вверх
*
—Как ты думаешь, о чём хотел сказать художник?
— Не знаю. Мне важно другое. Символика картины как будто понятна с первого взгляда: вечный апокалипсис и вопрос "зачем?". Но чем дольше я вглядываюсь в неё, тем сильнее чувствую напряженность оттого, что не могу понять, чего именно я не понимаю. Я как бы раздваиваюсь. Куда это меня приведёт? – вот загадка.
— У меня наоборот: сначала я ничего не понял, но старался понять, и постепенно напряженность уходила вместе с непониманием. Это конец картины для меня или начало её нового бытия во мне? – тоже загадка.
— Странно, повод у нас был один, а движения противоположны. Что это может означать для Дела, которое мы с тобой замышляем?
Из разговора у картины Гюстава Доре "Энигма" ("Загадка", 1871 г.).
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
А не пора ли выпить за наш труд на благо Израиля? – как всегда, вовремя сказал С и потянулся к сосуду.
Тост был поддержан, каждый чувствовал причастность большим свершениям своего государства. Дело происходило в 1996 году, в пятницу, солнце уже миновало зенит. Из дома напротив плыли в открытое окно острые запахи эфиопской кухни, на пороге соседнего маколэта заливались пивом румынские строители, улицу перебегали взбудораженные домашние животные, перекликались родственники, слышались детские голоса. Несмотря на адскую жару, чувствовался всеобщий подъём: народ возвращался с работы в предвкушении субботы.
В комнате за столом сидели мойщики полов. Мы стали полноправными израильскими гражданами 2-3 года назад. Хотя каждый имел в Союзе неплохую профессию и репутацию, судьба призвала нас переквалифицироваться, и мы откликнулись на её призыв. Выбор новых рабочих мест оказался столь широк, что пришлось приложить немало усилий, чтобы его ограничить за счёт незнания языка, отсутствия рекомендаций влиятельных лиц и возраста. (Мой знакомый как-то пожелал симпатичному встречному старичку "ад мэа вэ эсрим" . Тот не отреагировал. Знакомый повторил, но безрезультатно. Тогда он решил, что просто пожелание запоздало, старичок давно его выполнил. Для нас оно ещё актуально, но всем нам доктор уже прописал витамин Geriatric Farmaton). Впрочем, некоторые из нас утверждают, что усилия прилагались не нами, но доказать это трудно, поскольку за руку никто не был схвачен.
Так или иначе, параллельно с продвижением в языке, полезных знакомствах и возрасте, мы были признаны годными к мытью полов. А надо сказать, работа эта непростая, включает в себя не только собственно мытьё, но и важные предварительные операции: наведение порядка в помещении после конца рабочего дня, уборку мусора и очистку мусорных ящиков, а также удаление пыли и грязи с рабочих поверхностей и окон. Поэтому при встречах нам есть о чем поговорить и даже поспорить. Однако чаще всего разговор начинается с обмена политическими новостями – самой популярной в Израиле темы всех слоёв и возрастов. Она опережает разговоры о погоде, новых покупках и быстротечности жизни: каждый желает быть причастным к вершению судеб, не прикладая рук, и имеет своё мнение по поводу их (судеб) расклада. Я сам наблюдал, как на Ховэвэй Цион двое нищих (почему-то эта улица стала их постоянным рабочим местом), забыв о своих профессиональных обязанностях, громко спорили о достоинствах Нетаниягу и Переса. Что уж говорить о мойщиках полов! Однако я не вижу, какими политическими откровениями мы могли бы потрясти читателя: благодаря СМИ, он сам король, поэтому, о политике – ни слова.
Далее по порядку идут вариации на тему бессмертного тезиса героя Кадочникова из фильма "Подвиг разведчика" (я смотрел его раз десять): "Тегпение, мой дгуг, савланут, и ваша щетина пгевгатится в золото!" . Но об этом я тоже умолчу, чтобы не давать читателю повода усомниться в НАДЕЖДЕ: вдруг прав тот, кто сказал, что она умирает последней, а вида горы трупов я не перенесу. Но это всё как бы разминка, серьёзный разговор у нас всегда о работе.
