Всенеприметно

Дух быта часто отворачивается от зеркала,
усердно подставляемого ему безукоризненно
грамотными людьми, сквернословящими по
новой орфографии с таким же успехом,
с каким проделывали они это по старой.
Александр Грин

1. Из письма

...потому что привычка поднимать телефонную трубку заметно выше головы и взмахивать ею, будто намереваясь выбросить в окно (не безвозвратно, а скорее бумерангом, вослед живой добыче) чуть не привела к падению моего драгоценного телефона на пол. Это заставило меня вспомнить, как человек, о котором я пишу тебе и которому не могу дозвониться, год назад многозначительно изрёк: "Всё надо делать не киша собой и своевременно."

С тех пор он пропал. Попросил всех, чтобы не звонили и не приходили к нему по крайней мере в ближайшее время. Был совсем никакой. Спрятаться, говорил, найти такую раковину, где ни моллюск, ни обещание жемчуга, ни шум океана. Прошёл уже год, и мне хотелось бы знать, чего он достиг. Не понимаю его. Не понимаю вдвойне, почему именно с ним, занудой из зануд, склонным, как мне кажется, к размеренной жизни, такое происходит.

В школе, в младших классах (мы с ним ещё и учились вместе), помню, он коллекционировал что попало, даже вырезал кроссворды из газет тупыми ножницами. И утверждал, что некий хитрый принцип заложен в основе всех его легкомысленных действий.

Сокрыться, сказал, с чужих глаз долой. Умыться с уголька. Вот. А у меня над столом, если помнишь, висит картина. Зелёные, белые и золотые птицы над выписанным схематично, но тёплым и подрагивающим городом. По отдельности эти три цвета оставляют меня равнодушной, но вместе, не сливаясь ни в символический, ни в обычный декоративный узор, воссоздают иногда ощущение особой плотности детского, бессмысленного праздника, превращающегося наутро в искусственный воздух над развалинами снежной крепости. Не могу долго туда смотреть, снова отворачиваюсь к окну, замечаю один из последних, наверное, листьев (сегодня их ещё много, завтра может не быть ни одного) - вот здесь, возможно, и не обошлось без слияния зелёного, золотого и белого в один, какой-то неправильный, неудобный для глаза, даже поздней осенью, цвет. Этот лист, индивидуа-лист, как ни на кого не похожий древний сумасшедший художник посреди всеобщего танца, пережил всех своих ровесников-содревесников. И ствол никак не решится сбросить его, всё гадает - гений он или выродок, пока ледник не рассудит их. Набираю номер. Двумя пальцами, для разнообразия. В гостях друг у друга нам бывать случалось, но очень разреженно - всё-таки я на Новорогожской, а он в Тёплом Стане. Занято. Всё время занято.

Трудно представить себе чёрную дыру под вывеской "не для себя", тем более относительно вымышленного персонажа, но трудно представлю себе: не от тоски по тому, чего нет, решился Пигмалион оживить Галатею, а элементарно и внимательно оглядел он её снаружи-изнутри и осознал в какой-то момент, что она, несмотря на все свои совершенства, пальцем не пошевелит и глазом не моргнёт для дальнейшего их становления. Понимаю, обидно было такое видеть тому, кто её создал - немного из камня, немного из себя, больше из чего-то третьего. Тому, кто не создавал, кто ни при чём, - тоже. Не знаю даже, как сказать, чтобы было похоже на то, что я слышу внутри себя. Впрочем, боюсь, мы все (женщины, я имею в виду) в этом смысле прокляты, обречены на театрализованные представления в пустых домах с целью заставить себя не останавливаться посреди дороги, даже если очень страшно...

2. Новый иллюстрированный журнал
")...("
№1, февраль
авторская страница Дмитрия Палзунова

Здравствуйте. Принято добавлять: друзья, но отдельными словами я пока не бросаюсь, они не попкорн.

Нет ничего особенного в том, что зовут меня Дмитрий Палзунов, но запомните, пожалуйста, это имя - оно настоящее во всех смыслах. Родился я здесь, в Москве, в откровенно летний день, с точки зрения историка примечательный лишь как bicentennial самого пика московской эпидемии чумы, что случилась при Екатерине Великой. Здесь же я вырос, научился читать и писать, смеяться и плакать, да и просто говорить тоже, и не вижу причин не проявить все вышеупомянутые умения, тем более что если сам я не оставлю никаких данных, то никто другой лет через сто обо мне даже некролог сочинить не сможет, не то что мемуары.

Итак, устраивайтесь поудобнее, подбирайте оптимальное для себя расстояние между буквами и глазами: на страницах этой бумаги я буду и дальше заявлять о себе. Потому что умерли, увы, все рассказчики, которые могли поделиться нетривиальными биографиями, но явились, к какой-никакой радости, другие, и вот вместо судьбы, несомой на вытянутых руках, в правой моей покоится свет-мой-зеркальце, а левая свободна. Прошу встречать и умеренно приветствовать.

Меня зовут - см. выше - Дмитрий Палзунов, и этим летом мне исполнится, если доживу, двадцать девять лет. Фотография моя перед вами, и будет она маячить в левом верхнем углу страницы в каждом номере. Впрочем, не жду, что благодаря этому меня начнут узнавать на улицах. Будучи наделён множеством других достоинств, я позволяю себе носить незапоминающуюся внешность в несколько размытой оболочке, а потерянная мною изюминка пускай достанется какому-нибудь коммивояжёру или амбициозной юной леди.

Моего отца тоже зовут Дмитрий Палзунов, ему сорок девять. Наши предки, рассказывал он мне, были много лет назад Пользуновыми, но по чьей-то оплошности мягкий знак из фамилии исчез, а вместе с ним, шутил мой отец, пропала и всякая польза от представителей нашего рода. Тут же и кувшин "о" в первом слоге, полный пожароопасной воды, не выдержал внезапной перемены к жёсткому и лопнул, предоставив воронке "а" готовую ударную волну. Дмитрием меня назвали не вдогонку отцу, а в честь покойного деда со стороны матери (он умер год назад).

Моя мать, Ирина Муравушкина, когда-то училась вместе с моим будущим отцом на математическом факультете единственного тогда в нашем с вами городе университета. Если бы я взял двойную фамилию, то был бы Палзуновым-Муравушкиным.

Моя жена, тоже Ирина, двадцати двух лет, немного изучила науку психологию, но знать её не хочет, а хочет понять одно: зачем жить. Она не пробовала на вкус иностранных языков, да и на родном говорит неохотно. Она не запоминает, с какой стороны подходить к компьютеру, находить себе занятие и обходить наземный транспорт. У неё было довольно унылое детство, но, в отличие от себе подобных извергов питательной обывательской среды, как на воскресную ярмарку спешащих приобщиться куда повыше, она не тянется к искусству. Ей скучно на выставках и концертах, тошно на дискотеках и тоскливо на богемных вечеринках. Она хорошо отзывается лишь о трёх книгах, остальные не читала. Кино не смотрит, в церковь не ходит, в театры тем более, мечтает жить неизвестно где и считает себя никем.

Если бы к власти пришла такая власть, которая вознамерилась бы притеснять людей по признаку незаурядности начальных этапов их биографий, то меня довольно долго бы никто не тревожил. Ничего впечатляющего, ну, может быть, за исключением развода родителей. Они разъехались, когда мне было десять лет - мама полюбила другого, их общего знакомого, у которого двумя годами раньше погибла жена (утонула в Чёрном море) и остались двое маленьких детей. Отец тогда уехал в северную столицу, город своего происхождения, а я стал жить попеременно то с новой семьёй - впрочем, она тоже через несколько лет распалась, отчим был таким же меланхоликом с резко континентальным характером и значительной внутренней силой трения, как и мой отец, только более нервным - то у бабушки с дедушкой на прежней квартире. Бабушка вскоре умерла, и дед, похоже, заключил морганатический брак с идеей моего многогранного воспитания и развития. Я умею быстро плавать, метко стрелять и красиво выигрывать шахматные партии, владею приёмами у-шу и тремя европейскими языками. Стихи начал сочинять раньше, чем выучил буквы. В общем, сколько помню себя, во всём был первым, и мои младшие сводные братишки, естественно, наперегонки старались мне подражать. До сих пор сохранилось что-то в их манерах, что напоминает мне меня, хотя они уже взрослые и у обоих дети.

Ещё есть младшая сестра, которую я в детстве сам себе выдумал однажды по дороге в школу и назвал именем первой встречной знакомой девчонки. Чуть было сейчас о ней не забыл. Когда я вырос, она обособилась от моего воображения и зажила самостоятельно, делая скромные успехи и, как нос майора Ковалёва, лишь изредка вмешиваясь в мою жизнь с безобидными замечаниями романтического свойства.

Будучи в ответе за занимательность этой страницы, я объявляю конкурс. Условия предельно просты: в каждом номере вам будет предложена некая цитата, и надо угадать её автора. Победителям - призы, а остальным я обещаю за каждый верный ответ присылать письмо с небольшим объёмом информации, не скажу какой.

В следующем выпуске вас ждёт ещё один конкурс, тоже очень интересный, даже мне самому. А сейчас - цитата номер один.

"Никто не знал толком, что заваривалось; никто не мог сказать, будет ли это новое искусство, новый человек, новая мораль или, может быть, новая перегруппировка общества. Поэтому каждый говорил то, что его устраивало. Но везде вставали люди, чтобы бороться со старым. Подходящий человек оказывался налицо повсюду; и что так важно, люди практически предприимчивые соединялись с людьми предприимчивости духовной. Развивались таланты, которые прежде подавлялись или вовсе не участвовали в общественной жизни. Они были предельно различны, и противоположности их целей были беспримерны. Любили сверхчеловека и любили недочеловека; преклонялись перед здоровьем и солнцем и преклонялись перед хрупкостью чахоточных девушек; воодушевлённо исповедовали веру в героев и веру в рядового человека; были доверчивы и скептичны, естественны и напыщенны, крепки и хилы; мечтали о старых аллеях замков, осенних садах, стеклянных прудах, драгоценных камнях, гашише, болезни, демонизме, но и о прериях, широких горизонтах, кузницах и прокатных станах, голых борцах, восстаниях трудящихся рабов, первобытной половой любви и разрушении общества. Это были, конечно, противоречия и весьма разные боевые кличи, но у них было общее дыхание; если бы кто-нибудь разложил то время на части, получилась бы бессмыслица вроде угловатого круга, который хочет состоять из деревянного железа, но в действительности всё сплавилось в мерцающий смысл. Эта иллюзия, нашедшая своё воплощение в магической дате смены столетий, была так сильна, что одни рьяно бросались на новый, ещё не бывший в употреблении век, а другие напоследок давали себе волю в старом, как в доме, из которого всё равно выезжать, причём обе эти манеры поведения не замечали такого уж большого несходства между собой."

Надеюсь, вы быстро справитесь. Ответы принимаются строго в конвертах, меня коробят почтовые карточки и открытые письма.

На февраль довольно. Простимся ненадолго.

