|
РУЧНОЙ ЛЕВ 1. Кормили зверя птицами и мясом, Поили зверя пивом и вином, А он – дичал и, молвить слогом ясным, Так перст исторьи почиет на нем. Давали зверю кашу и малину И пробовали рыбу и халву, Валялся он, хвост за спину закинув, И все дичал, как подобает льву, И думали кругом: Что означает, Что этот лев все время так дичает? Кошмарным рыком оглашая ночь, Ходил он вдоль и поперек по клетке, Пугая мать, попугивая дочь И в ужас приводя свекровь соседки, И в обмороке бабушка - точь в точь Равна предусмотрительной наседке, Что закудахчет и куда-то прочь Несется, чуть заслышит шелест ветки, Но бабушка уж бегать не могла А - просто услыхала - и легла. Был случай тот предлогом длинной мысли: С чего бы это зверю так дичать? Все думали: с чего бы? не от крыс ли? Подумали и принялись молчать; Молчали час, не менее, а может И более, а то и два часа Иль даже три, и зеброй день стреножен Бродил как полосатая верста - Все очень долго думали в молчаньи Об этом непонятном одичаньи. Предмет их медитации простой Со временем, казалось, не менялся - Куда как был искусник Лев Толстой, И то бы к третьей строчке потерялся Иль подпустил драгунов на постой, Где я лишь львом, дичая, кувыркался - В квартире кони, дедушка постой! Толстой! Стой! Граф, куда? - как ни брыкался, Хулить его не след мне: у него Ведь для сравненья не было его. Заносимся над прошлым через меру Мы часто. Привожу простой пример. Вот говорят: Владеть простым размером Сто лет любой как может землемер, Личиною коломенского метра И валенок отстукает строку. - Валяйте! Но из вашего же фетра Вам куколка проквакает: Ку-ку! И скоком в кокон к шелкопряду тщанья, А там уж не стихи, а завещанье. Смотри – вкруг двух драгун кавалергард Зарылся в войлок, хоть и при параде, Там гренадер под множеством гранат Мчит к вечности в сверкающей Гренаде, По гнездам пучась виноградом лат - Пять кирасиров что сыры в засаде, А вон – младой улан, десятым в ряд, Упал ничком - его мы видим сзади, Как - вновь багаж былого вороша - Вся сцена - склеп, и пьеса хороша! Прощай война! Нет войска. Перебито. Любовь сменила древнюю вражду. Планета, поцелуями умыта, Преследует насущную нужду: Науки углубленные ученья, Искусства, средства, левые права - Европа вся плодами просвещенья Увешана и, право же, права, Когда в цветах как девушка с Таити На травах празднует труды своих забытий. Но память мне пока не изменит, Я помню дни иные, дни былые - Какие дни! Она о них звенит, Ко мне поворотив одни тылы их, А я на них гляжу и знаменит Их отраженьем в серебре стихии Не думайте, что лев уже забыт В тех дней полупритворной ностальгии - Игры лишь для стою на голове. Так вспомним о поэте - не о льве. Кто нынче помнит, кто есть Ф......ский? Мы, правда, слышим Ф......скую, Что простенькой строкой немного плоской Кокетливо-венецианскую Фигурную избу игрушечную лепит Из муравьиных перышек газет Она. - А он?! - Бросает память в трепет - Он тоже выл, он тоже дул в кларнет И даже, помнится, "витийствовал на грани" Норд-осты выдувая с левой длани! Ужель мой прежний друг уже меж баб? Как лошадью жена в бреду горячки У N. /у Z./ промерзла в баобаб Его бездельем вынужденной спячки, В то время как весь генеральный штаб Спал на коленях у последней пачки - Так я - сперва спросив: ужель меж баб? Отвечу сам, швырнув строфу из тачки, Набобу в ноги, чтоб трубил в кебаб, Он баба, а не просто "между