг друга, и почти полного совпадения целей, которые они провозглашали. Жирондисты, так же как и монтаньяры, объявили народное счастье своей главной заботой. Обе партии считали его достижимым в самом ближайшем будущем, когда Франция будет перестроена на основе великих принципов Свободы, Равенства и Братства, воплощенных в мудрых и справедливых законах.

Чтобы избегнуть опасности судить об устремлениях партий по их лозунгам, обратимся к двум документам, подробно излагающим принципы и структуру общества, которое желали создать вожди той и другой стороны. Жирондисты и монтаньяры разработали собственные проекты Конституции, с помощью которой надеялись сделать Францию свободной и счастливой. Каждому из проектов предпосылалась в виде общей части Декларация прав человека и гражданина.

Первая монтаньярская Декларация, написанная Робеспьером, во многих существенных чертах совпадала с Декларацией, представленной Кондорсе, к которой приложили руку виднейшие жирондисты. Оба законодателя объявили основным догматом Республики верховновластие народа. Совершенно одинаково формулировалась цель общества. Робеспьер: “Целью всякого политического объединения является сохранение естественных и неотъемлемых прав человека и развитие его способностей” (96, т.2, с.322). Кондорсе: “Так как целью всякого соединения людей в общество служит поддержание их естественных и политических прав, то права эти должны быть основою политического договора...” (7, т.8, с.212). Свобода совести, право мирно собираться и право выражать свои мнения посредством печати или любым другим способом, равенство перед законом, свободный доступ всех граждан ко всем должностям и ко всем видам торговой, культурной и государственной деятельности — все эти естественные права с одинаковым энтузиазмом провозглашались законодателями обеих соперничающих партий.

При некотором различии в процедуре выборов, и монтаньярский, и жирондистский вариант Конституции предусматривал всеобщее избирательно право, без каких-либо имущественных и образовательных цензов, полную выборность законодательных и исполнительных властей. Итак, обе партии стремились построить новую Францию на республиканских и демократических основах. Проект Декларации прав Робеспьера содержал, однако, несколько пунктов, весьма отличных от положений Кондорсе. Жирондистский законодатель отнес право собственности к числу незыблемых и вечных, так называемых естественных прав человека и определил его в статье 18 следующим образом: “Право собственности состоит в том, что каждый свободен располагать по своему усмотрению своим имуществом, своими капиталами, доходами и промышленностью” (82, с.354). Робеспьер предложил другое определение: “Собственность есть принадлежащее каждому гражданину право пользоваться и распоряжаться той частью имущества, которая обеспечена за ним законом” (выделено мной) (7, т.8, с.214; 95а, с.170). Такое определение права собственности обосновывалось учетом интересов других членов общества.

В области налогового законодательства Робеспьер, в отличие от Кондорсе, проявил себя решительным радикалом. Он освобождал от покрытия государственных расходов всех граждан, доходы которых не превышали минимума, необходимого для поддержания существования. Все другие облагались налогом прогрессивно, в зависимости от размеров собственности (96, т.2).

Для Кондорсе и других жирондистов самым ценным достижением революции являлась свобода личности. В их проекте подробно разрабатывались меры, защищающие индивидуума от посягательств властей. Проект монтаньяров провозглашал гражданские свободы в более общей форме, но зато усиленно подчеркивал принцип всеобщего братства людей и народов (7, т.8). “Люди всех стран — братья, и разные народы должны взаимно помогать друг другу по мере своих сил, подобно гражданам одного и того же государства. Тот, кто угнетает какую-либо одну нацию, этим самым объявляет себя врагом всех наций” (96, т.2, с.322-329).

Проект Декларации прав Робеспьера создавал впечатление, что монтаньяры стремятся к более глубокой перестройке общества, чем их соперники. Но после изгнания жирондистов, когда Эро де Сешель, законодатель Горы, представил Конвенту свой проект Конституции, в нем непостижимым образом отсутствовали все радикальные предложения Неподкупного. Определение собственности, против которого никто не стал возражать, вошло в Конституцию 1793 г. в следующем виде: “Право собственности есть принадлежащее каждому гражданину право располагать по своему усмотрению своим имуществом, доходами, плодами своего труда и промысла” (выделено мной) (7, т.9, с.24). Теперь понятие собственности почти дословно повторяло ст. 18 проекта Кондорсе. О прогрессивном налоге вспомнил только депутат Левассёр, но остальные и слышать не хотели о нем. Робеспьер не только не повторил своих прежних предложений, но и счел удобным отказаться от той статьи своей декларации, которая освобождала неимущих от налога. Он хотел устранить столь оскорбительное изъятие, предоставив бедным помощь от общества. Прогрессивный налог Робеспьер даже не упомянул.