3. Д. Палзунов-старший, северностоличный житель

Пусть я психопат и у меня замедленная реакция, но мне хорошо в этом городе, где чутко спят и просыпаются поздно, и где плохой погоды не бывает, поскольку не бывает хорошей, и где, если бы не моя сентиментальная мизантропия (смотришь на людей и плачешь от физического ощущения недоделанности их, в большинстве своём), я воспел бы этот праздник равноденствия в обществе недопотребления, эту скованную низкой плотностью вероятности появления новых слов на периферии экономической жизни ненавязчиво-мессианскую умеренность одной из вторых столиц третьего мира. Занятное оправдание жизни здесь я придумал себе недавно - будто кто-то из моих предков образца тысяча семьсот прибранного года не променял традиционную столицу на новую, и вот приходится мне, зеркально отразившись. Чего я здесь ищу, кстати сказать? Пожалуй, минимального опыта потери себя. Я много читал о том, что этого все боятся. Но я не боюсь, мне интересно, и смерть моя будет нелицемерно естественной, а что небо копчу, как ты говоришь, то многие коптят и не столь отдалённые области. Нетехнологично стало в мире, вот в чём беда, и ни горе, ни благополучие не лечат людей от тупости, ни даже, строка белым по чёрному из моего любимого довоенного немого фильма правду говорит, порочную наследственность не исцелить любовью, и в подтверждение он её загрыз. Согласен на (поставь любое слово), и всегда буду быть, а если, то оказалось не, смотря по сложившейся, по сидящему в ней равно-со мной-воспринимающему, сначала по тебе, а сейчас я один, но у меня внутри завелась такая семейная обстановка, и всё время кто-то кого-то откуда-то ждёт. Все дни по-своему одинаковы, и точно не вспомню, в который из них случилась та самая непонятная история, но была, действительно была, и я до сих пор не могу забыть эту маленькую брезгливую девочку. Я встретил её на рынке, она шла с таким лицом, что я испугался - а вдруг оно застынет и останется навсегда, потому что не знаю, что могло заставить человека, девочку, скорчить подобную рожу. Она тянула ко всем и ото всех ручонки со скрюченными пальцами, она смотрела этим лицом на них, как Эос накануне конца света - кажется, вляпалась в плевок или в птичий помёт, утренняя звёздочка, пригородная заря каждого дня, я не понимаю, почему в городе так трудно найти место, где можно вымыть руки тогда, когда тебе это нужно, неужели никто об этом не догадался позаботиться? Вот ведь цивилизация. Кругом кружит и плачет неравномерность - первый и последний признак уродства. И с тех пор я об этом всё время думаю, и не могу понять, и чем больше не могу понять, тем больше мне нравится не понимать, и тем мучительнее хочется, чтобы тревожащее меня несовершенство мира усугубилось, чтобы неравномерность дошла до своего предела и напряжение её полюсов пробило моё непонимание или меня. И небо вокруг. Поэтому, когда Дима приехал в тот день с той девушкой, и мы выпили за встречу, за лето, за них, и ещё оставалось, я встал и вопросительно предложил тост: - За что будем пить? Давайте за то, чтобы счастливые становились ещё счастливее, а несчастные - ещё несчастнее, и тогда наш ясный, прозрачный, простейший, одноклеточный мир наконец начнёт делиться, как давно ему пора. За торжественное торжество несправедливости, за перманентное деление, за географический взрыв! Делиться, делиться, и ещё раз делиться! И та девушка, чьё полное горькое имя совсем ей не подходит, а уменьшительное, конечно, не имеет законной силы (горечи нет в чертах её лица, но нет и ничего детского, такие лица обычно нравятся строгим призракам вроде меня, но помоложе, а вот ей самой, видать, больше по душе поверхностный белый магнетизм в комплекте со взыскательностью к ближайшим и сумятицей глубокого залегания), так на меня взглянула, что я спросил: - Тебе меня жаль? - Нет, - ответил за неё мой сын. - По-моему, ничего в тебе жалкого нет.

4. Мартовский выпуск

Здравствуйте, это опять я. Увы, происхождение цитаты никто из вас не разгадал.

Вот нашёл свою старую тетрадку, читаю и вздыхаю. Про возвращение к повороту жизни. Махнуть рукой двенадцати сжигаемым. Кто-то повторяет мой путь пешком с пыльным, недодавленным, злым смешком. Повязываю бант, мой свет давно иссяк. Я не буду спускаться ни в чей нарисованный ад. Клеймо Вертера можно вытравить травой забвения. Зачем трамплину глубокий снег? Это всё я написал лет эдак семь назад. А ещё вывел три закона и жил тогда по ним, и считал себя почти всевыносящим стойким танталовым офицериком. Первое. Есть вещи, которые нужно помнить. Второе. Есть вещи, с которыми нужно считаться. И третье. Нельзя верно уравнять неверное уравнение. Правда, в минуту слабости сей свод дополнился правилом четвёртым и вскоре рухнул, не вынеся веса последнего: чем выше преодолённое препятствие, тем дольше летит вниз успешный преодолеватель.

Продолжу о себе - надеюсь, вовремя остановлюсь, ведь когда я рассуждаю о себе долго, у меня начисто выключается способность видеть себя со стороны и посмеиваться одновременно. Постараюсь говорить в меру изысканно, только не ждите, пожалуйста, многого - я всегда буду сам себя останавливать, чтобы не было на этих страницах ничего лишнего, ничего такого, что мне самому может впоследствии опротиветь.

Я прекрасно понимаю, что воспитание приучает нас называть свои чувства одними словами, неповторимость требует звуков совершенно иных, а в состоянии аффекта, т.е. в повседневности почти всегда, получается и вовсе третье. Я очень, очень хочу быть похожим на всех, кто мне нравится и на всё, что мне нравится. И пожалуй, слишком долго строил свой характер на подражании тем, кого любил. Впрочем, мне не жаль, поскольку на копировании и подражании стояла, как известно, и будет стоять вся соборная архитектура, а она красива. Но (внимание, противоречие Палзунова номер один) мне больше по душе такой миропорядок, при котором все люди принадлежат к разным биологическим видам, никто никого совершенно не понимает, однако все друг к другу нежны, почтительны и заботливы (что получается у них, разумеется, довольно неловко), чем вид лишайника сиамских близнецов, каждый из которых тянет одеяло на себя.

Самое ядовитое бедствие рода человеческого в наше время происходит оттого, что открылось сразу и очень много лёгких способов получения разнообразного и доселе невиданного индивидуального опыта. И вот, вкусив от щедрот расширенного мира в одиночку, каждый желает столь же многого, если не большего, в межчеловеческих отношениях. А это желание практически невыполнимо, особенно если учесть, что для равновесия и ради уважения к себе за наличие твёрдой основы каждый наслаждается собственным постоянством в какой-либо области и надеется на восхищение этим со стороны других, вплоть до их полного самопожертвования . Ещё бы, ведь мы современные люди, мы будем жить аж в третьем тысячелетии, и мы чувствуем себя полноценными лишь тогда, когда можем удовлетворять и своё право выбора, и своё право заглатывать всё помимо этого выбора.

При всём при том, как ни странно, никогда не было молодых людей, столь терпимых к абсурду, несправедливости и внешним несовершенствам мира, как мы. Скоро никто не будет понимать, что такое социальная несправедливость и общественное зло - чувствительность сохранится только к злодеяниям, исходящим непосредственно от других, конкретных людей. Ситуативно.

К своим и чужим поступкам мои ровесники относятся не как старшие, привыкшие судить людей по делам их, а исходя из наличия или отсутствия некоторого очарования . Ничего лучшего я предложить не могу. Возможно, впечатление личного обаяния в человеке как раз и складывается из того, что много важнее его дел, причём сочетание это зачастую склоняет людей к немотивированным жестам, вплоть до полного в них погружения. Растиражированы по журналам, облеплены камерами и экзальтированными признаниями на сайтах, глупо преданы осуждению в прессе как поколение ярких желторотых, сделавших всех и ничего (как будто вызвать любовь к своей персоне - ничто), они заслуживают того, чтобы я столь надолго отвлёкся от заданной темы - о себе.

Каким я был задуман изначально? Добрым и воинствующим. Немного неловким, но знакомым с неожиданными наплывами лёгкости и силы. Не полностью ушедшим в бессмысленные поступки. Способным двигаться на свет, на свист, на чью-то потребность в безличных острых ощущениях, провокатором таких ощущений. Я вас утомил, но ещё несколько слов. Скажу так, как другие молчат: есть два явления в мире, на которые стоит посмотреть - восход занавешенного солнца и возрождение внутренне обречённых. Жить, чтобы мыслить, или мыслить, чтобы жить - вот в чём вопрос. Или жить, чтобы мыслить, чтобы жить. Отсюда перехожу к обещанному второму конкурсу. Участвовать можно всем, но с особым сочувствием обращаюсь к тем, кто временами подолгу не может отделаться от мысли, что прожил уже столько дурацких лет, а ничего в жизни не понимает, ходит кругами. Итак, суть конкурса: присылайте описания самых странных, самых тёмных, тревожащих вас своей непонятостью случаев из вашей жизни. Просьба ничего не выдумывать, писать как есть. Не бойтесь показаться мне глупыми или наивными. Отвечу всем, поделюсь какими смогу догадками. Спасибо. А сейчас закройте глаза. Ни для чего.

В заключение - цитата для участников нашего первого конкурса:

"Я больше всего удивлялся, с тоской припоминая, как много времени прошло с моих девятнадцати лет, когда я впервые загорелся любовью к мудрости. Я предполагал, найдя её, оставить все пустые желания, тщетные надежды и лживые увлечения. И вот мне уже шёл тридцатый год, а я оставался увязшим в той же грязи, жадно стремясь наслаждаться настоящим, которое ускользало и рассеивало меня. Я говорил: "Завтра я найду её, вот она воочию предстанет передо мной, я удержу её: вот придёт Фавст и всё объяснит." О, великие академики! О том, как жить, ничего нельзя узнать верного! Давай, однако, поищем прилежнее и не будем отчаиваться. Вот уже то, что казалось в церковных книгах нелепым, вовсе не нелепо; это можно понимать иначе и правильно. Утвержусь на той ступени, куда ребёнком поставили меня родители, пока не найду явной истины. Но где искать её? Когда искать? Некогда Амвросию; некогда читать мне. Где искать самые книги? Откуда и когда доставать? У кого брать?"

5. Ирина Муравушкина, мать-и-мачеха многолетнего цветения

Наверное, год спокойного Солнца. До сих пор не пойму, что со мною было тем летом. Я постоянно делала не то, что собиралась, вела себя не так, как мне нравилось. Вообще-то я человек доброжелательный (а нетерпимые пускай пьют примирительные таблетки, хотя, конечно, и так в стране беспорядок), но тем летом я презирала людей. Хотелось ото всех и от каждого в отдельности издевательски отделаться и жить себе дальше. Мне нравилось брать на прогулки обоих моих приёмных детей, чтобы одновременно говорить с одним и молчать с другим. И вот на одной из таких прогулок я встретила ту женщину.