—Страшно представить, что станет со страной, если хоть на неделю прекратить уборку и мытьё. Поэтому, – утверждал Н, – мытьё полов – наиважнейшая в Израиле работа и доверять её можно только очень добросовестным людям: либо интеллектуалам из русим, которые хорошо понимают её роль в жизни общества, либо этиопим, которые не всё понимают, но добросовестны от природы. Вообще нельзя успокаиваться, пока не будет вымыт весь Израиль. Работа эта длительная, возможно, затянется не на одно поколение, поэтому надо побеспокоиться о том, как и кому передать наш уникальный опыт. Раньше, при социализме, ею занимались, главным образом, арабы, но из-за ограниченности кругозора они не создали из неё профессию. И это большое, даже историческое упущение, поскольку профессионализация – мощный механизм передачи в социум культурных норм и образцов любой деятельности. Арабы своевременно не поняли, что тот, кто создаёт профессию, приобретает на неё монопольное право. И тут нахлынула алия. Будь арабы малость порасторопней и создай профессию, именно это стало бы средством давления на евреев, поэффективнее интифады. Теперь мы должны сформировать профессию, но, конечно, не для шантажа и извлечения сверхприбыли, а чтобы помочь нашим братьям привести государство к процветанию.
Для начала следует обогатить молодую израильскую культуру соответствующей теорией, без коей нечего будет передавать нашим преемникам. —Это хорошо, что ты начал раздавать задачи, – сказала Л, – но нельзя засорять культуру всякой дребеденью, лучше подумать, где и как добыть ещё денег на мебель и лечение.Однако её прагматизм не нашёл поддержки, возможность немного размять извилины увлекла, ибо где ещё, как не в Израиле, любой репатриант ясно ощущает, что человек создан не для действия, а для размышления! Короче, заговорили об "интеллектуальном потенциале" мойщиков полов, том самом, о котором упорно пишут газеты и поклоны которому украшают речь любого израильского политика.
—Не хочется о нём говорить, но надо, – сказал Н, – хотя бы для того, чтобы попытаться поставить всё на свои места. Всем нам известна очень едкая и вонючая жидкость, которая применяется для борьбы с мочевым камнем на полах туалетов в тех школах, где дети в упор не замечают унитазов. Но попробуйте вымыть ею пол в мисраде, и второй раз вас уже не пригласят. Или широкая мощная щётка: она не годится для подметания частных квартир, поскольку обладает большим моментом инерции, и нужно тратить много сил и времени, маневрируя среди мебели; зато нет ей равных в широких школьных коридорах. Всё должно быть на своих местах.
Если бы он действительно любил порядок, подумал я, на его столе не было бы такого бардака, всюду валяются бумаги вперемешку с окурками, из-за табачного запаха невозможно в комнату войти, а я так люблю поваляться на его диване!
—Поэтому я спрашиваю, – продолжал Н, – где находится "интеллектуальный потенциал" и кто его видел? Конечно, приятно утешаться, что, несмотря на метлу в твоих руках, ты остаёшься мыслителем и готов излить интеллект на любого, кто попросит. Но никто не просит. Тогда одни, чтобы их заметили, начинают возбуждать общественность, доказывать перед нею ценность своих проектов, другие прямо нападают на администрацию, требуют создать новые госучреждения, комитеты, комиссии в поддержку "потенциала". Читателей газет, на страницах которых отражаются эти события, подкрепляемые драматическими историями носителей потенциала (приняли не на ту должность, платят вполовину меньше, чем сабрим, досрочно уволили и так далее), всё это сильно огорчает: люди так стремились в свою страну, так надеялись ей пригодиться и отдаться, а тут приходится думать аль миврэшэт вэ хомэр никуй. С другой стороны, те, что, несмотря на помощь газет, ещё не совсем потонули в дерьме социальности и держат головы на поверхности (а в такие внесоциальные головы ещё могут приходить кое-какие мысли), те усомнятся, ибо из всех этих житейских драм видно, что дело всегда сводится к отсутствию организационных условий для проявления и процветания "потенциала". Но тогда интеллектуальный ли он? Ведь по понятию интеллект есть то, что организует. Если он не может в первую очередь организовать свою собственную среду обитания, чтобы выжить и расцвести, то что же он может? И тут открывается тайна, впрочем, видимая простым, не заляпанным социальной жижей, глазом: проекты всё учёные и технические, если что в них или с их помощью организуется, то это предметные знания или железки. А дальше молча предполагается, что вся эта мертвечина проговорит за себя голосом экономики и каким-то образом реорганизует к лучшему жизнь израильского народа. А хочет ли израильский народ реорганизации своей жизни, поддаётся ли экономическим соблазнам, совпадают ли его представления о лучшем со взглядами автора, кому, кроме автора, и для чего всё это нужно? А может, народа нет, а есть много групп с разными интересами, и воткнуться со своим проектом просто некуда, нет подходящих щелей в социальных структурах? Как правило, об этом никто не думает и не проверяет, поскольку считается достаточным то, что проект освящен наукой и точными расчётами: за наукой последнее слово и жизнь под неё должна подстроиться. Может ли так что-нибудь получиться?
