|
|
ТРИ ЭПИГРАФА
"На этом фоне исторического отсутствия
культурной преемственности и на фоне
трагической расчлененности современной
литературы России ее спектром являются только
отдельные личности, одинокие мастера. Сегодня
к таким мастерам экспериментального русского
стиха принадлежат Иосиф Бродский, Наталья
Горбаневская, Николай Иоршен, Игорь Чиннов и
Алексей Цветков."
/Алексис Раннит, куратор Института по
изучению России и стран Восточной Европы при
Йейльском университете/
"Иосифа Бродского спросили:
- Кто еще в Ленинграде представляет интерес?
- Ну, Володя Карамзин...
- И все? " Все, пожалуй."
/Из разговора с издателем Карлом
Проффером, 1974/
Если бы я, скажем, заняла пост /не
существующий в "Континенте"/ завотделом
поэзии и печатала тех, кого всерьез считаю
поэтами... Тогда бы... кроме давно мною
любимых Бродского и Бобышева, недавно
открытых Кенжиева и Кублановского, да меня
самой, кого бы еще печатал "Континент" в
последние годы?"
/Наталья Горбаневская, ответственный
секретарь журнала "Континент"/
|
0
Клекотанием вырывается: 20 лет молчания. Читаю Халифа - я
писал! Лимонова, Лившица - я! Милославского – тоже я! Даже
Довлатова - немножечко - я.
Накопилось: вырывается неразборчиво, клекотом. За всех
торопимся сказать. За тех, кто остались, за - не дожили кто. Нет,
это не вой, не плач по погибшим и потерянным - до прощения мы еще
не доросли.
Видел я ястребенка: драться не мог, не умел. Запрокидывался
на спину, когтя воздух и - только клекот из птичьего горла.
Захлебываюсь, сам себя перебиваю /а кто - не?/, повторяюсь,
но - не для газеты пишу, не гладилинская ностальгия по
оставленному "Запорожцу", ностальгия - по небывшему, открыл -
непослушные губы - гул и клекот, не речь - клыч.
Втуне ворочается язык - а "Куда пойдешь, кому скажешь?" -
эпиграфом из газеты "Чертова перечница", апрель, 18-й год.
Петроград.
Питерок-ветерок и Москва, квасная, приказная. Будто нет
больше и городов в Союзе, будто боль и мысль - в две столицы
влились. Молчит Одесса-мама, Ростов- папа, молчит Вышний Волочек
и Нижний Новгород. Проворкотала Таруса - и на Алике Гинзбурге
зашлась. Что-то кукует Киев, Прибалтика, мелкота.
Четверть века - ку-ку, а куда? В слепые, неправленые
странички, где и автора не разберешь, что ж - за текст? У кого и
страничек нет, у иных – и имени. Циркачи подземелья, галоп на
безногой корове. Выживают - нули, или те, что с нулями.
Милославский, Лимонов, Анри Волохонский - не в харч.
Полстранички - Анри - посвятил Мандельштаму. Я - пятнадцать.
И все.
Понизовскому - полторы /в двух местах/.
Повторяюсь, шепчу, возникают не призраки - тени. Без имен,
без стихов - так, Славинский Ефим. Лихачев. Муж Анюты - Уманский.
Крейденков. И опять - Понизовский, Донской, Азадовский - круги.
Как круги на воде. Имена, имена и - ни строчки.
Врет Булгаков: горят. Ярким пламенем, или же - тлеют. В
архивах. В КГБ, в "Огоньке", в "Ангаре", в "Октябре". Сколько
было поэтов - в "Авроре"? Лен, Охапкин, Кривулин, Чейгин, Ширали,
Куприянов и я. Напечатан - один. По ошибке. Остальные - оставили
рукописи - тлеют они или, все же - горят?
20 лет искал Кондратова. Лившиц нашел. Хорошо. Королева же -
нет, "Парагвая". Только прозвище есть. Ладно, кого-то собрал.
Все? Но есть - остальные.
Остальные, кто был, кого не было, а кого – не осталось. Ни в
стихах, ни в легендах, ни в сплетнях.
Потому: клекочу. О Безменове, Молоте, Климове.
А поймут - не поймут, наплевать.
Я подписываюсь под всем, что написано Лившицем, Милославским,
Халифом, Лимоновым и - частично - Довлатовым.
Вот сейчас - Лившиц пишет о Бродском. А я не могу.
А о Бобышеве - кто будет писать? Не секретаршу же
"Континента" просить? Для меня - не напишет. О Бокштейне - что,
Штейна просить? Упаси меня, Боже.
А еще остаются - за кадром - кто там? Затихающий клекот отцов
и птенцов.
Клекот, клекот...
|