баб"! Вот, вспомнил. Называется - приятель. Приятно вспомнить. Лучше бы забыл. Но не забыл. - Послушай, друг-читатель, Он - мне, а не тебе - приятель был. О строки рядом дроты претыкая, Тогда Роальд невидимый сверкал Он дал мне орифламму, утекая, Он первым был и первым быть не стал... Какие годы! Память к ним привыкла: Девятый Ренессанс иль Век Перикла! Евтерпой терпеливой напряжен Орлом, певец в те дни нам не горланил, Мы не ходили падающих жен Охотой на ежа в соседнем клане И к пифии в Додоне петь в донжон Силком на ясной отродясь поляне Не бегали - чем кто и ублажен, Так разве дымом дури или дряни, О где вы дни, премудрости верней? - Ну, вто, впрочем - "Дамы прежних дней". Да, кстати. Дамы. Притираясь к дошлым Причудам турок, серый их сераль Совсем поблек. Все минуло, все в прошлом – Ну, так и быть, уж выпишу спираль: "Снег Дании и инеи в Египте Белее ок татарских век бровей И дивно уха вылепленный диптих В чужие скулы смешанных кровей". Я их любил - не то чтоб безответно, Но по стиху и посуху - заметно. Прошли дожди настали холода. Из центра с юга катят эмиссары Коротконоги как сковорода Обутая в обрубок фрачной пары Между сосцев имея SAMIZDAT Дианы в передвижнеческих шалях Вдруг все - Минервы, и с тех пор глядят Как совы, стилизованные в Палех, И скука, скука - хоть залей ульян... О где моя старуха и улан? Лежат где положили, и не видно В их обществе заметных перемен. Знакомая картина: многим стыдно И предложить так нечего взамен. Улана ль в коммунальную квартиру Нам сволочить за шпоры по весне? Иль бабушку пришпорить к кирасиру? Но что там за забавы - в смертном сне? Все это, право, лишние заботы - Хлопоты к перемене мест охоты. Ведь личности, упавшие ничком, Лишь призваны помочь нам в этом тексте Забыть эон, где юным новичком Порхал я малым юношей в претексте, Я терций поплавки ловил сачком, Нырнуть с Пегасом в обращенной сексте Еще не смел, а вынырнув сверчком, Пел стрекозу в прозрачнейшем контексте - Не так как тут – немея в львином рву. - Что? Лев? - Ура! Скорей назад, ко льву! Они лежат. А лев, напротив, едет. Не едет. Да. Нет. Едет, но везут. Мазутом черной шпалой синей меди Переливаясь рельсами за Прут. Изгнанны оба в нравственной обиде Кто - Цезарем, а кто, сказать - царем, Здесь наш Арап мечтал, что он Овидий, Но мой Бербер не думает о нем: Он вовсе чужд поэзии Предпрутья, Лишь в такт езде хвостом молотит прутья. Мелькнули бессарабские холмы, За ними трансильванские пригорки, Где зрелые румынские умы Французские плодят скороговорки, Вон Венгрия, что мы в дымах чумы Распотрошили как мешок махорки, Вон Чехия - сквозь призрак Колымы - Остеклянела от последней порки И тупо варит ладный свой хрусталь, Германии отхаркивая сталь. Гляжу ль на юг - паленые болгары, Под полумесяц выкроив звезду, Лежат как под монголами татары, Целуя плеть, намордник и узду, А к северу - о Посполитой Речи - Пасть против пасти с Пруссией в зубах Копают уголь доменные печи В заброшенных картофельных садах - И в серый край до запада заката - Как кол над ними тень понтификата. Стучат в ночи засовы и ключи. Везут. Трясется клетка роковая. Кружат дорог степные палачи - Закатаны в колеса рукава их, Чего-то стонет поперек свечи Мне лира-балалайка роговая Чужая - да Емелей на печи Мчит перлы в жемчуга переливая Крылатый лев в Кастальсюпе ключи – О муза, умоляю, помолчи! Молчанье то произвело движенье. Безмолвных обывателей