Преосвященнейшие Архипастыри и отцы мои!     С трепетом предстою я пред вами в этот великий, ответственный и страшный момент моей жизни... Все мое минувшее проходит пред мысленным взором моим - и вижу я в нем, с одной стороны, цепь бесчисленных благодеяний Божиих, а с другой - несчетное множество грехопадений моих...

Отец архимандрит Филарет перед литургией в день рукоположения во епископа города Брисбена (Австралия)

    Живя в семье священника, видя и наблюдая жизнь и труды отца, строгого и благоговейного пастыря и служителя Церкви, я, естественно, привык к Божьему храму и службе. Но это было по существу нечто только внешнее, только "самотеком" создававшаяся привычка к атмосфере церковности. Ничего, или почти ничего глубокого, внутренне осознанного и сознательно принятого, увы, еще не было в этом.

    Но Господь умеет прикоснуться к человеческой душе! И такое прикосновение Его попечительной Отеческой десницы я с несомненностью вижу в том, как меня в студенческие годы еще в Харбине словно громовым ударом поразили слова святителя Игнатия Брянчанинова, прочитанные мною в его творениях: "Гроб мой! Отчего я забываю тебя? Ты ждешь меня, ждешь, и я наверно буду твоим жителем; отчего ж я тебя забываю, и веду себя так, как бы гроб был жребием только других человеков, отнюдь не моим?"

    Только тот, кто сам пережил такой, если можно так выразиться, "духовный удар" - поймет меня сейчас! Словно ослепительный свет - свет истинного, настоящего, христианского понятия о жизни и смерти, о смысле жизни и о значении смерти, засиял перед молодым студентом - и началась новая внутренняя жизнь... Все светское, все "мiрское" потеряло свой интерес в моих глазах, куда-то ушло, заменилось иным содержанием жизни. И окончательным результатом этой внутренней перемены явилось принятие монашества - тридцать один год с половиной тому назад.

    Монашество... Первые годы его, обычные искушения для того, кто начинает этот особый жизненный путь - все это шло обычным порядком. Но мне хочется отметить сегодня, отметить благодарно то необыкновенное внимание и ту отеческую любовь и заботу, которые проявил в отношении молодого инока "авва всех авв" и духовный отец Православного Зарубежья Блаженнейший Митрополит Антоний. "Старец немощный и притрудный", обремененный заботой и "попечением всех церквей", он находил время для писем мне, и дрожащей, уже слабой старческой рукой писал письма, исполненные мудрости, назидания и громадного духовного опыта. Как святыню, как драгоценное сокровище, хранил я эти письма, но их уничтожил беспощадный пожар, случившийся в доме, где я жил в Харбине, всего лишь два с небольшим года тому назад, в котором я сам едва не погиб...

    Обойду молчанием многие дальнейшие годы - годы владычества японцев в Китае. Они владели Маньчжурией около четырнадцати лет. После них пришли коммунисты - сначала советские, потом китайские - и для Православной Церкви в Китае началась пора испытаний и скорби.

    Боюсь быть многословным и сделать свою речь утомительно длинной... Но не могу и совсем умолчать о том, что было мной тяжело пережито тогда.

    Первые дни "красного переворота"... Исчезли японцы - всюду красные флаги и красная власть. Советское правительство предлагает эмигрантам взять паспорта. Агитация - умелая, тонкая, ловкая - на полном ходу, и обманутые русские люди, уставшие к тому же от совсем не легкой эпохи японской оккупации, подавлявшей все русское, и поверившие в то, что "в Союзе теперь все по-другому, и полная свобода религии" - стали массами брать паспорта...

    В эти памятные дни я был настоятелем Харбинской Св.-Иверской церкви. Ко мне пришел сотрудник харбинской газеты и спросил мое мнение о "милости" советского правительства, предложившего эмигрантам взять советские паспорта. По всему было видно, что он предполагал и от меня услышать слова благодарности и восхищения. Но я ответил ему, что от взятия паспорта категорически отказываюсь, так как не знаю ни о каких "идейных" переменах в Советском Союзе и, в частности, не знаю, как протекает там церковная жизнь, зато много знаю о разрушении храмов и преследовании духовенства и верующих мiрян. Вопрошавший поспешил прервать беседу и уйти...

    Вслед за этим, когда я прочитал в "Журнале Московской Патриархии" о том, что Ленин был величайшим гением и благодетелем человечества, я не мог выдержать этого и с амвона указал верующим людям на всю неправду появления такого возмутительного утверждения в церковном органе, подчеркнув, что ответственность за это ложится на патриарха Алексия, ибо он указан в журнале, как его редактор. Я говорил по совести и убеждению, но мой голос оказался одиноким. Со стороны же епархиальной власти последовало запрещение мне проповедовать с церковного амвона. И под этим запрещением я находился довольно долгое время.