Сначала я подумала, что она с мужем (впереди шагал походно-сорокалетнего вида мужчина в грязной брезентовой куртке, с рюкзачищем и грибным ведром, она шла за ним с меньшим рюкзаком, сложив руку на руку и склонив голову, как примерная школьница). Она первая заговорила со мной. Мужчина обернулся, прощально вознёс руку ладонью к северу, и я поняла, что они не вместе, просто попутчик. Она спросила, который час, потом поинтересовалась, часто ли мы здесь гуляем. А были мы в глубине московского августовского леса, и я сказала, да, а почему Вы спрашиваете? Она ответила, особенные здесь места, даже не хочется так сразу выходить, а в других парках и лесах она обыкновенно не задерживается, сразу на дорогу и к своим столбам. - Куда, простите? - Я практикую столпничество, если это Вам что-нибудь говорит. К столбам предпочитаю выходить из сумеречного леса, так мне спокойнее. Вижу, Вам это дико. Я ответила, что нет, просто я привыкла к людям, которые ничего специально не практикуют, но всем живо интересуются. Она сказала: а, извините. Потом помолчала и ещё: Я начала ещё в детстве. Родители сутками были на работе, я росла девочкой самостоятельной. Делала все уроки, домашние дела и бежала к своим столбам вечером. - А не страшно было? - Нет, знаете, совсем не страшно, как будто кто меня охранял. Она вытащила из кармана (не помню черт её лица, волосы были светлые с проседью, лоб широкий и высокий, на вид она принадлежала к тому кругу, где песни под гитару заменяют всё) сильно сточенный кусок мела и сказала: вот, отмечаю свои остановки. Белый, беленький мелок, смерти ты моей милок. - Ну, зачем же так мрачно? - Все мы продолжаем один и тот же разговор, и если он кому-то кажется мрачным, то это проходит, как только настигаешь суть этого разговора в настоящем, отрешившись от его прошлых извивов. Мне пора идти. Приятно было побеседовать.

Я не религиозна и научному подходу тоже не доверяю, но тут подумала: а что если я такая же, как эта женщина, что если все человеческие состояния есть один и тот же непрерывный процесс, но на разных стадиях и в разных условиях внутри каждого Я? Мне было не по себе, помню, несколько дней, поэтому я и говорю, что это самый странный случай в моей жизни. Вообще-то, ты знаешь, у меня характер лёгкий, и чувство счастья во мне самый живучий сорняк, забивающий со временем всё поле, что бы там ни посеяли, но, тем не менее, после встречи с той женщиной меня ещё долго мучили засушливые, тревожные мысли. Я всё ждала, что случится что-нибудь разрушительное. Нет, ничего не случилось.

6. Апрельский выпуск

Пожалуйста, не присылайте мне писем о том, как я умён и талантлив. Это не из скромности, просто я заметил, что у людей, которые льстят моим способностям, обычно невысок и продолжает падать уровень своих собственных. Не сочтите это за оскорбление текстом. Ну вот, доброе и ласковое начало разговора - уже половина успеха.

Я шёл домой и нёс в белом хрустящем целлофановом пакете следующие продукты (в порядке приобретения): круглую синюю коробочку баварского плавленого сыра с шампиньонами (140 г., 6000 российских рублей по ценам 1997 года), 300 граммов просто сыра, завёрнутого в серую бакалейную бумагу (сорт эдамер, 8200 российских рублей), холодную упаковку pommes frites allumettes (1 кг., 13000 российских рублей), две банки сладкой кукурузы (10000 российских рублей) и бутылку южномолдавского каберне - в букете, согласно этикетке, встретились ароматы миндаля, арахиса и сафьяна (15000 российских рублей). Чувствовал я себя превосходно. Свидание было назначено на five o'clock p.m.

Как вы догадываетесь, разговор о себе плавно подошёл к той черте, с которой я подступаюсь, протягиваюсь к своей совсем уж частной жизни. Может быть, с этого и следовало начинать.

Говорят, сентиментальность и откровенность - радости более среднего, чем мой, возраста, к тому же мне воспоминания о многих прошедших событиях чуть ли не противны, и пока не справишься с этим, говорят, лучше писать романы о делах вымышленных, но данный случай особый. Видимо, я до срока впал в лиризм, в сам в себе захлебнувшийся, правда, лиризм. Я не имею намерения "передать свой опыт", да и не приобрёл такового. Оставляю эти записи не в назидание или благодетельство людям, а лишь свидетельством моей тайной борьбы за способность принимать этот мир конкретно-непрерывно, а не только по определённым дням и часам.

Познакомились мы с нею по-старомодному, в библиотеке, четыре года назад, в конце апреля, в начале поздней весны, посредине бела дня. Занимался я там с самого открытия, и где-то часам к одиннадцати начал не уставать даже, а скучать и отвлекаться, и вот от скуки сочинил длинное стихотворение, представлявшее собой список последовательных действий, составляющих процедуру получения книг в различных библиотеках, в которые я был записан. Полный текст привести не могу - уничтожил, но что-то вроде: библиотека такая-то: войти оставить сумку в камере хранения показать билет взять контрольный листок написать на нём свою фамилию инициалы и номер подняться по лестнице повернуть налево взять бланк требования заполнить сдать и пойти погулять часа на два...библиотека такая-то: войти сдать сумку взять контрольный листок купить бланк читательского требования за двести рублей..., - ну и так далее, столь же монотонный текст, сколь монотонно воспринимал я мир в тот момент. Посидев так ещё немножко, я решил, что не в настроении сегодня заниматься, тем более что занимался в своё удовольствие - учил, будучи временно без работы, четвёртый европейский язык. Я спустился вниз, чтобы сдать учебник, и встал в очередь за рыжеватыми длинными волосами, лица которых не видел и видеть не испытывал желания, даже не смотрел. Ближе к кафедре она повернулась, я мельком увидел её лицо, отметил, что лицо ничего, хорошенькое, приготовился сдавать книжку, взглянул на то, что несла эта девушка, на вид моих лет или чуть помладше, увидел, что у неё какой-то английский научный биофизический журнал и второй том собрания стихов Арсения Тарковского, решил, что умненькая, наверное, девушка, и ждёт её тихое счастливое будущее, тут она отошла, я сдал свой учебник и направился к выходу, смотря себе под ноги. Перед лестницей, ведущей к выходу, я поднял голову, и в тот же миг, нет, секунду спустя, впереди идущая девушка, та самая, рыжая, споткнулась и упала, - к счастью, не с лестницы, а уже около последней ступеньки. Я быстро, по-спортивному, подлетел к ней (прочие успели за это время только оглянуться на её "чёрт возьми") и, не предлагая помощи, поднял её сумочку и пакетик и спросил, всё ли нормально. Она ответила, да, спасибо большое, извините, пожалуйста, и зачем-то добавила: непонятно что со мной такое сегодня, второй раз падаю на ровном месте. Я, неожиданно для себя, видимо, по старой, изжитой, но дающей о себе знать в минуты отвлечения привычке блистать остроумием и неожиданными ходами перед симпатичными девушками, заметил: при столь разносторонних интересах в наше время трудно удержаться на ногах. Она смутилась, и без выражения, без расположения, но приветливо, будто самой себе, сказала: ну, не таких уж и разносторонних - работа, которая мне надоела, и чтение, на которое нет времени и скоро не будет мозгов. Ну ладно, спасибо, что помогли - улыбнулась - счастливо Вам отдохнуть в праздники. - Спасибо, и Вам того же.

Через неделю, между майскими праздниками, я ехал днём в метро к себе домой через весь город после ночных посиделок у друзей, крайне невыспавшийся, дремал, не уступая места старушкам и открывая глаза только когда рядом со мной кто-нибудь вставал или садился - взглянуть на всякий случай на нового соседа (вдруг подсядет грязный бомж?). Примерно посредине пути, в очередной раз проснувшись, я увидел, что моя новая соседка - та самая девушка из библиотеки. Она почувствовала мой взгляд, обернулась, узнала меня и сказала: здравствуйте. Я ответил: привет, какое хорошее совпадение, как у Вас дела, больше не падаете? Она засмеялась: нет, кажется. - Как понять - кажется? - Ну, может быть, я падаю и не замечаю, что падаю. - А-а, если всё так запущено, то Вам можно только посочувствовать, да. И мы синхронно засмеялись и каждый подавил свой смешок. Посидели молча. - Ну что ж, очень приятно было снова встретить вас, мне сейчас выходить. - И мне.

В общем, выяснилось, что нам идти в одну сторону, затем в один и тот же дом, в один подъезд, на один этаж, только мне домой, а ей в гости к моему соседу и его жене - они, оказывается, учились вместе. Ну, меня тоже пригласили, если уж так случилось, что я им гостью привёл (или, точнее, она меня).

В тот год ещё несколько раз виделся у них с нею, но отношения наши не выходили за рамки шапочного знакомства. Правда, не без некоторых странностей. В начале декабря я принёс ей почитать книжку, довольно объёмную, по искусству, и предупредил, что она может не торопиться с возвращением, читать сколь угодно долго. Но она после этого несколько раз звонила мне и извинялась, откладывая возвращение книжки, причём с какой-то неуверенностью в голосе. В апреле она мне книжку вернула, а ещё через месяц позвонила и пригласила к себе на день рождения. Я хотел прийти, но вовремя не смог, а таксофоны по дороге все как один не работали, поэтому вместо того чтобы позвонить и извиниться, я заявился к ней с поникшими нарциссами поздно вечером, когда гости уже начали расходиться. Она мне, кажется, обрадовалась, но как-то странно и сдержанно, я решил, что обиделась, но она сказала, что нет, и когда я уходил (последним), попросила меня, как бы ни с того ни с сего, взять у неё почитать её собственный рассказ. Я как человек любопытный согласился, конечно.

Забыл отметить, в то время я уже работал, и в июне собирался в отпуск.

Рассказ я прочёл много раз, и не потому, что очень понравилось, а по двум другим причинам. Во-первых, я сначала половину не понял, поэтому перечитывал. А во-вторых, этот рассказ каким-то образом импонировал моему тогдашнему настрою - демонстрировать абсолютную неустойчивость всего привычного, разоблачать устоявшиеся мнения, чтобы нечего было вдыхать, кроме круглых полноценных порций воздуха. Я позвонил ей, сказал об этом, похвалил рассказ и спросил, когда вернуть рукопись. Она предложила встретиться в выходные где-нибудь в летнем кафе, если я не против. В летнем кафе я никогда не против, особенно в отпуске, когда катастрофически нечего делать, только смотришь телевизор, ешь и спишь, как позорное существо, недостойное называться человеком.

В летнем кафе, in the snack-bar, in the snake-bar, there dwells a famished snake with twisted napkins instead of teeth, and it stared at the sky above, ready to devour us with our slight glances, slight sights (from somewhere did they come and carried us away), in the slake-my-thrist-bar, where an orange juice of consumption and a scar-let semi-dry beverage of insurrections were mixed for obtaining the Substance. The substance, main tint of which is the color of our inner spaces, our heart-strings, where one lives. We couldn't discuss anything besides the fact that hors d'ouvre is always underdone and soar-sweet, и не по глазам видели, а по самым сердцевинам, если таковые имеются. Нам не было страшно, мы не желали совместно умереть в ближайшее время, просто почему-то оказались на своём двойном месте, с гайзенберговской точностью. Повстанец и Потребитель, мои во мне, её в ней, выглянули посмотреть на хорошую погоду и покинули нас, попарно держась или не держась за руки. Она открывала пакет сока так, будто там внутри олимпийский огонь, а снаружи надпись "открой и беги".

Через день мы уже ехали в ночном поезде "Москва - Санкт-Петербург" к моему отцу. Верхнее боковое, наподобие сердца или печени, место в плацкарте я уступил ей. Напротив, как и полагается, квартет - старики, недавно отметившие золотую свадьбу (видели бы вы, как они подавали друг дружке лекарства, чай и еду) и мальчик лет пятнадцати с жизнерадостной мамашей, в чью болтовню с попутчиками он время от времени довольно навязчиво и смешно встревал, поскольку всю дорогу внимательно читал очерки Л. Жуховицкого на темы морали и считал своим долгом пересказать каждый прочитанный сюжет старичкам.