конклав /Строфа вторая/ произнес тюленье Решение: путь скатертью устлав, Пусть катится с отечественной свалки Через сугробы в полусферу - ту, Где Волга - Рейн и где ундин русалки День дуют щелочь, о ночь - кислоту. Гремя железом как трехконный Габсбург Въезжает лев в имперский город Страсбург. Как мирен идиллический пейзаж! Сколь девственно спокойствие в кварталах! Здесь западного духа эрмитаж, Здесь честь и совесть стран больших и малых Нечаянно попали за корсаж Их тертых представителей бывалых - Вдруг слышат шум, и все бегут туда ж – Что ж видят? - В шатунах, дымах и шпалах, Сама собой – осям бы только тлеть - К ним прямо на колесах катит клеть. Предвижу приближение пуриста: Де "клеть" есть приложение к "избе", И как ей стать кочевьем для туриста? Иное - "клетка". Это "вещь в себе". Но случай наш - пример экстраверсии: Хоть диковаты странствия в клетях, Пуристу делать нечего в России Как, чисто, россиянину в нетях. Затем, Пегас, не испаряясь в нети, Пойдем, попутешествуем в подклети. И завернув путем на сеновал, В часы, когда... /Не встань ногой на вилы! Ты вдруг поймешь,... /Не угоди в подвал! Что все вокруг... /Копыто отдавило! Вот, надо ж, - а недавно подковал.../ ... Всего лишь только клеть Европы... /Милый, Там, верно, едет кто-то? Угадал?/ ... Или Европа - клеть от нашей виллы... Стояли и на этом, и на том - Пурист же пусть сидит за решетом. Дым улетел. Она остановилась. Остыли шпалы. К прутьям льнет толпа, И церемониймейстер "Ваша Милость, Пожалуйте", выделывает па. Он полноват, с улыбкою широкой На сером незначительном лице, В очках, однако взором недалекий Читает надпись на другом конце: "Стандартная. Размер 6 х 4. Не хватит двери - прорубите шире." Измерили и принялись рубить Избранники Европы. Пахнет пылью. Они прекрасны в искушеньи быть! Как слаженны их общие усилья! Долбят вот так, хоть всем бы так долбить, Имея цель, коль таковые были, Балдея в одолблении избыть, И под конец избыли и забыли И в Илион ушли на перекур, Свернув труды тьмутороканьских кур. Минуй меня, о рок Лаокоона! Рек морем Крита вон бредут ко мне Два мерзких мозозавра, два питона, Клубясь, как злые локоны в волне. Они идут избыть мои кебабы, И в трубы дури тел согнув кальян Лохани злобы изрыгнуть - куда бы? Уж верно в обалделый мой ульян. Все ближе, ближе слышен гомон брани: Они идут на кур Тьмуторокани! Так будь мне обороной, старина, Степной байтур Олджас ибн Сулеймани! Кыпчакский гений, что тебе война! И со Всеславом ты ходил к Тамани. От рвов Куры, где тюркская стена, Мы их тесним! О, скверные критяне! Кыш, мозозавры! Эй, держись меня! Вяжи - того!... Повисли тороками... Ишь, - критики... Придти в такую рань! /Но есть - еще одна Тьмуторокань/. Там в стены кур неловкими руками Сограждане слагали как стихи, Там улицы мостили индюками, А башнями там были петухи. Скрипели ясным селезнем ворота, Чижами оглашалась высота, Сам лебедем пройдешь до поворота - Навстречу гусь - такая красота. А колокольней городского веча Был Соловей-разбойник, мой предтеча. А за рекою, матушка, - легка Вся жизнь плескалась ласточкиным пухом, Косым платочком в белые шелка Как пеликаны сказочным старухам... Давай, забудем про нее пока, К иносказаньям приклонившись ухом, Порою залетая в облака, Где не слыхать о ней ни сном, ни духом, Где память кружит уткою нырка - Чтоб новой брани рати петь бока. - Пора свести проверенные счеты Пора вернуть