Статьи, определяющие отношение Франции к иностранным державам, Конвент утвердил в следующем виде: “Французский народ — естественный друг и союзник свободных народов. Он отнюдь не вмешивается в управление других народов. Он не допускает, чтобы другие народы вмешивались в его управление”( 7, т.9, с.25). Вместо всемирного братства народов в смертельной борьбе с коалицией угнетающих их тиранов, теперь провозглашалось осторожное невмешательство.

Итак, монтаньяры приняли Конституцию, которая во всех существенных чертах совпадала с проектом их поверженных соперников. Различия, как отметил историк, состояли “скорее в языке, чем в идеях, скорее в форме, чем в содержании” (82, 374).

Невозможность установления сколько-нибудь полного имущественного равенства сторонники Робеспьера понимали столь же ясно, как и сторонники Бриссо. Все фракции Конвента, вожди Коммуны, якобинцы, видные журналисты с полным единодушием осуждали “аграрный закон” — этот земельный вариант уравниловки (который, впрочем, никем и никогда официально не предлагался). Марат и слышать не хотел о “строгом равенстве, которого не может существовать ни в одном обществе и которого нет и в природе, так как небо даровало различным людям разную степень чувствительности, интеллигентности, способности к мышлению, прилежности, подвижности и силы — следовательно, даровало неодинаковые средства для приобретения собственности и состояния” (43, с.507). Правда, монтаньяры хотели ограничить чрезмерное накопление богатства у немногих и несколько перераспределить материальные блага, выделив их часть для создания скромного достатка на месте нищеты. Но эту популярную в то время идею принимали и жирондисты. Бриссо напечатал в своей газете статью, под которой вполне мог бы подписаться Робеспьер. “При всякой демократии, — утверждал лидер Жиронды, — законы должны уничтожать и предотвращать слишком большое фактическое неравенство между гражданами, без чего равенство их прав будет химерой: неимущий будет продаваться богатому и последний станет господствовать” (28, т.5, с.195). Бриссо предложил следующие меры: раздел наследственного имущества поровну между всеми прямыми наследниками; упразднение наследования по боковой линии и раздел такого имущества между бедными; справедливое налогообложение — высокий налог на излишек, умеренный налог на достаток, отмена налога на необходимое.

Основные социальные и политические идеи жирондистов были те же, что и у их соперников, пришел к выводу А.Олар. Их разделяло только одно — место, которое они отводили Парижу в управлении Францией. Жирондисты желали свести влияние столицы к одной 83 части, приравняв ее к любому департаменту страны. Монтаньяры, напротив, всячески восхваляли революционные заслуги Парижа и приписывали своим противникам стремление децентрализовать Республику и превратить ее в Федеративное государство (82) — обвинение несколько странное, если учесть широко распространенное мнение, которое разделяли до 1792 г. и будущие монтаньяры. В статье “Республика” Энциклопедии Дидро и д’Аламбера утверждалось, что “по самой своей природе республика может существовать лишь на небольшой территории” (31, с.104). Впрочем, в 1792-1793 г. жирондисты вовсе не предлагали преобразовать Францию из монолитной в федеративную республику.

Хотя нападки на Париж одной стороны и защита его другой стороной велись с большим ожесточением, трудно считать эту борьбу следствием каких-то фундаментальных принципов. Жирондисты не только признавали выдающуюся роль Парижа во всех событиях Революции, до определенного момента они любили этот город и стремились к нему. Конфликт Коммуны и Законодательного собрания, в котором преобладали жирондисты, опасность, которой они подверглись во время сентябрьских событий и выборы в Конвент, когда столица отвергла их кандидатов, изменили прежде доброжелательное отношение настолько, что Инар и Бюзо даже грозили столице разрушением. И Гора защищала Коммуну до тех пор, пока последняя была главной силой, атакующей Жиронду. Позже, получив безраздельную власть, Гора лишила муниципальные власти Парижа всякого влияния на общегосударственные дела и превратила руководителей Коммуны в послушных чиновников, назначаемых Комитетом общественного спасения.