    Одиноко звучал мой голос и тогда, когда была объявлена знаменитая "целина" и бывшим эмигрантам было предложено выехать в Советский Союз. Я не считал возможным молчать и не только в частных беседах, но и с амвона разъяснял, что добровольная поездка туда, где строится коммунизм и преследуется религия, есть измена Богу и Церкви. И я наотрез отказался служить кому бы то ни было из отъезжавших в СССР напутственные молебны, так как основою такого молебна является молитва о благословении благого намерения, а намерение ехать "туда" я не считаю благим и не могу лгать Богу и людям. Так я говорил и действовал до конца моего пребывания в Китае.

    С течением времени все более и более явной становилась внутренняя неправда той линии, по которой шла иерархия патриархии, и та фальшь, которая вносилась этим в церковную службу и церковную жизнь. Но свидетельствую ныне пред вами, Святители Божии: где бы, в каком приходе ни приходилось мне служить - я никогда не допускал этой лжи и фальши в жизнь прихода и в Божию службу. Там, где я служил, никогда не поминалась безбожная антихристова власть и никогда не служились молебны и панихиды по указке или в угоду этой власти.

    Но должен сказать, что и при таком настойчивом отгораживании от этой фальши и лжи, от этой лже-церковности, каноническая зависимость от Московской патриархии, проводившей в жизнь эту лже-церковность, мной ощущалась, как бремя тяжкое, как беда неизбывная. Избежать этого было нельзя, я состоял в клире Харбинской епархии, и через нее, как и все остальное духовенство, находился в юрисдикции Московской патриархии. Стараясь оберегать свою паству от советской фальши и лжи, сам я чувствовал себя иногда невыразимо тяжело - до того, что несколько раз подходил вплотную к решению вообще уйти - оставить служение. И останавливала меня только мысль о своей пастве: а как оставить малых сих? Уйду, оставлю служение - значит, им придется ходить на советскую "службу" и слышать молитвы о предтечах антихриста - "Господи, сохрани их на многая лета" и т. д. Это останавливало меня и заставляло нести свой долг до конца.

    И когда, наконец, с Божьей помощью мне удалось вырваться из красного Китая, то первым моим делом было обращение к Первосвятителю Русской Зарубежной Церкви Митрополиту Анастасию с просьбой считать меня снова в юрисдикции Русской Зарубежной Церкви. Владыка Митрополит ответил милостиво и с любовью, сразу благословив служить в Гонконге уже как пресвитеру Синодальной юрисдикции, и указал, что всякий священнослужитель, переходящий в эту юрисдикцию из юрисдикции Москвы, должен подать особое покаянное заявление о том, что он сожалеет о своем (хотя бы и подневольном) пребывании в московской юрисдикции. Это я сделал немедленно же. А так как по хлопотам моих друзей и, в первую очередь, по неоднократному ходатайству Владыки Архиепископа Саввы, я имел австралийскую визу, то через непродолжительное время я и вылетел в Австралию и благополучно прибыл в город Сидней.

    И вот теперь, после всего этого, так пережитого, наступает, быть может, важнейший момент в моей жизни. Уже в первые недели моего пребывания в Австралии, правящий Владыка Архиепископ, радушной встречи и приема которого я никогда не забуду, стал мне говорить о возможности моей хиротонии. И сразу в душе появилась тревога и колебания... Вправе ли я, зная за собой много неисправностей в служении пресвитерском, принимать высшее и ответственнейшее служение епископское? Если пресвитерская епитрахиль бывает иногда так тяжела, каков же будет епископский омофор?

    Святители Божии! Много передумал и перечувствовал я в эти последние дни, просмотрел, проверил свою жизнь - и как сказал в начале слова, так повторяю и теперь: вижу с одной стороны цепь бесчисленных благодеяний Божиих, а с другой - несчетное множество прегрешений моих... И сейчас я предстою пред вами с жгучим, болезненно жгучим чувством своего крайнего, совершенного недостоинства. А когда подумаю о высоте, трудности, ответственности того служения, на которое я призываюсь - то и с тревожным сознанием своей полной непригодности к нему. Опыт монашеского послушания не позволяет мне, однако, уклониться от пути, на который меня зовет высшая церковная власть. И поэтому, скажу не обинуясь - "страх и трепет прииде на мя"...

    Знаю: вы скажете - "не унывай, не малодушествуй - сила Божия в немощи совершается". Вы скажете: Божественная благодать, немощных врачующая и оскудевающих восполняющая - она поддержит, укрепит, направит и управит тебя"... Так вознесите же о моем убожестве свои святительские молитвы в поистине страшный для меня час хиротонии, чтобы Господь Пастыреначальник, чрез вашу святыню призывающий меня на высоту этого служения, не лишил бы меня, грешного и убогого, жребия и части избранных Своих...

    Один старец-святитель, вручая новопоставленному епископу архиерейский жезл, сказал ему: "не будь похож на верстовой столб на пути, который указывает другим дорогу вперед, а сам - остается на месте"... И об этом-то и помолитесь, Отцы и Архипастыри, дабы проповедуя другим, сам я не оказался бы неключимым рабом.

    Аминь.

Епископ Филарет. Последний аксиос.

Православная Русь, 1963, № 12

Вертоградъ-Информ, № 5 (50) 1999

 

Назад

К началу