постылые дары, Пора, пора! - Стоят четы-нечеты Вдоль всех концов большой земной дыры. Земли-воды как скифы прежде Ксерксу Не поднесли в забитый колом чан, Но, удалившись в степь навстречу персу Послали крысу, жабу и колчан - Так мы: вот лев - в своем размере крыса Жаль жаб нет, пусть держава дротом лыса, Зато мы ны и вы по роду гряд Под грохот ны на вы горохом в ряд Под корень вы - и, соловей, салат! Пора! - выходит просто газават. И мы вот-вот - И срок коротковат Предъявим вы ужасный ультимат- ум, Да - придется вы солоноват- о, Мы на вы хвоста узнать по пят- кам, Вы держите льва, что крысой звать, А жабой мы найдем кого назвать. /"Ахейцы взяли Трою!"/ Сцена в зале. Кыш, мозозавры! Эй, держись меня! Вяжи - того!... Повисли тороками... Ишь, - критики... Придти в такую рань! /Но есть - еще одна Тьмуторокань/. Там в стены кур неловкими руками Сограждане слагали как стихи, Там улицы мостили индюками, А башнями там были петухи. Скрипели ясным селезнем ворота, Чижами оглашалась высота, Сам лебедем пройдешь до поворота - Навстречу гусь - такая красота. А колокольней городского веча Был Соловей-разбойник, мой предтеча. А за рекою, матушка, - легка Вся жизнь плескалась ласточкиным пухом, Косым платочком в белые шелка Как пеликаны сказочным старухам... Давай, забудем про нее пока, К иносказаньям приклонившись ухом, Порою залетая в облака, Где не слыхать о ней ни сном, ни духом, Где память кружит уткою нырка - Чтоб новой брани рати петь бока. - Пора свести проверенные счеты Пора вернуть постылые дары, Пора, пора! - Стоят четы-нечеты Вдоль всех концов большой земной дыры. Земли-воды как скифы прежде Ксерксу Не поднесли в забитый колом чан, Но, удалившись в степь навстречу персу Послали крысу, жабу и колчан - Так мы: вот лев - в своем размере крыса Жаль жаб нет, пусть держава дротом лыса, Зато мы ны и вы по роду гряд Под грохот ны на вы горохом в ряд Под корень вы - и, соловей, салат! Пора! - выходит просто газават. И мы вот-вот - И срок коротковат Предъявим вы ужасный ультимат- ум, Да - придется вы солоноват- о, Мы на вы хвоста узнать по пят- кам, Вы держите льва, что крысой звать, А жабой мы найдем кого назвать. /"Ахейцы взяли Трою!"/ Сцена в зале. Не кутать кнехт телес в бом-брамсель уха И не мигать корме глазами с брюха"! Пародии! - а шкура-то бела, Все шуточки – а дело, где же дело? Ну что, соловушка, - плохи дела, Ты ей - хлеб-соль, а я, говорит, не ела, Что было взять – с собою не взяла /Не отттого ль ты, дура, похудела?/ Эк, удаль-невидаль, дуда ль тебе в удила? Не из чужого ль ты, говорю, удела? - Пойди, товарищ, посиди в хлеву, А я тебя чуть скоро позову. Или еще. Гласила муза наша /Припоминаем древнее с трудом/: "Всем в доме занималася Параша" - И вот, Параша заняла весь дом. Какой Содом! Параша! Муза! Маша! Какой позор! - Небось, пережуем – "При ней варилась гречневая каша" - Нет, манная! Пшено да клей со льдом! И запустив в нее по горло руки, Давайте сдохнем, искренне, со скуки! Пора - кормить читателя, поить, Доить, любить, дарить стихотворенья, Присесть, в глаза взглянуть, поговорить У самых почв производить паренье, Пора-пора, придется повторить, - Варить-варить и кашу и варенье И тыквы реп отпарить, а парить Туда, где пухнут верные коренья, - Который образ, верно, укорит Того, чей Библ от рифм не угорит. Грифоны, змеи, львы, химеры, козы Да ангелы в клейнодах на лугу, "Пора-пора" да