После тщательного сравнения принципов обеих партий А.Олар заключил, что жирондисты были столь же последовательными республиканцами и демократами, что и монтаньяры, но отличались от них меньшим демократизмом своих манер. “Враги жирондистов характеризовали их аристократизмом привычек, вкусов, даже их кожи, и этим погубили во мнении народа” (82, с.485).

Другой выдающийся историк Революции, Ж.Жорес, видел основные противоречия Горы и Жиронды не в социальной области, “но в силе обычных человеческих страстей, в честолюбии, в спеси, в тщеславии, в эгоистическом стремлении к власти” (28, т.5, с.711). В период противоборства каждая из партий выработала свои политические и социальные положения, свои лозунги. Это были созданные партиями средства, скорее оружие в борьбе, чем ее причина. Правда, глухой социальный конфликт, полагал историк, не замедлил присоединиться к борьбе партий, и Жиронда стала опираться на буржуазию, а Гора — на силу народа (28, т.5). Но обе партии без колебаний изменяли своим союзникам всякий раз, когда этого требовали обстоятельства.

Жирондисты толкнули Францию к схватке с европейскими монархиями, в результате чего сильно пострадала торговля приморских департаментов, в том числе и Жиронды. Комитет общественного спасения жестоко преследовал рабочих, добивающихся повышения заработной платы. Он запретил не только забастовки, но даже подачу коллективных жалоб. О втором классе народа — крестьянах — монтаньяры думали еще меньше. А.З.Манфред удивлялся равнодушию Марата к интересам наиболее многочисленного класса французской нации. На страницах “Друга народа” почти невозможно обнаружить признаки его существования. “Марат проявлял странное, почти необъяснимое непонимание, недооценку важности этого вопроса”, — сетовал историк (56, с.206). Робеспьер интересовался крестьянами не больше Марата. С другой стороны, именно жирондист Франсуа де Невшато провел в Законодательном собрании декрет о разделе общинных земель между крестьянами и сдаче земель эмигрантов в аренду мелкими участками и с рассрочкой на длительный срок, то есть на условиях, выгодных беднякам. А вслед за этим Собрание, в котором преобладали жирондисты, закрыло все судебные дела, возбужденные землевладельцами против крестьян, и отменило без выкупа все феодальные права, не подкрепленные первичными документами. Победившим монтаньярам мало что оставалось прибавить к этому постановлению — объявить потерявшими силу немногочисленные первичные документы.

А.Матьез, хотя и считал, что схватка Горы и Жиронды была вызвана существенными противоречиями интересов и отражала “чуть ли не классовую борьбу”, все же признавал, что поведение монтаньяров зачастую определялось обстоятельствами, а их сотрудничество с массами было лишь тактикой, вызванной требованиями войны. “Большая часть монтаньяров была буржуазного происхождения, подобно жирондистам”, — объяснил он (71, т.2, с.16 и 72).

Истинные причины кровавых столкновений внутри самой якобинской партии столь же трудно определить с помощью обыденного “здравого смысла”, как и схватки Горы и Жиронды.

Левые — “бешеные” и эбертисты — безусловно, выступили с программой, глубоко отличной от устремлений других партий. Монтаньяры, так же как и их побежденные противники жирондисты, придерживались принципа свободы торговли. С нехваткой продуктов и ростом цен они соглашались бороться, угрожая скупщикам и заставляя фермеров вывозить продовольствие на рынки. Но главное требование системы, которую им навязывали левые, — таксация предметов первой необходимости — казалось им угрожающим самим основам экономической жизни. Монтаньяры не были готовы к немедленному и широкому применения террора. Даже робеспьеристы вначале думали казнить лишь самых бескомпромиссных вождей Жиронды, например, Бриссо и Жансонне. Они неохотно выслушивали требования изгнать дворян со всех государственных должностей. Бывшие привилегированные заседали не только в Конвенте, но и в Комитете общественного спасения.

Таким образом, левые стремились разрешить стоящие перед страной трудности такими средствами, которые поначалу казались другим республиканским группировкам ложными и опасными. Трудно понять, почему эбертисты помогли Комитетам уничтожить “бешеных”, которые, вследствие почти полного совпадения программ, должны были бы быть первейшими союзниками эбертистов.

Чтобы победить левых, робеспьеристы вынуждены были принять их экономическую программу, все меры, которых грозно и настойчиво требовали санкюлоты.