Она уговаривала меня захватить немедленно поезд и увезти "всех этих невероятных людей на край света, в Калининград". Она с верхней полки протягивала мне ладошку, я пытался ухватить, она отдёргивала и снова протягивала. Когда поймал, она вырвалась - не приставай, мол, хочу спать, как же всё замечательно происходит, как сладко будет дышать во сне воздухом одной комнаты, хлороформом одного с тобою маскарада. Потом протянутая вниз рука, полусогнутая в кисти, вырываться перестала, из чего я заключил, что она спит, поцеловал ближайший ноготок, заметил застрявшую между пальцами ресницу, вспомнил, что даже звери по-разному реагируют на просто прикосновение и прикосновение с целью стряхнуть с них инородный предмет (в последнем случае обостряется чувство собственности, и они демонстрируют ту или иную степень недовольства), и уснул. Снова взять её за руку было всё равно что выкрасть из частной коллекции подлинник Родена для забивания кривых гвоздей шляпками в стену. Засыпая, я напряжённо пытался думать о том, что нельзя позволять своим мыслям сейчас вертеться просто так, надо вырабатывать широту взгляда, а как, что для этого нужно себе представить? Цветок на подоконнике в моей комнате шевелит листьями - нет, это поверхностно. О том, что все мы мечтаем куда-то поехать, но дано будет только тем, кто одинаково хорошо действует по учебной и настоящей тревоге? Я опять усну и не пойму главного! А может быть, если я пущу поток сознания на самотёк, улов мой будет богаче, чем сейчас? Да, но это будет мнимое богатство, я одновременно вспомню, в какой день мне выходить на работу и как зовут жён моих братьев, но если остановлюсь на этом, пространство между словами станет лишь одышкой каллиграфа, а дождь-снег-град утратят свою зримость и падучесть и никогда больше не явятся нам наяву, лишь символами перехода из памяти в сознание с различной интенсивностью. Внезапно мне представилась серая гора, окружённая океаном, самое грязное место в Антарктиде, где на входе измеряют антропологические параметры и выдают тёплые вещи по размеру. "Рост, вес, океан и байковое одеяло" - сказал я. Она проснулась и издала вопросительный звук. Я ответил: "Да вот, подумал, что доктор Менгеле внешне немного напоминал Франца Кафку". Она откинулась назад, обессилев от смеха. Далее мне снилась фраза: "Протяни мне две руки, руку помощи и руку козней, как всегда, любовь моя, иначе you're a pure declaration, a pure intention, soft nothings, и всего себя приходится тратить на поддержание иллюзии." Тогда же я читал свои стихи Пушкину и Лермонтову. Пушкин ругал, а Лермонтов заступался, в результате чего они подрались и побили заодно меня.

И третья конкурсная цитата (не забудьте, что конкурс непонятных историй тоже продолжается):

"Почти с детских лет стоит перед моим душевным зрением образ этого храма. Я вижу его слишком обобщённо для того, чтобы суметь передать его в чертежах и в живописных эскизах. Но чувство не сравнимого ни с чем великолепия охватывает меня всякий раз, как он передо мною возникает. Облицованный чем-то похожим на белый мрамор, он возвышается на гребне холмов над речной излучиной, и к нему ведут широко раскинувшиеся лестницы. Каждая из таких лестниц поднимается к нему с одной из четырёх сторон, как бы раздвигая тяжёлый цоколь и разрезая пояс монументальных колоннад, на цоколе возвышающихся. Каждую лестницу встречает высокая белая стена с тремя полукруглыми воротами и с золотой эмблемой наверху: крылатое сердце в крылатом солнце. Над колоннадами и над центральной стеной поднимаются кровли: являя собой сложную систему мощных золотых ступеней, они служат как бы пьедесталами для пяти белых, слегка сужающихся кверху башен. Центральная башня огромнее остальных, но все пять украшены узкими вертикальными членениями и увенчаны золотыми куполами; кажется, облака цепляются за странные их кресты."

7. Ирина-младшая

В поликлинической очереди, нехорошо себя чувствуя не по причине какой неизвестной болезни, а просто так, я пыталась вспомнить хоть одно не понятое мной событие, но в голову лезла всякая тягостная дребедень. Да тут ещё рядом девчонка чужая начала скандалить с кем-то, кто влез без очереди, кого здесь раньше не стояло (такая маленькая, а в голосе уже явное удовольствие к склокам) - и больно наступила мне грязной подошвой на ногу, и во мне вскипело, и я по привычке взмолилась неизвестно куда: помогите мне удержаться и не ударить её сейчас, не пригрозить ей немедленным убийством, не переломать ей мысленно все её тонкие городские косточки, не раздавить её, как старая плешивая мускулистая кукла-пищалка раздавила бы новенькую, с иголочки, Барби или Синди, да хоть саму Синдереллу, подвернись она ей, подверни она, убегая, на лестнице ножку, тем более - отдави она ближнему своему подвернувшуюся неуклюжую лапу. И я вспомнила, как они в четыре руки, то есть я хотела сказать - в две, меня выпороли, а я не поняла за что. Воображения не хватило. Они несколько раз говорили мне, что девушки тем привлекательнее, чем более избегают крайностей, а я не хотела идти гулять и играть, не хотела записываться в хор, в клуб, в студию, в кружок домоводства имени Чёртовой Бабушки, я хотела побыть и побыть и побыть одна. И тут у них терпение лопнуло, и они меня выпороли в четыре руки, то есть я хотела сказать - в две или три, вечно я преувеличиваю количественно свои страдания. И если время, когда тебя бьют, можно назвать детством, то складывается впечатление, что в детстве меня били. Мне тоже часто хочется выплеснуть куда-то избыток сил, и я не стесняюсь, изливаю, как все эти помои на средневековую европейскую улочку - из окна на камень, но втайне мечтаю быть скрытной, молчаливой и себе на уме. А для этого надо хотя бы на сутки превратиться в обезьянку и устроить индивидуальный зоопарк: искривляться вовсю, изверещаться, надоесть миру, послать к бесам все приличия и табу, показать им всем, что такое эмоциональное неблагополучие в открытой форме, чтобы потом надолго, на всю жизнь пропала охота выставлять напоказ свои чувства, если это, конечно, они. Если в них дело.

А вообще, если посмотреть под нужным углом, то каждый день происходит что-нибудь странное. Например, вчера в сумерках наблюдала за двумя гуляющими парочками. Двое вели себя непринуждённо, приобнимали друг дружку время от времени, смеялись, всем своим видом подтверждая, что любая коммуникация, лишённая вражды, есть праздник, вот и Дима тоже такое говорил, а другая пара шла несогласованно, раздельно. Лишь иногда они брались за руки и сильно их сжимали, будто чтобы выстоять в борьбе за искусственный отбор или как герои перед пытками по телевизору. И не столько их, казалось, тревожили взаимодействия противоположностей всего мира, сколько недостаточность результата подобных событий, тоска каждого нового слитного существа по следующему стереоскопическому слиянию, но уже с не-человеческого происхождения созданием.

Кстати, знаешь, какое достижение прогресса сильнее всего изменило жизнь людей? Сам ты колесо. Не знаешь? Кожей не ощущаешь? Анестезия, конечно же.

8. Майский выпуск

Один читатель спрашивает меня, сколь важны для меня совпадения. Если предыдущий мой рассказ не исчерпал его любопытства, вот ещё одна история. Однажды я читал книгу, написанную очень умным человеком, и заметил, что даты многих его лекций совпадают с днями рождения моих родственников и знакомых. Я перелистал страницы в поисках своего дня рождения - 15 июня - но нашёл только лекцию от июня 16-го. С чувством лёгкого разочарования я уже вернулся было к чтению, но тут мельком увидел, что эта самая лекция обозначена 15-м номером. Так что в худшем случае совпадения меня утешают, а в лучшем - сами, надеюсь, понимаете, где гиперссылку можно поставить, а можно и не.

На чём я в прошлый раз остановился? Ах, да, на том, что мы с нею неожиданно для себя очутились на пути в Санкт-Петербург, к моему отцу. Возможно, это покажется вам странным, на нашем месте многие из вас выбрали бы уединение вдвоём и поступили бы здраво, но в том-то всё и дело, что наше состояние назвать здравым никак было нельзя. Если кто-то действительно всё видит и не хочет вмешиваться, то мог бы он хотя бы притвориться, что не видит нас, что оставил нас вдвоём? Так нет, вместо этого он оставил раздвоенное впечатление своего повсеместного присутствия и нашей несмотря-на-то беззащитности. Возможно, это и есть объяснение сему иррациональному путешествию, вдохновителем коего был я. К тому же с отцом у меня особые отношения, больше похожие на дружеские, чем на родственные - я ведь не живу с ним уже почти двадцать лет. Впрочем, хватит об этом, и без меня полно людей, склонных доказывать свою правоту от противного.

Уже в Питере, в утреннем трамвае по дороге с вокзала, я заметил, как она на меня смотрит, и, кажется, догадался как. В её взгляде было какое-то неуловимое, но безусловное преклонение не столько передо мною лично, сколько в моём лице предо всеми людьми, пытающимся установить серьёзные, а не формально-традиционно-ритуально-ленивые отношения с инобытийным, неведомым и потайным, предо всеми людьми, живущими из-за этого как бы двойной жизнью, отражающейся в их двудонных же лицах... Отца мы разбудили - в восемь-девять утра многие петербуржцы ещё спят, это вам не Москва, плод до времени созрелый. Он не подал виду, что удивлён, но, кажется, так и не проснулся за всё то время, пока мы у него гостили. Впрочем, отец мой всегда смотрел на мир не в фокусе, словно сквозь слёзы благодарности неизвестно за что.

Разговаривали мы с нею подолгу, перескакивая с одного на другое и приближаясь друг к другу не наверняка. Она уже тогда будто отсчитывала дни наших встреч от условной середины невидимой шкалы, от нуля по Цельсию, стараясь запоминать крайние отклонения, потому что если поставить их рядом, казалось ей, можно получить видимость того, кто ты есть.

- Меня так утомило всё это шоу и анти-шоу, хоть плачь. Они поделили все предметы на те, что можно купить, и на те, что нельзя, вместо того чтобы просто концентрироваться на них до потери сознания и забвения цены.

- И какой вещи ты способна так сосредоточиться на?

- Дом горит, кто-то плачет на верхнем этаже, и вдруг появляется неизвестный в белой футболке и кепке, поднимается по водосточной трубе, спасает ребёнка и исчезает.

- Ага. "Ищут давно и не могут найти парня какого-то лет двадцати".

- "Среднего роста, плечистый и крепкий, ходит он в белой футболке и кепке". Между прочим, когда мне было шесть лет, это были мои любимые стихи. Я высматривала молодых людей среднего роста в соответствующей одежде на улицах и провожала взглядом до пределов видимости - мне так хотелось знать, куда он идёт, я бы и проследила его путь до конца, но одну меня далеко гулять не выпускали. Я утешала себя, что когда вырасту, он меня обязательно найдёт.

- И вытащит из огня?

- Какая разница. Нет, лучше не меня. Если меня, то я ведь в горящем доме буду бояться, переживать, на многое не обращу внимание, и из-за этого потом буду переживать ещё сильнее. Нет, меня не надо.

