В узкой высокой комнате на диване - вдоль от окна был Роальд Мандельштам, когда меня к нему привели. Он еле двигался - астма и костный туберкулез с детства его совсем извели. Также нищета: от еврейской общины получал он, как говорили, 200 старых рублей в месяц, а больше ниоткуда ничего не получал. Высох совершенно, два огромных глаза, тонкие руки с большими ладонями, от холода укрыт черным пальто, а вокруг пара книг и много листочков с зачеркнутыми стихами, потом опять переписанными. Несколько стихотворений он прочитал мне вслух, три листка подарил.

Это было в конце 1959 /?/ года, а зимою следующего он умер. За гробом шли двое - мне фотографию показывали: сани и двое следом. Еще говорили, что кто-то из родни, кому достались его бумаги - дядя, что ли - все сжег из осторожности. Но стихи не исчезли.

/А. Волохонский/

Поэт о поэте. А что еще сказать можно? Но точно: и описание комнаты /я видел и у Шемякина пару старых фото/, и описание внешности /я видел по фотографиям и рассказам/, и описание текстов. Фотографию похорон я тоже видел, у покойного Саши Арефьева – выцветшая 9х12, с расстояния метров в 10 – лошадь с санями и гробом и двое людей в валенках. Снимал сам Арефьев, любительски. И дядя был: дяде достался предназначавшийся мне экземпляр полного Алика, собранного мною, сестрою и матерью. Виноват – я: в конце работы над собранием, сверкой и пр. я запил /февраль-март 73-го/, у Ленки /сестры/ был всегда казенный спиртик, я злоупотребил слишком частыми посещениями и исчез. Полгода ждал, что позовут сами, потом обиделся. Месяцев через 12 послал ученичка, Сашу Исачева – дали мне 5-й экземпляр, 3-й пошел дяде. Дядя, чиновник, действительно, очень беспокоился, куда пойдут стихи, 1-й экземпляр я переправил в Париж Шемякину, рукописи остались у матери и сестры. Сестра пропала в Вене, по слухам выйдя замуж за югослава. О пенсии, датах и болезнях – см. у меня в 1-м томе.

А поэт был. И, упустив его в 60-м /по глупости, в 20 лет/, я собрал его в 73-м. И поэт пошел. Сережа Рейман /он же Алена, Тятенька и Крыса/ носился с его стихами по городу, поэт Петр Брандт в Крыму читал на память Гене Гуму мандельштамовское: "Женщина, прочь от меня! / Раб не умеет любить." Только – какого Мандельштама? Гум утверждает, что Алика. Или это цитируется Роапьдом из Осипа?

Прошло 20 лет. Тексты, пройдя через сотни рук, сохранились. Тайну фотографии похорон Арефьев унес с собой, отснятый мной фасад дома где умер Алик - тоже куда-то пропап, остались стихи и 10 строчек поэта о поэте.

Рукописи, действительно, не горят. Горят сами поэты.

А я занимаюсь уже 70-ми.

Мандельштама "Красный трамвай". 1974, карандаш.

Артем Весёлый в своей гениальной эпопее "Ермак" просто процитировал три летописи: строгановскую, Ремизовскую и еще какую-то, после чего представил длинный список оружий, одежд и кушаний: пусть благосклонный читатель кормит, одевает и вооружает своих героев по своему усмотрению.

Что приходится, как пост-конструктивисту, делать и мне. И еще более придется это делать моему читателю, для чего в 5-м томе будет помещен удобный индекс.

Что делать с этой тысячью штрихов, из которых не составишь и одного мало-мальски приличного портрета. То ли дело - штрихи о Есенине: там задул лампадку, там в чужой цилиндр наблевал. Зная загодя и досконально, по несчетному количеству книг, характер, тексты и поступки Есенина, нетрудно прибавить и еще один-два, подправить, осовременить - и новая книга о великом поэте готова. Как же быть с невеликими? С теми, о ком и книг-то нет?

Чудаков, Красовицкий, Понизовский, Сережа Вольф, Роальд Мандельштам...