“Умеренные” выделялись среди якобинцев лишь тактикой: они хотели ограничить террор и прекратить войну, но разделяли с робеспьеристами и экономические взгляды, и республиканские принципы. Впрочем, в Конвенте и Якобинском клубе все, что имело отношение к экономике, вызывало на удивление незначительный интерес. Якобинцы даже раздражались, если их отвлекали от политических споров, и подозревали в этом какие-то интриги. В обсуждении важнейшего закона о твердых ценах (“максимуме”) в Конвенте Робеспьер вообще не принимал участия. Историк Ж.Лефевр был поражен, обнаружив странное невежество видных монтаньяров в вопросах землепользования. Члены комитета общественного спасения Колло д’Эрбуа и Кутон делали “бесподобные” заявления, показывающие, как плохо они ориентировались в недавно принятых законах о продаже земель эмигрантов (49, с.70). Ужасной зимой 1793-1794 г., когда Париж страдал от резкой нехватки продовольствия, топлива, воды, в Якобинском клубе происходили яростные схватки фракций, осыпавших друг друга  обвинениями в предательстве, а Робеспьер предлагал обсудить вопрос: “Преступления английского правительства и недостатки британской конституции” (7, т.10, с.225).

Жестокая и смертельно опасная борьба партий оставляла в сознании вождей слишком мало места для иных проблем и иных вопросов.

Мало помогает пониманию событий и социальное происхождение вождей, хотя речь здесь идет о широко распространенном и весьма старом убеждении. Так, революционеры считали “коронованных тиранов Европы” связанными круговой порукой и готовыми на все, чтобы восстановить один из пошатнувшихся тронов. Но также и французский двор, и эмигранты, и сам Людовик XVI были совершенно уверены в такого рода солидарности. В октябре 1789 г. брат короля граф д’Артуа писал главному лицу среди европейских монархов, наиболее заинтересованному, как полагали, в судьбах французской королевской семьи, австрийскому императору Иосифу II, брату Марии-Антуанетты: “...Я умоляю Ваше величество разрешить мне высказать одно соображение, а именно, что дело короля Франции — это дело всех государей, что все они должны опасаться подобной участи, если не освободят того, кого можно упрекнуть разве что в излишней доброте и кротости...” (2, т.1, кн.1, с.432). Вместо помощи, австрийский император, который сам давно хотел ограничить влияние духовенства и феодальной знати, преподал, по определению Ж.Жореса, урок патриотизма французским аристократам: “...По какому же праву кто-либо мог бы предпринять малейший шаг или поднять свой голос против всего того, что уже решено или санкционировано самой неоспоримой властью на свете, а именно: королем совместно с нацией, законно представленной ее депутатами? ...Если вам дороги счастье Франции, король, королева и все, что с ними связано, не упускайте единственной возможности вернуть им всем спокойствие и счастье; объединитесь все, дабы положить конец тому виду оппозиционной партии, которую, неизвестно почему, называют аристократической... Именно дух этой партии, нечего скрывать, породил все события, злосчастья, обрушившиеся на королевство и на отдельных людей...” (28, т.1, кн.1, с.433).

В революционном лагере происходили подобные же события. Наследник богатого плантатора Рене Левассёр выступает против рабства в колониях — и лишается прав на крупное состояние. Но другой тогдашний левый — Антуан Барнав, не имевший материальных интересов в колониях, — наоборот, возражает против освобождения негров. Якобинцы признают Антонеля “превосходным патриотом”, точно так же, как и Феликса Лепелетье, брата республиканского “святого” Мишеля Лепелетье. Но принцип, согласно которому социальное происхождение роковым образом влияет на поведение, считается нерушимым. Дворяне Феликс Лепелетье и Антонель исключаются из Якобинского клуба. Впоследствии оба доказывают куда больший революционный радикализм, чем у самых левых якобинцев. Лепелетье становится активным участником Заговора равных, которому отдает свое состояние; последовательным сторонником Бабёфа оказывается и Антонель (110).

Известно, что подавляющее большинство депутатов, до того, как расположиться на скамьях Конвента, занимались юриспруденцией или публицистикой, или тем и другим попеременно. Предприниматели и торговцы составляли незначительную часть депутатов. Рабочих было только двое.

Не удается разграничить и социальные слои, которые делегировали, например, жирондистов и монтаньяров. Разграничение произошло, скорее, по территориальному признаку. Жирондисты, блестящие ораторы Законодательного собрания и издатели большинства революционных газет, сумели привлечь внимание департаментов. Париж, находившийся под безусловным влиянием Коммуны, явно предпочел робеспьеристов. Ж.Жорес писал: “Люди, которые вскоре вступят в ожесточенную борьбу друг с другом, были избраны одним и тем же собранием выборщиков, при одном и том же настроении и для одной и той же цели” (28, т.3, с.122).