На том и порешили. Значит, подобные разговоры не всегда переходят на поминание Спасителя нашего всуе.

И она замолчала, продолжая (я видел это) блаженствовать в мыслях о сокрытом совершенстве и о бойцах невидимого фронта добра в белых футболках и кепках. Но не совершенства в тот миг имели значения, а наоборот.

У неё была привычка, когда она уставала, останавливаться и смотреть вверх, а потом вокруг, а потом снова вверх и так несколько раз, словно связывая вышних со сторонними. Именно глядя на неё в такие моменты, я заключил, что ни одна вещь, кроме гвоздя или другого заострённого куска железа, не в состоянии соединить стену с магнитной подковой.

Я непрерывно находился под флагом её присутствия рядом. Недавно вспомнил это состояние, тут же забыл и больше не смог восстановить. Но однажды разбудив воспоминания, невозможно не вернуться к ним, отпустить их обратно в нети и в тени, пускай хоть все орфеи демонстративно оглядываются. Мой читатель не знает, что будет дальше.

Майское изречение, которое я долго искал, но нашёл, а вы гадайте, кто его автор, гадайте до самого лета:

"Очевидно, что личностная жизнь по природе своей таинственна. Люди, у которых всё вовне, всё напоказ, не обладают тайной, у них нет ничего внутри, ничего сокровенного. Они всегда открыты, как книга, к ним быстро теряешь интерес. Не обладая опытом глубинного дистанцирования, они не способны "уважать тайну" - ни свою, ни чужую. У них дурная привычка говорить без умолку, откровенничать, копаться в мелочах, принимать ту или иную позу, требовать к себе внимания. Личности же, обладающей неисчерпаемым внутренним миром, свойственна сдержанность и скромность. Она не в состоянии полностью раскрываться в непосредственном общении и обычно предпочитает косвенное общение - иронию, юмор, парадокс, символ, выдумку, вымысел.

В персоналистски ориентированных работах часто можно встретить тему целомудрия. Целомудрие - это такое чувство, какое демонстрирует неисчерпаемая в своих внешних проявлениях личность, когда эти проявления принимают за её подлинное существование. Физическое целомудрие говорит не о непорочности тела, но свидетельствует о том, что "Я" значительно превосходит свою телесность. Целомудрие чувств означает, что, когда берёт верх одно из них, это ограничивает и искажает "Я". Физическое целомудрие и целомудрие чувств свидетельствуют о том, что "Я" не является игрушкой ни природных сил, ни других людей. Меня не смущает ни моя нагота, ни то, что я на кого-то похож, но невыносимо, если меня воспринимают только в таких обличиях. Противоположностью целомудрия является вульгарность, когда я озабочен лишь тем, как выгляжу со стороны, в общественном мнении.

Необходимо всякий раз разоблачать ложное целомудрие и не допускать извращения смысла таинства."

9. Д. Муравушкин, сочинитель детективных историй для себя и для внука Димы, когда тот был маленьким

Сейчас не обращай внимания: всё, что я буду говорить - это сведение счётов, моих с войной. С войной и миром. Сначала война. Девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года я укусил на площади национальный флаг, потом купил букет гвоздик, прошёл метров триста и перепродал его чуть дороже. И пусть кракелюр постигнет язык того, кто скажет, что война не сделала меня лучше. Итак, внимание, тишина посредине видеосюжета. Я зябло вытянулся на полу, придав себе мысленно форму взорванного зубного моста - какой бред, это я страдаю за себя. Война сказала: хочу залезть к тебе в мозги и наслаждаться тем, как ты мыслишь. Шёл трамвай девятый номер - повторял я про себя - а в трамвае кто-то помер, за меня и за тебя. Ты ни на что не годишься, дед. Ты мир, без которого можно обойтись. Лестница ты коридорная. Скоро только кошки да матрёшки. Будь ближе к народу, великая битва, чтоб мы затянулись тобой. Нет, не то говорю: держитесь прямо, умойтесь с уголька.

Теперь мир. Мир - это утро первого января. Однажды шёл я таким утром по тёмной улице, нёс ёлку падальную - освежеватель воздуха зимний домашний, и думал о мире, о монотонкости его, о раскидании его повсеместном, с виду праздном, но на деле несхищения ради и улучшения людей. У меня семья, дочка Ирина, внук Димка, хороший, чуткий мальчишка, девять лет, я ему умею зубы заговаривать понарошку еловой веткой - обмахивать и приговаривать: хлеб тебя возьми растущий, зреющий. И сказки сочинять. Было у отца три сына: один обыкновенный, второй клонированный, а третий вообще от нескольких матерей одновременно. И всё бы ничего, да перепутал отец детей своих, забыл как различать. Какой простор для братской любви. Какой великолепный повод всю жизнь валяться на печи и спекулировать на трёх от силы формулах комбинаторики вместо того, чтобы трудиться над созданием всего-навсего трёх уникальных профилей собственных усилий. И не хочу я больше об этом. И домой скорее.

- Остановить бы здесь.

- Сейчас. А что такое?

- Я тебе кое-что покажу.

- Ты же никогда не была в Смоленске.

- Пойдём.

Вдоль стены подняла несколько камешков. Некоторые выбросила.

- Вернёмся?

- Посмотри, что я нашла.

- Да.

- К слову, здесь недалеко могила Егорова. Того самого, который флаг на рейхстаг подсаживал. После войны этот Егоров, правда, спился. От избытка приятных воспоминаний и людей. Поехал однажды утром выступать с приветственным словом в качестве героя и перевернул машину. Кажется, так.

- Ну что же, оставь ему.

Два с половиной часа в кафе - кирпичное строение нового призыва. Итого десятый. Бензоколонка плюс-минус развилка.

- А поедем в ту сторону. Я тебе покажу ещё одну вещь. Это немного далеко, километров пятьдесят, но время есть.

- Ты ведь никогда не была в Смоленске.

Дерево, отставшее от тучи плотного леса, выросло большим и кривым, отчасти параллельным земле. Она пристроилась на первом раздвоении ствола и почти мгновенно уснула. У меня глаза не закрывались, а жаль, вспомнил раннее предположение: так, на ногах, можно увидеть вертикальный сон. Если не падать. Я хотел было укрыть её дождевиком или глянцевым журналом, но в темноте не вспомнил, где что оставлено.

Всё, что мне нужно, это: 1. Собирать такие моменты. 2. Не собирать не такие. У меня, как выразился вчера мой совершеннолетний внук, женский склад ума. Мне бы сочинить ещё на старости лет компакт-энциклопедию унижений или краткий справочник человеческих амбиций, да только кто это будет читать, все и так поголовно грамотные уже давно.

10. Июньский выпуск

Я всё это рассказываю не для того, чтобы оправдать то, что случилось в дальнейшем, а просто чтобы не создавать одностороннего полотна. Ибо и в прошлом веке, и в нынешнем для многих впечатление от нижеследующего должно быть не самым приятным. Кто-то обязательно скажет, что в меня тогда вселилось одно из типовых зол. Зло как таковое.

Меня, однако, интересует не интерпретация. Только события и их последствия.

Итак, в одно прекрасное, уже июльское, уже московское утро, без малого три года назад (до этого утра мы с моей спутницей благополучно покинули север и продолжали встречаться, совершая почти каждый день длинные прогулки по extremities) я проснулся и почувствовал себя вдруг очень дурным человеком. Подумаешь, скажете вы, встал не с той ноги, бывает. Но нет. Прошёл ещё день, ещё вечер, ещё утро, а чувство недопустимости такой жизни меня не покидало. По ночам, помню, снились премерзкие сны, а днём злость грызла. Всё вокруг стало каким-то не таким, обидным до слёз, издевательски неправильным. Прихожу, например, домой, открываю холодильник, вижу, что всё купленное лишь два дня назад уже съедено (обычное, в общем, дело) - но именно в тогдашнем состоянии такую обиду на жизнь за это почувствовал, такую бессмысленность и невыносимость всего - всё зря! - что тут же со злости тарелку об пол грохнул самую большую и ненужную, и черепки долго ногами давил, и босиком по ним, босиком. Понимаете? Ничего вы не понимаете, наверное, но это не столь важно, главное, умоляю вас, прочтите дальше, вспомните, что я вам говорил в марте.

Ну вот, и пошёл я выполнять свои грехи направо и налево - грехи ведь не совершают, а именно выполняют, как порученную работу. Это вам не благодеяния, с которыми всё более-менее ясно и разговорам о которых здесь-сейчас не место и не время. Я чувствовал только апатию и то, что могу рассчитывать свои действия и слова лишь на один ход вперёд - совсем как в снах, остросюжетных фильмах и абсурдных книгах, за которые, надеюсь, уже перестали вручать нобелевские премии.

Вёл я себя в те дни соответственно - не брал сдачи в магазинах, вызывающе одевался, заправляя рубашки только с одной стороны ( позже это кое-где вошло в моду), называл тротуар панелью, не провожал свою даму домой и шокировал её словесно, всячески давая понять, что к абсурдности и принципиальной необъяснимости происходящего отношусь как к норме жизни.

Не рискну говорить за неё, но с моей стороны точно ничто не мешало иному развитию событий, кроме внутренней какой-то недотянутости, неистребимой недоделанности. Да, я блаженствовал до поры до времени, но чёрт знает почему этого оказалось мало, и не знаю как она (видимо, так же), а я столь резко испортился тогда лишь потому по большому счёту, что в блаженстве своём не знаю чем, но не вышел, не знаю сколько, но не дотянул. Я сопротивлялся из последних сил, старался вернуться к лучшим воспоминаниям и продолжить от них, но всё было лишь переживанием уже пережитого, как шок, в состоянии которого всё, кроме самого шока, неглубоко и обманчиво. Не мог я себе представить, как во второй раз вытащить маленькую девочку из окна горящего дома и раствориться в белофутбольнокепочном трамвае, in light T-shirtful tram.

Несмотря на недавнее счастливое знакомство с Ириной, страх возвращения того изнурённого состояния не покидает меня. Когда мне особенно страшно, я просто отмахиваюсь молитвенным бормотанием чего-нибудь вроде: "не думай как надо и всё будет хорошо" - и усыпляю себя.

Однажды, когда мы прогуливались по набережной Яузы, момент настал. Взглянув мне в глаза взглядом одновременно обожающим и отстранённым (мне показалось на мгновение, что худшее позади, но лишь на мгновение), она о чём-то спросила. Я отвернулся, чтобы не отвечать. И тут она исчезла. She melted into thin air. Я огляделся, её уже нигде не было. Всё произошло как в нехорошей притче. Смятение - соль жизни, изрёк внутренний голос. Оранжевый сок потребления алым напитком восстаний разбавь. И многое другое, непередаваемое в косвенной речи.

Можно всю жизнь с успехом терпеть скуку, недовольство, унижения, но в один момент погибнуть от мгновенного приступа злобы или отчаяния. Я не хотел погибать. Пришёл домой, тихо растворил аспирин в кофе и выпил, не желая заглушать одну, и без того глухую в моём тогдашнем бесчувствии боль другой, надвигающейся, простудно-головной. Долго слушал "Наутилус", погрузившись в ванну, наполненную более чем тёплой водой, с благодарностью за fine distinction между мудростью восточного типа и депрессией западного. Как рай и ад, говаривал мой дедушка, как дважды два очевидно, что все наши волнения ведут либо к миру, либо к войне, и если между нами не случилось последнего, то мы на сколь угодно долгом пути к первому, это ясно, как дважды два, как рай и ад. Больше никогда её не видел, а что она - понятия не имею. Не было сил выяснять. Может быть, бываю помянут недобрым словом в узком кругу, а может быть, наоборот, превращён в пластилиновую ворону, которая всё время меняет форму на неизменно всё более благородную, как праведный буддист. Прошло уже слишком много времени, и говорить я могу только за себя, да и то с трудом.