—Ты задаёшь дурацкие вопросы, – сказала Г. – Если расчёты показали, что машина или там какая-нибудь реакция хорошо работает, заменяет ручной труд, улучшает качество, снижает потери или создаёт новые предметы, то кто будет против? И о профессоре Колодном ты, надеюсь, слышал?
—Примерно так же рассуждают наши люди на полях "Вестей". История Колодного и его группы – из тех исключений, которые подтверждают правило. А что касается новшеств и всяких улучшений, то против, наверно, никто не будет, но и за – тоже, а поскольку сегодня реализовать мало-мальски стоящий проект в одиночку невозможно, то и делаться ничего не будет. Все мы за прогресс, улучшения и процветание, но – на словах и на людях: ценности, они ведь обитают в культуре, а дела делаются в социуме и далеко не всегда под эгидой провозглашенных ценностей; этот разрыв характерен для современной жизни, она часто не может соединить этические ценности с повседневной устоявшейся целесообразностью социума. Минздрав, например, запретил пересадку органов от здоровых людей, руководствуясь принципом " не навреди" . Однако израильские врачи ухитряются спасать такой пересадкой тяжелейших больных. Они вынуждены делать операции за границей. Как видится эта ситуация с точки зрения врачебной этики? А с точки зрения общественной морали?
Обрати также внимание на то, что экономическое оживление наблюдается лишь после большой алии или войны, то есть после того, как извне ударят пыльным мешком по голове. Потом всё опять возвращается к " норме" – собственных, внутренних стимулов нет, и так не только в экономике.
Представь, что ты сделала проект безлюдной фабрики и приехала с ним в некую страну. Ты им вкручиваешь мозги, нажимая на повышение производительности, сверхприбыль, социальное процветание и даже захват мирового рынка, а у них рабочая сила раза в три дешевле, чем в Европе, рынок консервативен, нет образованных кадров, судьбу твоих предложений зачастую решает чиновник со средневековым мышлением и, главное, их предприниматели, то ли следуя национальной традиции, то ли из-за бледной немочи ориентированы не на рост доходов, а на пусть малую, но постоянную прибыль, а социальные дела в стране их вообще не трогают, нет у них "обиды за страну", может, их всё ещё штэтл давит. Ты будешь пугать их фактами бессовестной растраты труда и материалов, но они лишь вежливо тебя выслушают и улыбнутся на прощание: у них своя корысть – стабильность. А когда ты немного пообвыкнешь, то ощутишь беспокойство: чего-то здесь не хватает, какой-то иной состав воздуха, что ли. И люди вроде работящие, вкалывают с утра до вечера, но все силы направляются на поддержку тех штанов, которые уже носят. Свежая репатриантка лет пятидесяти выразилась: "Здесь всё кипит и всё холодное!". А одна израильская писательница загнула, что наше общество – " это общество без преемственности, без культуры и без эмоциональной базы причастности к чему бы то ни было" . Вот так, не меньше. Интересное мироощущение!
—Зато жизнь размеренна, устроенна, масса удобств, услуг и в учреждениях порядок, – не сдавалась Г. – Постоянство ритмики облегчает тяготы жизни.
—Что есть, то есть. Недавно моя знакомая Д отпросилась с работы и пошла в поликлинику на анализ чего-то. Ей дали таблетку и велели сидеть полтора часа. Через час вышла сестра и объявила, что у них началась забастовка, и все могут расходиться по домам. Поражённая Д спросила, что с её анализом. " Ничего, – безмятежно ответила сестра, – придёшь завтра и получишь ещё одну таблетку, у нас их много" . Или, например, сценка, свидетелем которой я был. В больнице лежит человек в тяжёлом состоянии с аппаратом искусственного дыхания. Под утро аппарат отказывает. Дежурная сестра (арабка) хватает грушу и начинает качать больному воздух. Уже её смена прошла, новые сёстры почему-то не появляются, но она не может бросить больного и продолжает качать. Наконец, на пороге возникает старшая сестра и видит эту критическую ситуацию довольно странным образом: " Почему ты ещё здесь, – говорит она сердито, – твоя смена закончилась полчаса назад!" Такой " ритми-ческой размеренности" немцы могут позавидовать. Или возьми нашу хорошую знакомую Л, инженера-электрика. Нет такой работы в энергетике, которую она не смогла бы исполнить – на высочайшем уровне, даже сегодня. Однако, хотя всяких работ, особенно в Хеврат хашмаль, навалом, её универсальный опыт не востребуется. Здесь она метапэлэт. Ты знаешь, это дело тяжелей инженерного, но она справляется, её ценят, поскольку привыкла любую работу делать хорошо. Иногда она спрашивает: для того ли я всю жизнь стремилась к высотам своей профессии? Так и живёт, ушибленная этим вопросом. Попробуй, объясни ей преимущества ритмической размеренности, она перестанет с тобой здороваться. Ну, а мы сами?