Взгляды и принципы противоборствующих партий неоднократно и весьма существенно менялись. Принятие монтаньярами почти полной программы эбертистов, это, конечно, крайний случай. Но были и другие, касающиеся первостепенных вопросов.

Монтаньяры, которые всегда считали сильную исполнительную власть необходимой для процветания страны, стали оспаривать собственные убеждения и нападать на темные стороны чрезмерной централизации, когда увидели, что жирондисты в своем проекте конституции предлагали именно такое авторитетное и независимое правительство. Робеспьер объявил первой целью всякой конституции защиту общественной и личной свободы против самого правительства. Он предупреждал: “Осте­регайтесь издавна присущей правительствам мании стремиться слишком много управлять. Предоставьте отдельным личностям и семьям право делать то, что не вредит другим... Остерегайтесь вручать тем, кто управляет, какие-либо чрезвычайные суммы, под каким бы то ни было предлогом, особенно под предлогом формирования общественного мнения. Все фабрики общественного мнения производят лишь яды”(96, т.3, с.338). Робеспьер считал совершенно необходимой постоянную зависимость должностных лиц от народа. “Тот, кто независим от людей, скоро становится независимым и от своих обязанностей, а как только он начинает внушать страх, народ оказывается порабощенным” (96, т.3, с.334). Еще раньше Робеспьер резко отвергал мысль передать исполнительную власть (даже на короткое время) самому Законодательному собранию. Он видел в этом соединении всех властей зародыш деспотизма, тиранию, поставленную выше законов. В 1793 г. он сам возглавил именно такого рода власть, сосредоточенную в Комитете общественного спасения, парламентском органе, который сам предлагал законы и сам проводил их в жизнь. В то время дантонисты даже советовали вообще отказаться от министерской фикции и заменить министров исполнительными комиссиями. Комитеты резко протестовали против такой реорганизации. Но “...когда дантонисты находились в Трибунале, Комитеты сами настояли на этой мере, и не нашлось никого, кто повторил бы их прежние возражения” (71, т.3, с.160).

Серьезные проекты в социальной и экономической области не так уж редко порождались тактическими соображениями. Перед самым призывом эбертистов к восстанию Сен-Жюст предложил от имени комитетов декреты, которые, по мнению А.Матьеза, намечали новую программу революции, способную воодушевить санкюлотов. Всем комитетам надзора надлежало составить списки арестованных по политическим делам с 1789 г., а всем коммунам — списки неимущих патриотов. Комитет общественного спасения должен был распределить между бедняками конфискованное имущество врагов народа (71, т.3). Эти декреты, принятые 8 и 13 вантоза, так и не были осуществлены из-за глухого сопротивления тех, кто голосовал за них. А.Собуль считал, вслед за Ж.Лефевром, знаменитые вантозовские декреты лишь маневром Комитетов в схватке партий, рассчитанным на привлечение беднейших слоев. После победы не было уже необходимости в столь трудных маневрах (106).

Самую возможность предпринимать действия, определенно направленные на защиту или во вред каким-то принципам, приходится признать существенно ограниченной. Революционная Франция была охвачена изменениями столь быстрыми, столь неожиданными, вступающие во взаимодействие силы — экономические, социальные, психологические, внутренние и внешние, явные и подспудные — были столь многочисленны и столь динамичны, что учесть их с необходимой степенью полноты оказывалось трудно разрешимой задачей. Даже ближайшие последствия принимаемых решений часто были неожиданными. Так, в 1790-1791 г. происходили бурные споры между защитниками цензовой избирательной системы и сторонниками всеобщего избирательного права. Консерваторы утверждали, что, допустив неимущих к избирательным урнам, государство подвергнет себя неисчислимым опасностям, поскольку люди, лишенные собственности, не заинтересованы в разумном управлении. Демократы были уверены, что отказ от всеобщего избирательного права вызовет в стране гражданскую войну бедных против богатых. Скоро, однако, стала очевидной беспочвенность спора. Бедняки не выражали видимого беспокойства из-за того, что их не пригласили на избирательные собрания. Позже, когда избирательная система без всяких ограничений и изъятий была, наконец, установлена, это вовсе не поставило государство на край пропасти. Обнаружилось, однако, что в различного рода выборах принимает участие мизерная часть избирателей. На первичных собраниях секций присутствовала 1/9 — 1/10 часть, порою — до 5% граждан (79).