ратные угрозы - Одну из них забыть я не могу: "Мы в трое пим унтами сложим шляпу, Из Ватикана в Сыктывкарский Плен Ее свезем и навлечем на папу И будет нам не папа, а Пимен, - Засада впереди, осада с тыла, Рим наш!" - Всё врут, не верь, держись, Войтыла! - Воскликнул убеленный сединой Один как перст большой избранник важный И сам к трибуне двинулся стеной И так провозгласил с нее отважный: Я, право, сам не знаю что со мной! Что означает этот бред протяжный? Невеста ли прикинулась кумой, В подарок свахе дом многоэтажный Не завещал чтоб дядя предпочесть? - Я говорю: чем жизнь, дороже честь! Гоните ж льва! - так продолжал оратор, Вон льва! А там пускай решит металл! Вы видите, что сердцем консерватор, Я вам сегодня просто радикал! И погасил из микрофона свечку. И депутаты повскакали с мест, И вмиг секретари заносят речь ту, Строча бустрофедоном в палимпсест, И снова лев рычит, и весь парламент Кричит в восторге: Что за темперамент! Уткнув лицо в бумажную листву, Другой его сменяет: Сердцем правый, Я лев по видовому существу - Хоть и не прав был сеятель картавый, Но - к жатве перейти по естеству, - Так выйдет: не разините и рта вы, Уж на траву придут косить ботву! Я, право, не магистр Калатравы, Но по "руну" о "льве" судить я смог: Повесимте на клеть другой замок!... Слова исчезли. Их следы песцами По белоснежной тундре понеслись, Большие запятые месяцами Украсили трусливой речи рысь, Кружится зверь в неверном лунном блеске Двусмысленном как зубы ворожбы, А по кустам на пара тонкой леске Лик в лаврах среди страха и вражды Мелькает. Но как быть? С одной отвагой Идти на битву с финскою бумагой? Все кончено. Парламент тихо смолк. Кружат орлы пчелами возле лилий. Из безысходности выходит волк, Здесь воплощаясь, в меру изобилий, В большую стаю, в свору, в роту, в полк /На миг мобилизован как Виргилий/ И угли глаз сверкают в желтый толк На звездных шкурах серебристой пыли И воет волк от страха осмелев: Пусть лев решает пусть решает лев! – Да, мы не верим в силу гаруспиций, Mы не гадаем по полету птиц, Склоняясь как Лициний над лисицей Лить молоко на мельницу ослиц. Затем, что тощ и толст и с длинной шеей Наш Рим - курятник, где священный галл Порхал на стены, не щадя ушей их, И где кудахтал, там и гоготал. Но все же ради чувства формы, что ли, - Не в масть медведю лезть на Капитолий. Не верьте в птиц! Обманет их полет, Обманет цапель, выпей, канареек Воронам вещим лебедей балет Блестит Психее, но ее не греет Павлинам-королям фазан-валет В лес по низу суком на ветке реет - Не верьте им - и журавлям, чей лет Пигмеям был знаменьем в эмпиреях, Грачам на нивах, галкам по гумнам Не верьте им, а верьте львам и нам! Вот, цепью грохоча, свинтив печатей Свинцовый груз и в море утопив, Под вспышки представителей печати Плывет мой шлюп из гавани в пролив. Не шелохнутся берега лагуны, А на мысу меж тем взрывают форт - Точить топор на колесе Фортуны, Друзья мои, - вот благородный спорт! Тот бомбу драит - этот мину удит, Кого не будет - много не убудет. Так что же будет? - Удерет иль нет? А если - то куда? - Глядим на карту Звенят ланиты, полон рот монет - Цыганка пляшет комментарий к фарту, Звенят ключи - останется иль нет? И то вино, что мы разлили к старту, Так, только зашипит? - Иль Континент Зальет Свободой? - Тост подходит марту К завтра - Новый Год, святой Сильвестр Щеколда брякнула, читатель см. сл. стр Клеть