По моему повествованию у вас может сложиться впечатление, что её никогда и не было. Ну что ж, как знать, существует теория, что женщин среди людей вообще нет, что их придумали, а под видом тех, кого привыкли так называть, скрываются существа из другого мира. Мне правда, кажется, что не всё так просто, что мы с ними просто по-разному видим друг друга. Они сначала замечают нас самих, а в дальнейшем расширяют поле зрения до неограниченно большого пространства вокруг. Мы же, наоборот, изначально видя некое облако, пытаемся разглядеть в центре его заветную точку (иногда это превращается в манию детализации). Род взаимопомощи без практической необходимости. Обеим сторонам удаётся с трудом, но что поделаешь.

Нам не дано подержать в руках нечто соразмерное всей сложности нашей жизни, так что неправильно, конечно, судить о происходящем по своим ощущениям. Но как быть, если в моих снах до сих пор, с частотой примерно раз в квартал, мы с нею продолжаем беспредметно, смутно, сумбурно и бесцельно выяснять отношения? Беспокоит меня всё это. Ничего сегодня не буду цитировать, устал.

11. Замоскворецкая вдова. В амбиции, потому что за завтраком дочка обозвала её таганской купчихой и убежала гулять

Вернёшься, бесоугодница, я те покажу. Я те задам. Я те покажу как язык распускать и слова такие вокруг рассиропливать. Совсем от рук отбилась, испрокудилась совсем, такая стала гадина, видел бы отец её. И хлюпик этот с нею, на облизьяну из зоосаду похожий, от горшка два вершка, а туда же. Сождались уже, небось, у Каинова, волк их заешь! В открытку, конечно, зачем нам Красная площадь, смотры-церемонии! Одна болтовня, пансионская любовь, и это в двадцать-то лет. И она, и студент её этот, сукин кот, выучились на собак брехать, а сами дурманы, ни в зуб толкнуть, только языком бухвостым шлёп-шлёп. Бесстудница, выдрать бы тебя до изумрудного, да некому, отца твоего так! Царствие ему Небесное, никудышный был человек, и дочка в него такая же. Ведь если мужчина настоящий, глава семейства, то он же любую обстановку всегда на свой лад, и дело себе всегда найдёт, а этот даже гимнастикою утреннею брезговал. С адмиральского часу уже сумерничает, сидит, вроде тихий и счастливый, только даже этого обнаружить не умел, обламон. Ладно, что брань-то изрыгать. Покойник хотя бы не ругался понапрасну. А один раз даже голову вверх закинул, ладони в кулаки зажал, и минут пять, честное слово, молитву повторял одну. Это когда мы пушкинскую иллюминацию смотреть ходили. Я ему ещё говорю тогда: наверное, на один памятник сто больших ухнули, не меньше. А он засмеялся. Странно, однакож, что вообще бывают праздники, и по праздникам люди веселятся, а в остальное время - нет, нельзя, даже если станет вдруг так беспричинно вольготно - сразу застесняешься самой себя, будто это чуйство какое недолжное, непраздничное, необщее, чуть ли не позорное. Вот ведь спросишь дочь мою, отчего это так, а она, хоть и умная, учёная, а ведь и не сможет растолковать, дурища.

12. Июльский выпуск

Дорогие мои! Ни одну из предложенных мною цитат никто не узнал, а истории, которые вы присылаете на второй конкурс - сплошное враньё. Прямо лгательный падеж какой-то вы изобрели. Будьте, пожалуйста, честнее, я очень прошу. Хотя и сам порой чувствую себя полем битвы лживого недомыслия с пугающей неуверенностью.

Астрономические тела для долговечности и различимости должны располагаться подальше друг от друга.

Все живые организмы подразделяются на строителей и атлантов.

Настоящая непреклонность - это не "всё или ничего" и не "всё или всё равно что", и даже не "всё и ничего", а

Скоро очередной отпуск, скоро воцарится то время года, когда ненавязчивое тепло сменяют моменты прохлады, в которые не хочется верить. Не хочется признавать, что холодно тебе по-настоящему, потому что ещё лето.

Как странно - я могу определённо сказать, что доволен или счастлив, только в тех ситуациях, когда мысленно способен подставить на своё место другого человека и представить себе наличие у него подобных моим ощущений. Например, на тёплом морском берегу. А вот если речь идёт, к примеру, об удовлетворённости своей работой, когда не-я чувствовал бы себя совсем иначе - здесь я ни в чём не уверен.

Да, на этот раз я был краток. Гадательное состязание продолжается:

"Огромный дом, этажей не сосчитать. Народ вокруг - и все о чём-то говорят, показывая на дом. Не знаю, зачем это мне, я протолкался до дверей и вошёл в дом.

Перехожу из комнаты в комнату, я ищу чего-то. И попадаю в тесную, как клетушка, окно в стену. И вдруг вспомнил: да ведь это моя комната - вот и обои серые с пунцовыми разводами, а тут стоял мой стол, тут...

"И с тех пор, подумал я, всё пошло по другому, бесповоротно."

Я был один, но я чувствовал, что и ещё кто-то, и я всё спрашиваю о нашем бесповоротном: "возможно ли вернуть и как мне забыть?"

"Пожар!" донеслось со двора. И с улицы: "Пожар!"

И я почувствовал, как стены подходят ко мне и стол лезет на меня. И слышу, в пустых комнатах кто-то запел. И я узнаю памятное мне, всё оттуда. И весь я, как выструнился. И вдруг чем-то горячим обдало меня и моя комната вспыхнула.

И мне стало весело.

И я подумал: "дай проснуться, я отыщу этот огромный дом, найду и эту комнату и подожгу."

Помните, я рассказывал, что есть у меня младшая сестрёнка, которую я сам себе выдумал. Так вот, я ей раньше всегда советовал: всё самое дорогое надо беречь и никому не показывать. А она несогласно кивала: что-то в твоих словах, мол, не так немножко.

И я, представьте, понял, что не так. Всё важное, дражайшее надо не от других беречь, оказалось, а от самих себя. Приписывая неизбежность случившейся радости свойствам собственной личности, мы насильно пытаемся загнать эту радость в своё горячо любимое зеркальце, и теряем её, и ничего больше не помним, кроме себя. И помнить не желаем. А всенеприметно - отдельно свет-мой-зеркальце, отдельно непрозрачные дымчатые дымящиеся камешки смальты (с Мальты, с Моря, с Марса, с Луны, со дна Океана - пробы грунта).

13. Мальчик и барышня и Каинов мост

- О чём задумался? У тебя такой вид, будто ты чего-то не понимаешь и не надеешься никогда понять.

- Верно. Вот ты красивая, а как тебе кажется, что лучше - быть красивой или неприметной?

- Смотря где. Если бы я пришла сюда ночью и одна, то лучше неприметной. Здесь за красоту и убить могут, место известное.

- Сейчас вообще убить могут ни за что, где угодно и когда угодно. И убийцу никто не найдёт. А про неприметность я потому вспомнил, что был такой страшный случай в нашем городке, я сам всё видел. Ещё ребёнком. Девушку красивую похитили. Она идёт себе спокойно, а тут мимо карета с чёрными занавесками, р-раз её туда, и поминай как звали. Средь бела дня.

- И не догнали, не вернули?

- Бесполезно. Они же наловчились быстро и без следов.

- Кто - они?

- Работорговцы. Её к туркам в гарем продавать увезли.

- Жуть какая.

- Обычное дело тогда у нас было. И вот я думаю: если её из-за красоты похитили, а красота есть неотъемлемая часть её натуры, то судьба и свойства личности, получается, напрямую связаны, а это противоречит моим выводам. По моей теории, у человека по большому счёту ничего нет, кроме него самого, то есть кроме самой его глубинной сути, и поэтому судьба не от свойств зависит, а от некоторых трансцендентных феноменов, а благосостояние - это, буквально, есть состояние, которое во благо, и ничто другое, и поэтому свойства не заслуживают рассмотрения, а вот события, все, даже мельчайшие в нашей жизни, подлежат символическому перетолкованию. Святой Бонавентура и Феофан Затворник, между прочим, примерно то же самое имели в виду. Ты понимаешь, о чём я говорю?

- Да, кажется. А ты, кстати, тоже на восточника похож. Тебе бы архалук зелёный, чалму белую, перстень золотой - и похищать никого не надо будет.

- Послушай, не льсти мне, что за охотнорядство в тебе такое! Так о чём я говорил... Да, вот, относительно легко справиться с перетолкованием событий и явлений, когда их плотность невелика, но интенсивность современной жизни, боюсь, не позволит в скором времени действовать по-старому. Все эти "новые методы" - паллиатив на паллиативе и паллиативом погоняет. Интересно, что бы возразил на это тот же... ну ладно.

- Ты говоришь - интенсивность жизни, а мне кажется, наоборот, лет сто назад Москва была как-то сплочённее, что ли. Не такая разбросанная и растерянная. Было тесно, романтично. Как бал-маскарад. Все друг друга знали (ну, почти все), приветствия на бульварах, наряды женщин неудобь-сказаемых цветов сентиментальной гаммы - например, был такой цвет влюблённой жабы...

- А разведённой выдры не было?

- Обманутой мокрицы!

- Выхухоли под кейфом!

- Загнанного таракана!

- Соблазнённого и покинутого солитера!

- Сдаюсь. Послушай, я тоже вспомнила одну вещь, которую не понимаю. Как ты считаешь, жалость - это грех?

- Строго говоря, нет. Но может сопутствовать греху и усугублять его исподволь. А почему ты спрашиваешь?

- Я недавно пожалела знаешь кого? Чорта.

- Тогда твой вопрос не о том. Нет никакой единой жалости, как нет и никаких других общих чувств. Каждый объект, согласно моей теории, вызывает чувство, непохожее ни на какое другое, поэтому в твоём случае то, что ты называешь жалостью к чёрту, есть уже не просто жалость как пустой книжный звук, а нечто реально существующее и осязаемое, с чем только ты способна разобраться.

- И с чего ты мне посоветуешь начать разбирательство?

- С того, что не надо оценивать своё чувство в категориях морали. И вообще уделяй внимание не возникновению эмоции, а её дальнейшему развитию. О причинах и почве забудь.

- Но я всегда хочу копнуть глубже!

- Тоже мне, Маша Бусинская. А больше ты ничего не хочешь?

- Хочу помогать бедным. Хочу иметь свой дом и собирать там по вечерам умных и интересных людей...

- У умного и интересного человека Грибоедова А.С., помнится, было сказано: - Я езжу к женщинам, но не за этим.

- Этот Грибоедов был тот ещё крючок. И ты тоже. Господи, и что у меня за дурная привычка - каждого встречного мыслящего путаника широких взглядов принимать чуть ли не за нового Мессию!

- А ты пустое место, ваза из лабаза, и все твои амбиции - просто поспешное бегство от реальности в счастливый мир иной, набивать себе цену там, если здесь невысока! Замоскворецкие замашки в квадрате.