Другой пример. Начало войны с монархической Европой возбудило радостные надежды как в лагере сторонников революции, так и среди тех, кто стремился вернуть страну к старым порядкам. Лишь единицы предполагали возможность тяжелых несчастий для обеих сторон. Двор и эмигранты были уверены, что Франция в ее тогдашнем состоянии не способна выдержать даже кратковременной кампании против хорошо оснащенных и дисциплинированных армий Австрии и Пруссии. Король думал, что не понадобится, быть может, и военных действий, если европейские державы, опирающиеся на грозную армию, издадут манифест, который напугает “мятежников” и возбудит решительность у “друзей порядка”. Но еще большие надежды, чем Людовик XVI  на манифест монархов, возлагали патриоты на Декларацию прав. Явившись с этим документом в руках, они думали объединить все народы Европы против их тиранов. Но и возможные сражения никого не пугали. Граф де Мерси убеждал королеву, что война, даже внешняя и гражданская одновременно, способна быстро и надежно “возвысить трон”, если, конечно, не совершат ошибок (28, т.2, с.178). Жирондист Инар, напротив, говорил в Собрании, что французский народ, который при прежних королях успешно сражался с частью Европы, теперь, сбросив оковы, победит всю Европу (28, т.2).

События самым безжалостным образом показали произвольность всех толкований. Через 4 месяца после начала войны Людовик XVI потерял корону, а вскоре — и голову. У революционеров была беспредельная энергия и величественные цели, поэтому понадобилось больше времени, прежде чем обнаружилось, что, начиная войну, они и понятия не имели, какие чудовищные силы готовы выпустить на свободу. Аббат Грегуар в ноябре 1792 г. пророчествовал в Конвенте: “Открывается новая эра; свобода, витающая над Европой, опустится на землю; и в этой части земного шара не будет ни крепостей, ни границ, ни чуждых друг другу народов” (28, т.3, с.264). Вместо этого на четверть века растянулась тяжелая, кровопролитная война, во время которой вначале погибли благородные цели освобождения народов, затем свобода в самой Франции и, наконец, вереница блестящих побед сменилась полным военным поражением.

Непосредственные свидетели кризисных революционных событий сплошь и рядом проявляли непонимание происходящего, особенно если это касалось поведения их противников. Когда после проведенных в Париже обысков Коммуна вновь открыла заставы, монархисты приписали этому факту важное значение. Высказывалось мнение, что “мятежники”, испуганные наступлением монархических войск, готовят себе возможность скрыться. Ферзен предполагал, что “негодяи” вскоре бросят Париж среди беспорядков и анархии (28, т.3). И это в то время, когда вся Франция была охвачена патриотическим подъемом, когда столица вооружалась, чтобы двинуться навстречу врагу и остановить его.

Не раз случалось, что и собственное поведение участников кризисных событий совершало непонятные для них самих повороты. Так, провозглашение республики было, по существу, неожиданным. До самого дня единодушного принятия его Конвентом этот вопрос не обсуждался и главные вожди революции, как уже упоминалось, избегали употреблять само слово “республика”.

Позже всеобщим нетерпеливым желанием стало принятие новой конституции. Справедливые законы должны были обеспечить процветание, погасить страсти, восстановить твердый порядок и спокойствие. Полагали, что чтение этого великого документа вызовет моральное потрясение в лагере контрреволюции. Наконец 10 августа 1793 г. Эро де Сешель, автор монтаньярского варианта конституции, торжественно провозгласил ее принятие: “Французы, ваши уполномоченные вопросили ваш разум и вашу совесть в 87 департаментах и 87 департаментов приняли конституционный акт. Никогда еще более великая и более народная республика не была учреждена более единодушным желанием... Поклянемся же защищать Конституцию до смерти. Республика вечна!” (7, т.9, с.172). Никто, кажется, и не предполагал, что уже на следующий день вспомнят о препятствиях, делающих применение Конституции невозможным. Многие станут повторять вслед за Робеспьером, что революция подвергнет себя смертельной опасности, если не отложит этот великий свод законов до того времени, когда внешние враги и внутренние заговорщики будут окончательно разбиты. Конституция, которую, по тогдашнему выражению, погрузили в сон, так и не проснулась.

Оценка событий, серьезно затрудненная многообразием, неопределенностью, изменчивостью взаимодействующих сил, к тому же постоянно искажалась аномальным мышлением. В итоге — почти полная невозможность борющихся партий представить себе близкую к реальности картину поведения и целей своих противников.