Порою Израиль кажется мне огромным провинциальным домом престарелых. Дело не в возрасте. Даже когда смотрю на детей и молодёжь, я вижу в них будущих благополучных стариков, которые доживут до преклонных лет, всю жизнь занимаясь только добыванием денег и потреблением. Может, я испорченный человек. Но если меня упрекнут в том, что так говорить о стране, которая тебя приняла, безнравственно, я отвечу: да, но лишь в том случае, если я здесь человек временный, а это не так. Теперь эта страна моя, нравится ли это кому-либо или нет. Недостаёт некого Духа Будущего, который открывал бы альтернативные перспективы. Вот Перес попытался его создать, но ничего не вышло. Почему?
Тут С насторожился, как боевой конь при звуках трубы:
—
Хватит с нас мечтаний о светлом будущем,
настоящая жизнь – это жизнь сегодня, сейчас, –
сказал он....
..........................................................................................................................................................вверх
—Призывают рош амэмшала, равы и газетчики, я лишь просматриваю ситуацию, чтобы самому что-то понять и сориентироваться в этом мире. И каждому не возбраняется это проделывать. И мне кажется, что пока не следует трогать традицию и не стоит предаваться утопиям.
—Но всё это "нет", а что "да", что надо делать?
—Если мысль в дефиците, ничего делать не надо, надо размышлять. Пока нет нужных понятий, держите руки в карманах!
—Такой недодуманный призыв вдохновит разве что онанистов, – серьёзно заметил С.
Логик Витгенштейн советует: если не знаешь, что делать, не делай ничего, но с точки зрения эвристики это не всегда верно, подумал я. Кстати, почему мы размышляем в этой душной комнате? Раз делать нечего, закатиться бы сейчас на море или в лес с ночёвкой, посидеть у костра. А то и в Галилею.
Галилея, Галил... В имени твоём галдёж череды проходящих в истории толп сплетается с вечной свирелью. Я должен был родиться среди твоих красных, зелёных и фиолетовых холмов, они мне как будто знакомы. Трижды пересекал я тебя от Кармеля до Гильбоа и дальше, к Кинерету. И всякий раз трескалась и опадала скорлупа души, и оказывался я перед лицом твоей спокойной, знающей себе цену древней красоты, неспособный ни вместить её, ни слиться с ней. Тягостное чувство несоразмерности овладевало мною, и я возвращался разбитым. Это чувство мне знакомо. Давно, оказавшись в городе Брежнев (так раньше назывались Набережные Челны), я был подавлен несоответствием своих масштабов громадам проспектов и зданий. Больше меня туда не тянуло. А к Галилее влечёт, я подчиняюсь её зову. Ты окно в Мир, Галил.
Я уж собрался соблазнить этой перспективой моих друзей, но... Из мэхонит под окном вырвалась сладчайшая музыка мизрахит. Стонущий голос потребовал вечного – любви. Мелодия поплыла над домами, как воздушное покрывало, укутала души в покой и лень. Мы оцепенели, захваченные врасплох, и время остановилось. Но вот машина завелась и вместе с музыкой стала медленно удаляться. Вскоре всё стихло.
—М-да. Хорошо жить на востоке, называться Бен-н Гассан-н... – прогнусавил С. – Так можно и утонуть, а потом долго пускать пузыри. Давайте-ка, лучше вздрогнем!
Мы молча налили и выпили. Клин клином вышибаем, подумал я. Но если Н завелся, никакой джинн уже не мог выбить его из струи:
—Мы стараемся до блеска вымыть плоский пол, а он тут же на глазах почему-то вновь становится грязным, – сказал Н. – А вдруг у пола есть ещё третье измерение, и именно оттуда наплывает грязь, и там скопилась куча работы для нас, как раз той, что нужно проделать, чтобы разрешить проблему? Почему бы не предположить, что кроме традиций и утопий, есть ещё кое-что, что их не отвергает, а объемлет, придаёт им смыслы и расставляет по новым местам? Это кое-что и надо помыслить, создать и использовать. А если разговор зашел о местах, то, стало быть, о каком-то пространстве, скорее всего, о пространстве мышления.
—Перестань говорить загадками!