- Неправда, нет во мне ничего замоскворецкого! За что ты обо мне так плохо думаешь? Я изо всех сил стараюсь быть не такой, как меня воспитывали, я из-за этого сегодня с матерью поругалась и разбила великопостную тарелку. Я книжки читаю, и не те, что с Никольской академии, между прочим. Да я ещё докажу тебе, какая я на самом деле, вот увидишь!...

- Ладно, воздержи обещания, если такая умная.

...

- Недавно письмо из дому получил, так в нём отец такое спрашивает, что ему в ответ надо всё когда-либо написанное об отношениях тела, души и духа излагать. Он спрашивает: можно ли композицию, которая тебе не нравится, считать несложившейся, или же не бывает несложившихся композиций?..

- Слушай, а пойдём гулять в обратную сторону, а?

- Не хочу.

- Ладно... А завтра мяту собирать?

- Ну хорошо, хорошо, пойдём.

(Сложили устно, в столбик, все обиды и косо попрощались).

14. Из письма (окончание)

Кажется, богадельня моих воспоминаний требует немедленного наведения в её стенах порядка.

Мне приснился недавно, но не он, а кто-то из его дальних предков. Мы очень мило побеседовали. - А сын мой изучает медицину и философию в столичном университете, - произнёс он повествовательно, будто собрался прямо сейчас изложить мне вторую Рамаяну, не меньше. И уже иным тоном, поглядывая то себе под ноги, то в правый верхний угол атмосферы: - Так что, дай Бог, не прервётся род Пользуновых. Повернул голову, намереваясь по привычке трижды через левое плечо удобрить почву столь некстати помянутым грядущим поколениям, но почему-то сдержался, но сдержался почему-то, но почему-то взял да и сдержался неожиданно для всех, сдержался да и только, никто не знает почему, но сдержался.

Знаешь, Дима прислал мне пять своих стихотворений, по числу отгаданных мною инкогнито цитат (не составило труда). Я перепечатала эти стихи для тебя, они превзошли мои ожидания, поскольку предполагала я вкусить плоды разболтанного воображения и лингвистической вольницы. Очень и приятно была удивлена, встретив тот почти кантианский трепет перед неявной согласованностью всех наших жизненных проявлений и ту проистекающую из него напряжённость, которая представляется мне единственным достойным дополнением к живому рассказу.

 
***

Давно променял свой дар на неуязвимость,
но вот похвала сокрытой любви: сегодня
утром из дома номер больница
по 1-й улице Измайловского зверинца
ушла пожилая женщина. далеко не могла.
страдает потерей памяти - всё помнит, но неизвестно где.
была одета: ботинки юбка рубашка пальто паранджа.
просьба остановить её
хождение по странным обстановкам.

она сидела в лесопарке,
услышала разговор на соседней лавочке:
- весталка в отставке, склонившаяся и не
склонившаяся ко мне
- ну, ты мне её покажешь
- обязательно покажу.
разумеется, речь велась не о ней,
но старушка вспомнила, что её, наверное, ищут,
откинула паранджу, обнаружив красивое лицо, и ушла.
паранджа осталась лежать на месте оставления.
ей больше нечего было скрывать, она ощутила лёгкость,
поддалась порыву ветра, свернулась под осиной
и растворилась в окрестном блаженстве
(что не мешало ей помнить себя собой -
она ведь хорошая, послушная вещь).

 
Семилетние поэты - 80

Забыл как пишется последняя буква - вправо или влево,
зато научился пользоваться секундной стрелкой.
Подарили карту. Теперь побеждаю всех в "города".
Пока светло, уснуть не могу.
Чуть не влюбился один раз.
Людей хоронят на кладбище, а птиц на помойке.
Только бы не напали американцы.
Мишка олимпийский
По воздуху идёт,
На Рованиеми
Мягко упадёт.

 
Таксофон на углу около аптеки для большеглазых существ

чтобы он не умер надо немедленно сказать ему что-то хорошее	мыли тарелку до самого дна до золотого яблочка на ней
Моя монетка округло канула, как гранула в конгломерат.
Нет, топлёное - это масло, а молоко - томлёное	Убей. - кого? - чудовище. - боюсь. — ну, вспомни Беовульфа и Роланда, убей и забери меня отсюда навсегда
Перестань плакать. представь, что ты герой телесериала, хэппи-энд не за горами, к тому же на тебя смотрит вся страна	Состоит из любви и сдержанности Поллокда Дюшанбе Магритогорск

Повизгивать можно двояко сравните собаку и хряка Терпи. унижение молодых - закон стаи	Господи, да я знала, что он всё равно уйдёт, когда устроится на работу. или запьёт
Вы можете меня на стену, но я мертвец уже. живу я, выпустив антенну, на нижнем этаже	такое настроение хоть роди кого-нибудь а потом убей	Чё мучишься? я не мучаюсь я имитирую последний звук выключенного пылесоса
он кем-то похож на тебя родничок старичок	твой такой живой а мой пошёл домой	И что она примитивно обращалась
Интялигент, продай свой интялект и подари мне тянитолкая
давай договоримся на три отстань у меня внутри краснотал mind your own madness scribe your own script

 
Хрупкая доска объявлений

ОТКРЫТА НОВЕЙШАЯ ЗЕМЛЯ И ОЧЕНЬ НУЖНЫ ПЕРВОПОСЕЛЕНЦЫ.

ПЕРЕРАСПАД ЗАВТРА.
ПРИХОДИТЕ, АПСТАРТЫ НЕБЕСНЫЕ.

ЕСЛИ БЫ ВСЕ ЖЕЛАЛИ ДРУГ ДРУГУ ДОБРА, БЫЛО БЫ СОВСЕМ НЕ СТРАШНО ЖЕЛАТЬ ЧЕГО-ТО ЕЩЁ.

НАРКОМАНЫ ЗАКЛЮЧЁННЫЕ КАНАЛОАРМЕЙЦЫ
ЗВОНИТЕ ПО СРЕДАМ И ПЯТНИЦАМ.

УБЕДИТЕЛЬНО О НЕБОЯЗНИ СМЕРТИ.

ВХОД С СОБАКАМИ ЗАПРЕЩЁН - ЗЛАЯ КОШКА (ТЫ)
МЯГЧЕ ОБЫЧНОЙ КОШКИ В ПОЛТОРА РАЗА.

В ВАШЕМ ДОМЕ С 8 ДО 20 БУДЕТ ОТКЛЮЧЕНА ГОРЯЧАЯ ВОДА
В СВЯЗИ С ПЕРЕВРУКОЙ.
переврука - сука.
Гибернатор.

МАША, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

ПРОДАЮТСЯ ДВА САПОГА, ОМЫТЫЕ САЙДСТРИМОМ.

ВСЕ УМЕРЛИ, НО ДЕЛО ИХ ЖИВЁТ.

 
***

Я рад, что Тебя променяли на скит.
Твоя голова, понимая, летит,
Хоронит во рту травоядный оскал
И праздно плюёт на Латинский квартал.

А дерево ясень в осеннем кафе
Стволится сквозь осень в осеннем кафе.
Я также мотор-голова-машинист
И так же роняю детали на свист.

Как открывание глаз совпадает иногда по времени со звонком будильника, так ты не представляешь себе, как я счастлива сейчас. В общем, жизнь удалась, хотя бы потому, что для доказательства обратного нужно слишком много времени, которого у меня нет. Буду ждать бесценных указаний.

Дерево, антенна, ткань, свет, лампа, карта, окно, рука, выключатель, чемодан, кровать, крыша, ребёнок, вечер, дверь. Постукивание, голоса, первый снег, тайна третьей планеты, одиннадцатая верста, нет: жёлтые, стеклянные, акварельные, тёплые, майские, первые, последние, необязательные, вечерние, новые, многолетние, невидимые, предупредительные, трудноуловимые, краткие, домашние, замкнутые, выходные, непредвиденные, бесцветные, музыкальные, точные, следующие друг за другом строго след в след, независимо от наличия и выбора источника освещения.

15. Августовский выпуск

Что-то стал я засматриваться в метро на людей, особенно на женщин. И слушаю голоса - современные, болтающие о делах, скандалящие, рекламирующие себя и прочие. Вот девочка аптечно-библиотечного вида (голос за кадром: - да за такие слова я тебе сейчас по губам, по губам бить буду). Вот другая, моя визави, двадцати-с небольшим-летняя, с мелкими ноздрями. Несколько минут рассказывала мне глазами, как она хороша, а потом перестала. Ну, что о ней можно вообразить? Да почти ничего, au fond. Возможно, у неё есть привычка сказать неприятное и тут же смягчить это ассоциативно смешной историей из жизни чьих-то общих знакомых - в общем, нравится и она мне. Вот третья в кофточке со сложным рисунком кажется башней, и четвёртая, соседка её, в однотонной майке цельным слитком - разница примерно такая, как между сдержанностью и маскировкой. Вот пятая, пьяная, через каждые полминуты грустно произносящая по несколько слов на каждую букву в алфавитном порядке, я застал: зверёк, здравомыслие. Вот шестая, пардон, шестой, юноша женственного сложения, странно гармонирующего с профессией помощника машиниста кольцевой линии московского метрополитена, сознательно идёт на вслушивание в себя. Вот мальчик лет девяти, с покрасневшим носом и заплаканными глазами. Рядом взрослый смотрит в сторону, наверняка только что его ударил или громко обговорил, не чувствуя собственной атмосферы. Хтонические флейтистки. Переход прекращается в час ночной.

Записывал в двух словах общее настроение дня и запомнившиеся в этот день детали. После использовал как И-Цзин навыворот.

Открытая, полностью разрешённая торговля в городе тигрятами. В рамках культурной программы. Под крышами ларьков. Лапы так и тянутся. Полосатики вы мои. Гранд-циозно. Простите меня, тигрятки, но я предпочитаю вас без лап. Без конечностей. А сам для себя хочу тигровые тапочки 44-го размера, мехом наружу, мордашка чуть вниз, укрывает подъём. Наблюдал такие у одного, мягко было зрачкам. Спасибо. Неподалёку от детского зоопарка видел в витрине ещё одну мягкую игрушку, третью в ряду себе подобных после слона и бегемота. Игрушка была сделана из серого трикотажа сверху и чёрной джинсовой ткани снизу, и я не сразу догадался, что она живая. Даже обиделся - могла бы и лицом повернуться.

Белая бабочка, не в состоянии почему-то летать, шла по стене старинного особняка и споткнулась, когда я на неё посмотрел.

Вертикальная моя совесть не знает, чем занята совесть моя горизонтальная.

Кстати, о лгательном падеже - неправда. И что никто не угадал авторов цитат - тоже. Просто я не получил ни одного письма. Подозреваю, мою страницу вообще никто не читал и сейчас не читает. Посему, а больше потому, что не хочу, чтобы два-три эпизода я сам или кто другой счёл за оправдание целой жизни, этот выпуск будет последним. Текст журнальной сноски: "Когда мы работали над этим номером, мы полагали, что следующего номера не будет, и теперь рады вам сообщить, что следующего номера не будет со всей определённостью."