Автор надеется, что истоки борьбы партий в значительной мере прояснятся при использовании понятий групповой психологии.

Экспериментально доказано, что взаимодействие любых человеческих групп порождает некоторые особенности восприятия и оценки членов своей группы и чужой группы. Главные из них — групповой фаворитизм и межгрупповая дискриминация. Эти понятия тесно взаимосвязаны. Внутригрупповой фаворитизм представляет собой любую тенденцию в пользу членов своей группы, как в области восприятия, так и в области отношений и поведения. Сходным образом, межгрупповая дискриминация отражает стремление к негативному восприятию, оценке и неблагосклонным действиям по отношению к членам других групп.

Тонкость и адекватность представлений о чужих группах всегда проблематична. Межгрупповое восприятие отличается значительным упрощением и схематизацией, выраженной эмоциональной окраской, а вследствие этого — пристрастностью.

Кардинальные исследования в этой области проведены M.Sherif и его коллегами, обосновавшими функциональную теорию межгруппового взаимодействия. Их классические полевые эксперименты проведены в летнем лагере отдыха, куда отобрали здоровых мальчиков 11 лет из семей одинакового вероисповедания и достатка. Испытуемых разделили на две группы, которые взаимодействовали вначале в условиях несовместимых целей, затем — общих целей.

Эксперименты M.Sherif показали:

1. Если индивиды взаимодействуют в условиях, где для достижения целей требуется кооперация, возникает определенная групповая структура с дифференцированными ролями и принятыми социальными нормами.

2. Там, где две группы приходят в контакт в условиях несовместимых целей (“игра с нулевой суммой” — сколько выиграла одна группа, столько же проиграла вторая), соревнование со временем превращается во враждебные отношения, а кроме того:

а. возникают неблагоприятные образы чужой группы, которые стандартизуются, помещая последнюю на определенную социальную дистанцию;

б. возникает искаженная, пониженная оценка достижений чужих групп и завышенная — своей;

в. межгрупповой конфликт увеличивает солидарность внутри групп.

3. Если у конфликтующих групп появляются “сверхординарные” цели, общие для этих групп, совместная активность для достижения их редуцирует социальную дистанцию, ослабляет враждебность и делает межгрупповые конфликты менее вероятными (158а;13;164;1).

Хотя исследования M.Sherif выявили очень существенные закономерности, в них были и уязвимые места. Так, в одном из экспериментов, где мальчики были разделены на группы до приезда в лагерь, групповая дискриминация стала заметной, как только испытуемые вступили в контакт, то есть до стадии соревнования и соперничества.

Blake and Mouton (1962, цит. по 164; 1) организовали дискуссионные группы из взрослых. Пары групп должны были решать задачи из области социальной психологии и сравнивать свои решения по эффективности. Цель была общая — найти правильное решение. Несмотря на это, самопроизвольно возникли мотивы борьбы. Внутригрупповой фаворитизм заставлял участников эксперимента (это были руководители промышленных, исследовательских и медицинских учреждений) признавать правильными почти всегда только решения своей группы (в 46 группах из 48, в двух группах был выставлен одинаковый средний балл).

Последующие, более детальные исследования установили, что внутригрупповой фаворитизм весьма часто возникает не только в условиях соревнования, но также и при параллельной деятельности и даже при совместной, кооперативной работе групп. Иногда только предположения о будущем взаимодействии достаточно для появления внутригруппового фаворитизма. Разница в эффектах соревновательного и кооперативного взаимодействия становится неуловимой, если взаимодействие групп минимально, а отчетливость группового деления максимальна.

Выявилось, что уже простое разделение на группы, образование групп как таковых вызывает межгрупповую дискриминацию с определенными искажениями оценок и предпочтений, без того, чтобы как-то затрагивались интересы личности (дающей оценку) или интересы группы, вне условий соревнования, конкуренции и без всякой предшествующей враждебности (160; 164; 1).

В.С.Агеев, соглашаясь с результатами описанных экспериментов, приводит мнение Б.Ф.Поршнева (1974): противопоставление “Мы” и “Они” является изначальным в прямом смысле этого слова, то есть зарождается вместе с возникновением человеческого общества (1).