—Жизнь в Израиле устроена так, будто у каждой загадки есть ответ в конце задачника, как в психотестах или в пасхальной агаде. Мы убаюканы прошлыми победами, верой в неудержимость прогресса, в вечную помощь Старшего Брата или нашего Г-спода...
—... в мивцу и порядочность олимовских посредников, – вставила Т наболевшее.
—Удивительно,
как эти мифы уживаются с ситуацией, требующей как
раз трезвого взгляда и принципиально новых
подходов. У моей загадки нет ответа, так как
задачник только пишется. Но условие можно
уточнить: нужно найти такой режим жизни, в
котором бы прошлое не отвергалось сходу, а
приспосабливалось для повышения качества жизни,
которое находится в прямой зависимости от типа
мышления. И чтобы подступиться к решению, сначала
нужно проверить состояние того самого, что может
породить решение, – нашего мышления: способно ли
оно в его теперешнем виде решить задачку? Чего
ему не хватает: каких-то понятий, способов,
прочего инвентаря?...
......................................................................................................................................................................вверх
Тут, уважаемый читатель, я вспомнил, как Н учил меня мытью в школе. Для подметания и мытья полов, говорил он, мы используем щётку-метлу, совок, швабру, тряпку, ведро. Ничего особенного в них нет, но важно их правильно применять, а перед работой проверять наличие, так как дети могут их куда-нибудь задевать. Есть ещё шпатель, которым соскребают с пола жвачку, замазку, липучки, пластилин и другие материалы, необходимые в учебном процессе, поскольку сам этот процесс протекает на полу, в отличие от некоторых стран, где он осуществляется в других местах. Эту особенность Израиля надо постоянно иметь в виду. Без шпателя твоя работа не будет профессиональной, заменить его ничем нельзя, как и спутать с другим инструментом. Если он куда-то задевался или лень сходить за ним в кладовку, можно поскрести пол совком, но это будет означать твоё полное непонимание того, с чем ты имеешь дело и что именно требуется сделать, пол останется нечистым, а завтра ты получишь выговор от хозяина.
И ещё надо сказать, дорогой читатель, что все эти разговоры я тайком записываю на маленький диктофон у меня в ухе, а затем перевожу текст на бумагу. Я делаю это только из любви к порядку. Но в это время в аппарате что-то заело, и дальнейший отчёт я вверяю моей склеротической, подпорченной алкоголем памяти (чтобы не шокировать добропорядочного читателя, я пропущу пару эпизодов "куль- турного отдыха'', тем более что тосты были дурацкие).
—Я до сих пор нахожусь под впечатлением от выставки Вити Уховского, что мы видели во вторник, – сказала Т. – Народ был в восхищении: настоящее, подлинное, искреннее. Подлинность всегда в дефиците, особенно в Израиле, вот всем и понравилось. Вите удалось смыть видимость и прорваться к реальности – ещё один из миллионов примеров возможностей искусства. Почему бы нам не принять это в расчёт?
—Трудно сказать, что делает Витя, да и другие художники: то ли показывают реальность, то ли, наоборот, покрывают её ещё одним слоем видимости. В любом случае, каждый работает доступными ему инструментами в рамках своего типа мышления. Если ты представляешь себе, как учесть и использовать художественное мышление, тебе и карты в руки.
Разговор о проблемах и задачах продолжался. Рисовались схемы, на которых показывалось, где задачи, а где проблемы, и как решать последние. Похоже было, что эти схемы – их кумиры! Было много ссылок на ГП, Олега Генисаретского, распредмечивание, игры. Говорилось также и о том, что если мы хотим не просто потрепаться, но и что-то осмысленное сделать, к схемам следует отнестись не только как к объектам, изображениям объектов или организационным средствам, их надо также считать изображениями пространств самоопределения. Приводились примеры решения проблем, хотя меня учили, что примеры ничего не доказывают. Но, может, они и не собирались ничего доказывать, а размышляли и пробовали осмыслять сказанное? Зашёл также разговор о том, что курс на Запад верный во всех отношениях, если только не понимать его как подражание, что как раз и происходит из-за дефицита мышления.
Наверно, со стороны всё это показалось бы столоверчением или заседанием эзотерической секты и в любой демократической стране вызвало бы подозрение соседей. Однако никто из посторонних ничего не увидел и не услышал.
День окончился тем, что Т заснула за столом, её деликатно разбудили, компания приняла на посошок и разошлась без скандала, лишь со спящей улицы донёсся бодрый вопль: "Лакум махар бабокэр им шир хадаш ба лэв!".
Улица промолчала...