Ирина в последнее время только и слышит от меня по любому поводу строго-весёлые предупреждения типа "это всё опасные проделки на подступах к перемене облика". Её это пугает, она вот-вот уйдёт от меня, было даже предзнаменование: в третью годовщину одного внезапного исчезновения, примерно на том же месте, мы с Ириной встретили одного колоритного субъекта. Он не отставал от нас в течение часа, говорил что-то умное и смешное, с растяжкой, употребляя неповторимые грамматические конструкции, и сыпал такими расположенными поверх всякого ожидания коммуникативными фрагментами, что язык мой за голосовые связки прятался, не в силах шевельнуться как следует. Правда, что именно он говорил, я не помню, но говорил примерно так, как преподобный Мун устраивает свои брачные церемонии под открытым небом: безапелляционно и уверенно лепя слово к слову на глазах у прочих изумлённых слов. Меня что-то укололо - и после полное бесчувствие, будто гадюка укусила.

И походка его шелестела в её глазах развёрнутой подарочной бумагой. Грубошёрстный свитер, короткие рукава, чёрная пятидневная щетина, загар поверх лица. Он лучше. Мы вообще все лучше. Всех. Я не имею к жизни обоснованных претензий. Потеряю и её тоже - будто гриб, мокрый и тяжёлый, гордо несёшь за ножку, а шляпка, будучи больше, вдруг падает под действием собственного веса и теряется в подлеске. Интересно, чем всё это кончится. Завтра я буду завсегдатаем кафе "Сморчок и две поганки". Ветер дул нам в спину, сначала беззвучно, а потом спросил, что он с этого будет иметь.

Не то чтобы всё повторяется, но ошибки бывают такие, на которых учатся, и такие, на которых отдыхают. На меня, точь-в-точь как три года назад, напало безразличие ко всему. Не ангедония, а безразличное равновесие. Говорят, недавно выведена линия морских свинок, лишённых потребностей. This file is too large for Edit. View or Cancel? Мне страшно так жить. На этот раз я настолько ничего не чувствую, что даже размышлять об этом не могу. Вопиющая безладность. И на этом фоне - какая-то сплошная, фатальная, тяжёлая радость, нечеловеческая, ничем и никем не вызванная. Отказаться невозможно и облегчить нельзя. Интересно, можно ли приготовить такой бульон, в коем размочив сухарь, можно сделать его снова свежим хлебом? А смешно было бы - прийти к доктору и попросить вылечить от чёрствости - быстро, но sans white pills or black wheels. Ирина говорит, ей со мной невыносимо, слишком близко, слишком горячо, будто мы две змейки, два удава, которым скользко пробовать свои силы друг на дружке, вместо того чтобы заняться делом и удавить что-то третье. Всё наше нетерпение - от слишком непосредственного соприкосновения, от этой гротескно-полостной взаимопоглощённости. Нет между нами ничего третьего, отняли. Будь проклят тот большой (не скажу - великий) Змий, что вырвал в минуту рассеянности у маленьких хрупких сильных гибких земноводных существ податливую глину Лаокоонова тела и простёр над ними запретное яблоко соединения несоединимого, после чего уже до смешного напрасны их усилия и усердствования поверить во что-то между ними, когда со всех сторон видно, что ничего там нет, что они просто буднично и безвыходно, безнадёжно и безрадостно, нераздельно заняты сами собой. Вот такие дела.

Впрочем, иногда посмотришь на себя в свет-мой-зеркальце, и осенит: как же я прекрасен. А иной раз, без зеркальца - и всё сначала, и проклятье какое, и что мне с собой делать. Честное слово, вот пришла бы мне сейчас (не придёт - опоздал, состарился) повестка из военкомата - с места в карьер отправился бы (торгашеское сослагательное наклонение), будто все мои знания о жизни испарились, остался лишь опыт бессильного опускания рук и провисания их по швам, только не сочтите меня смельчаком, уважаемый читатель и особенно читательница, привыкшая, должно быть, как рыба к воде, к тому, что героями нынче называют тех, кого раньше - просто мучениками и страдальцами.

Пошлости говорю. Итак, да здравствует пошлость. "Живу я как во сне, слова, поступки - бред больного, чья болезнь есть пустотою насыщенье, и ничего такого странного здесь нет. И ничего, конечно, не изменишь, что май не вечен - не моя вина, но иногда ты так меня заденешь, девчонка из соседнего окна..." Думаете, это я вам шлягер какой напел? Не-а, это я сам сочинил. В четырнадцать лет. Ну вот, теперь вы всё обо мне знаете, даже самое ужасное. А ещё раньше, лет в двенадцать, болея ангиной, я сочинил следующее: выдра спит выдра спит выдра просыпается и бежит и бежит ужас начинается всех найдёт всех убьёт эта выдра злая а потом опять уснёт страшная такая до сих пор это всё с выдрой продолжается каждый день это всё снова начинается выдра спит выдра спит выдра просыпается... - очаровательная картина мира, не правда ли? Правда и то, что с тех пор я заметно разочаровался в макровоздействиях, предпочитаю сигналить на других частотах (или просто лишён выбора). Но если кому не нравится, если кому по душе что-то оптимистическое, славное, утешительное, то пожалуйста, я всяко могу - ну, не нашёл своего колорита, найду что-нибудь другое, свято место пусто не бывает, вольётся в меня ещё некий чудодейственный бальзам Пользунова, да как вольётся, так и выльется потом туда же, туда, где все колориты смешиваются и белый цвет получается. Туда, где всё смешалось навсегда. Я всяко могу - и сам придумаю, и вспомню, если пожелаете. Ну, скажем так: будет и на нашей с вами улице весна, замедленная стоически-выдержанная фиеста в лучах северного сияния, и ласточка с весною, та самая, что заблудилась по дороге к Ли Цинчжао, острораздвоеннохвостая ласточка с весною в сени прилетит. Все измотанные влюблённые наберутся сил и возобновят свои жизнеутверждающие пререкания. All for the best. Кто вовремя поймёт, что творится - молодец, а кто нет - что ж, насчёт непонимания и его подвижного места в мире я заметил интереснейшую вещь: раньше на это жаловались, но то ли с возрастом, то ли со временем всё идёт к тому, что непониманием насыщаются, да, непонимание принимают почти как пищу, непонимание естественно и с наслаждением созерцают, непонимание любят сильнее самих себя. Или у меня воображение разыгралось? Не пойму. Так жить невозможно, но я вполне живой - говорил же, поле битвы недомыслия с абсолютной неуверенностью, и последняя, кажется, одолевает, I've lost my bearings, и ничего уже не понимаю, и не знаю, что мне делать. Читать и писать, а в оставшееся время смеяться и плакать - таков отныне мой четырёхмерный рай. Просто говорить я тоже пока умею, но недолго. Я живу на последнем этаже девятиэтажного дома. Первый этаж занимает сбербанк. Сегодня, я вижу, старички и старушки пришли получать пенсии. Сейчас обеденный перерыв. В ожидании открытия они жестикулируют и разговаривают. Было бы хорошо, если бы солнце подарило им артериальный блеск. Никогда не поздно подарить вместо загара этот самый артериальный блеск. Например, сегодня вечером. Кассы будут закрыты, пенсии получены, панорамы частично затемнены, и ближайшее к нам небесное тело поплывёт мимо облаков, как Офелия и её альтернативы.

1997 - 1998

Примечания

 
bicentennial (англ.) - двухсотлетие.

самого пика московской эпидемии чумы, что случилась при Екатерине Великой - летом 1771 г.

в каждом номере вам будет предложена некая цитата, и надо угадать её автора - далее в тексте использованы цитаты, соответственно, из произведений Р. Музиля, Августина, Д. Андреева, Э. Мунье и А. Ремизова.

pommes frites allumettes (франц.) - жареный картофель, нарезанный ломтиками.

five o'clock p.m. (англ.) - пять часов вечера.

in the snack-bar, in the snake-bar, there dwells a famished snake with twisted napkins instead of teeth, and it stared at the sky above, ready to devour us with our slight glances, slight sights (from somewhere did they come and carried us away), in the slake-my-thrist-bar, where an orange juice of consumption and a scar-let semi-dry beverage of insurrections were mixed for obtaining the Substance. The substance, main tint of which is the color of our inner spaces, our heart-strings, where one lives. We couldn't discuss anything besides the fact that hors d'ouvre is always underdone and soar-sweet... (англ) - в закусочной, в змеином баре, живет изголодавшаяся змея со скрученными салфетками вместо зубов, и она уставилась в небо, вверх, готовая сожрать нас вместе с нашими едва заметными, легкими взглядами (они взялись неизвестно откуда и унесли нас неизвестно куда), в утоли-мою-жажду-баре, где апельсиновый сок потребления и алый (игра слов: scarlet - алый; scar - шрам, рубец; let - позволять, разрешать, пускать, сдавать внаем) полусухой напиток восстаний были смешаны для получения Вещества. Вещества, преобладающий оттенок которого есть цвет наших внутренних пространств, самых глубин сердца, самых потаенных уголков. Мы не могли обсуждать ничего кроме того факта, что горячее блюдо всегда бывает недожаренным и кисло-сладким...

you're a pure declaration, a pure intention, soft nothings (англ.) - ты есть чистейшая декларация, не более чем намерение, милые пустяки.

"Ищут давно и не могут найти парня какого-то лет двадцати", "Среднего роста, плечистый и крепкий, ходит он в белой футболке и кепке" - цитируется "Рассказ о неизвестном герое" С.Я. Маршака.

extremities (англ.) - окраины.

in light T-shirtful tram (англ.) - по смыслу примерно то же, что и "в белофутбольнокепочном трамвае", точнее - "в легком, полном футболок трамвае" или "в полном светлых футболок трамвае" - кому как больше нравится.

She melted into thin air (англ.) - она растворилась в воздухе.

fine distinction (англ.) - тонкое различение.

у Каинова - Каменный мост в Москве XIX века получил прозвание Каинова (пр. от имени Ваньки Каина, знаменитого преступника) из-за повышенной концентрации криминальных событий в его окрестностях.

пушкинскую иллюминацию смотреть ходили - имеется в виду большой праздник и народные гулянья по случаю столетия со дня рождения А.С. Пушкина в 1899 году.

сто больших (разг., устар.) - сто тысяч рублей (разумеется, в ценах 1899 года).

Маша Бусинская - известная московская юродивая. В 40-е годы XIX века эта девочка-подросток прославилась тем, что по ночам копала в селе Бусинове пещеру, предполагая вырыть там икону по данному ей свыше указанию. Ходили слухи, что пространство вокруг нее при этом необыкновенно освещалось.

с Никольской академии - т.е. с Никольского рынка, места продажи всяческого бульварного чтива.

Рованиеми - город, административный центр северной Финляндии.

mind your own madness/scribe your own script (англ.) - "займись своим безумием, пиши свой сценарий".

апстарты небесные - от англ. upstart - выскочка. Не путать с апсарами небесными.

в связи с переврукой - вероятно, автор стихотворения по ошибке прочел таким образом написанное от руки сообщение об отключении горячей воды в связи с переврезкой.

сайдстрим - от англ. sidestream - боковое, побочное, не основное течение.

au fond (франц.) - в самом деле.

This file is too large for Edit. View or Cancel? (англ.) - Файл слишком велик для редактирования. Просмотреть [его] или Закончить [работу программы]?

sans white pills or black wheels (англ.) - без белых пилюль или черных колес.

All for the best (англ.) - всё к лучшему.

I've lost my bearings (англ.) - я заблудился, я потерялся.

© 1999 Ольга Зондберг