Поскольку, как показал Doise (1978, цит. по 160), люди идентифицируют себя с группами, присущее им стремление к положительной самооценке ищет различий, благоприятных для своей группы по сравнению с другими. А это неизбежно ведет к возникновению конкурентных отношений между группами, что призвано мотивировать пристрастия и дискриминационные действия. Рождается стратегия “борьбы и победы”, которую группы невольно принимают, даже если она расходится с существенными интересами их членов. Конечно, насилие вовсе не является прямым и неизбежным следствием разделения на группы, постоянной остается лишь психологическая тенденция к конкурентному поведению.

При определенных условиях межгрупповая дискриминация может превращаться в межгрупповую враждебность, тогда восприятие приобретает характер искажения, оценки делаются не только несправедливыми, но и неразумными, противоречащими объективным свидетельствам и требованиям ситуации и не приносят выгоды своей группе. К таким условиям относятся любые различия между группами, способные укрепить групповые границы, как видимые и чисто внешние — одежда, диалект, особенности жестикуляции, пищевые привычки, так и, разумеется, более существенные — национальность, раса, религия, социальное происхождение и т.д.

Еще более важны условия группового взаимодействия. В экспериментах В.С.Агеева показано, как неопределенность, неочевидность, двойственность критериев оценки групповых достижений ухудшают точность и адекватность восприятия, что неизбежно отражается в поведении групп (1).

Несовместимость целей, “игра с нулевой суммой”, важность целей, когда они связаны с основами существования человеческой личности, могут обострять межгрупповую дискриминацию до устрашающих степеней.

За 170 лет до современных экспериментов по групповой психологии история провела свои опыты, и, не боясь слишком большого преувеличения, можно утверждать, что из них следовали почти все основные выводы Шерифа и Тешфела.

Партии Горы и Жиронды были “подобраны” таким образом, что их члены соответствовали друг другу в возможно большей степени — по возрасту, полу, национальности, социальному происхождению: образованию, профессии, взглядам на государственное устройство. Цели, провозглашаемые партиями, были практически неразличимы. Поэтому конкуренцию и “соревнование”, в которые они очень быстро вовлеклись, следует рассматривать как проявление первичной, изначальной групповой дискриминации.

Между некоторыми фракциями, например, дантонистами и эбертистами, различия были весьма существенны. Но, независимо от степени совпадения провозглашаемых целей, партии неизменно принимали внутренне мотивированную стратегию “борьбы и победы”. Эта борьба велась с особенным ожесточением именно между близкими, “родственными” группами.

Это странное явление заметили еще в Учредительном собрании, когда самые близкие друг другу фракции вступили в изнурительную схватку, явно затрудняющую достижение общих целей. Депутаты левого центра, они же конституционалисты, учредили клуб 1789 г., почти целиком направленный против якобинцев, и “вражда между этими двумя обществами была более сильна, чем вражда между демократами и аристократами” (80, т.1, с.230). Ярость возникших споров вызвала недоумение. “Странная мания, печальное ослепление то, благодаря которому вооружаются друг против друга люди, которых при самых ожесточенных дебатах должны были бы сближать всегда одна и та же цель, одно и то же неизгладимое чувство...”, — говорил Мирабо (80, т.1, с.104).

Психологические корни упорной борьбы “родственных” групп связаны, по-видимому, с тем, что, кроме публично объявленных целей, существуют цели скрытые, неосознанные, но не менее важные. Все близкие фракции состязаются за одно и то же место в государственной системе, парламенте, клубах, общественном сознании, и чем ближе “образы” конкурирующих групп, тем больше совпадает “экологическая ниша”, которую они стремятся занять. Несмотря на идентичность осознанных целей, это все-таки “игра с нулевой суммой”, где одна сторона выигрывает ровно настолько, насколько проигрывает вторая. Именно такого рода “игры” способствуют усилению межгрупповой дискриминации, искажению и извращению восприятия группами друг друга. Борьба приобретает характер самоубийственной схватки, когда искажения достигают степени аномального мышления.

Таким образом, если понятия групповой психологии помогают обнажить психологические корни фракционной борьбы, то ее ожесточение и кровавый исход представляются связанными с развитием аномального мышления.

Во время Французской революции 1789 г. распространение аномального мышления привело к тому, что каждая из партий признавалась заслуживающей эшафота как преступная клика, которая, укрывшись за маской патриотизма и революционности, устраивала заговоры, пагубные для свободы.

Феномен маскарада выстроил перед помостом гильотины все революционные партии, которые поднимались на него в свой черед: вначале жирондисты, затем эбертисты, дантонисты и, наконец, Робеспьер и его сторонники.