распахнулась. Шлюп встает на бочку И взорван форт, и журавлиный клин Стремится в небо, заполняя строчку, Подобно скалке, что катает блин. Один лишь лев лежит – не шелохнется И зал глядит в мгновения янтарь, Чуть-чуть дыша, едва не задохнется - Что выкинет загадочная тварь. К он лежит, не входит, не выходит, К нему идет сама Симона Вейль: Животное, явите Вашу волю! Вы видите, я кутаюсь в вуаль, На Вас взирая с горечью и болью, Сюда смотрите, зверь, пред Вами дверь, Так предпочтите - волю иль неволю, Но не лежите так как Вы теперь Лежите, словно шкуру съело молью, Вы великан, гигант и исполин - Не в Вашем духе нюхать нафталин! Но тщетны эти жалкие уловки - Лев до сих пор лежит как и лежал: Сапожник-век стучит по заготовке, А миг-то босиком и убежал. Во всех концах стоят четы-нечеты, Парламенты сидят, разинув рты, Поэты шьют, строча из переплета Взамен рубах на головы порты - Таков их скепсис, мироощущенье, Не требующее освященья Традицией: кто первый, тот и прав Гласить всю правду с терийокской дачи Тот - сунул нос в штанину как в рукав Тот - учит саксов речь с натуги плача И дань слезниц с учительниц собрав, В них тонет - браво, редкая удача - Их чистоте завидовал бы краб, Иль вот, совсем высокая задача: Вбить русский стих в техасские зады Из лбов преподавательской среды. Покуда взаперти дичать горазды, Друзья мои, мы все - ручные львы, И рыбий дух общественности праздной Нам чертит невод в заводи главы. Снаружи хвост, а естество в неволе, Свободен зад, а все по грудь - в плену, Казалось бы осел гуляет в поле, Посмотришь - нет: лев пашет целину, Как бегемот надут высокопарный Откроет рот - услышишь слог тропарный. Там бродят в путах сеятель и жнец Кукует мукомол в печатный грохот И пекаря большой мучной венец Сидит на литераторе неплохо, Всем чучелом в глубины как тунец Нырнет поэт, не чуя в том подвоха, Но ждет рыбарь, измученный вконец К уде его маня с глубоким вздохом, Чтоб оросив взаимный водоем, Домой по хлябям шествовать вдвоем. Так диво ли, что вместо хлеба - студень Для скучных мух печальный варит цех? По клеточкам меж восковых посудин Пчела-цикада дребезжит "за всех" И в результате опытов Гальвани К амфибии приделав провода, Труп ямба оживает в кислой ванне - Глядишь, - и лапка дрыгнет иногда: Тритоны аплодируют в ладоши, д саламандры ползают в рогоже. Я полагаю, это - бред и чушь И ложь и блажь - сплошное заблужденье Пока еще бумагу терпит тушь Давайте, справим слову день рожденья - И звездный блик сверкнет из черных луж Чернильных рос в черничных насажденьях, И нимб поэта, в царственный картуш Очерчен, явит светоч наслажденья Всему тому, на чем я тут стою - И громко память вечную пою. Я славлю мир с его ручными львами Прекрасный мир - аквариум химер Пусть карлы букв, качая колпаками В последний раз чредою громких мер Прошествуют по метрам стоп туфлями Слагая стих, как я бы не сумел - Пылай мой мир высокими углами Над бабкой, что коптит последний мел На пенсии - а где и быть-то старой? - А что - улан? - Улан пошел в гусары. Итак, я восхваляю праздный мир И зверя с флагом впереди парада, Стоит у Фермопил его кумир - Там нашим другом хвалится Эллада, Простимся ж ныне с чемпионом игр, Которым все, надеюсь, были рады, И где Нева, как в Ниневии Тигр, Над водами ночного Петрограда Струится, - пусть висит его портрет Петлею губ на ямба парапет. Тивериада 1979 |
|
|
|
© 2001, compDsgn by m.korn