Хорошо другу моему, Дичку Сильвестру, шустрить за Ходасевича: письма Берберовой, мемуары Одоевцевой, а вот о Бродском - еще и мемуаров нет.

Ну что же, пойдем по кусочкам.

А читателю, буде любо - и он соберет. Как у Весёлого.

Пишет Анри Волохонский /из письма, как всегда, без даты, но ноябрь 1980/: "Понизовский предлагал театр, в котором зрители висели бы в центре шара в одном кресле, а сцена летала бы /по/ периферии и многое в том же роде. Также темную трубу чтобы лезть туда голым с разной фактурой стен: шероховатой, скользкой, гибкой, теплой, мокрой, липкой, гранёной - как на ярмарке за плату, разумеется. Говорят, он открыл театр в Кургане и ездит туда каждый год. Понизовского свергли Ентин и Алёша Сорокин. Ему вручили фирман с надписью "На Валаам!", а потом ходили с песнопением под окнами и тем же криком по телефону. Всё из-за неудачных женитьб.

Аранзона /почему-то и Анри неправильно пишет его фамилию АрОнзон - ККК/ будущие ахматули держали в черном теле и он сбежал к нам. У него болела нога. Мы с ним были хороши, но он женился и стал сидеть в кресле. Это было интимно, но он не привык к теплу. Врут что самоубийство: жене и друзьям так интереснее. Я убежден, что зто несчастный случай: потянул на себя ружьишко, опёртое о пень дулом себе в бок, а курок и спустился. Иначе не попасть в селезёнку: нужно быть сумасшедшим, чтобы дробью самоубиваться в бок, а он не был. К Иосифу он, я ду- маю, относился примерно как Дима Бобышев.

Бокштейн, когда мы встретились - 7 лет назад - мне за полсутки рта раскрыть не дал. Сам словил кайф, а меня привел в утомление. Нас затащили в какой-то дом с претензиями, вечером чаю не дали и всё как-то в профиль. Впрочем, он не вредный.

Конечно, все познакомились через Понизовского: даже с Красовицким. Видели в Эхе?

Распускает хвост летя аха длинный минус.

Целую Ваш Анри"

И постскриптум на конверте:

"Костя! Я же в 1964-69 году был почти без перерывов в Мурманске. Потом было три зимы более или менее в городе, но уже весной - на озёрах. Потом 1969 - весь год в Псковской области, а там уж 70-71 годы почти все время в разъездах. Я помню только эпизоды да чужие рассказы - после 1963."

И это ведь не 192О-е, о которых пишут все, кому не лень. Но многое ли выжмешь и из своего современника7 Один друг, вместо своей автобиографии, присылает мне 5 стр. о своем знакомстве с Пастернаком /Олежка, прости! - ККК/, а о себе - где-то полстранички, так может, действительно, мы не заслуживаем внимания? Может, наше время не то, не освященное златым ореолом серебряного века, или какого там? Отсюда сюда же и относится следующий текст Анри Волохонского, на обороте которого написано вышецитированное письмо:

И мемуаристов. Я тут их начитался до блевотины, за последние 5 лет. То литературный распорядитель Есенина пишет, то секретарь /а на хуя козе - баян, поэту - секретарь?/ Бунина, Бахрахи и Германовы, Филипповы /и увы, если б булочники!! и Елисеевы /но тоже, увы - полковники/, но что бабы - так это точно. Интересно, что напишут обо мне мои бабы? А ведь их было, и пишущих.

О нас же не напишет ни кто. Не товар пока. Не подтухли. Поэтому приходится писать мне, цитируя от случая к случаю того и этого.

Почему это, кстати, литературо- и искусствоведение занимаются всегда делами зело минувшего, и чем дальше - тем лучше? А чем дальше, особенно вглубь веков - тем безопасней: и конкурентов нет, и по морде какой-нибудь Навуходоно- сор, вроде меня, не врежет.

Меня же интересуют живые. А по морде - я и сам могу.