В мае полно одуванчиков

всякий, о ком говорилось, оказывался мне по душе
- Петер Хандке

1

Обещано было изложить темным по белому, мелкими частыми знаками, не столько ему, сколько себе, и выполнить следовало бы раньше, подробности скоро забываются; но понятно, все может пойти не так, как договаривались, или не тогда. Пристало ли невесте в белом или мамашке, выгуливающей младенца в ярко-малиновой в желтую крапинку колясочке, думать о смерти? А некоторые думают. Я видела. Бывают и пустые вечера, когда, кажется, нечем заполнить четыре - пять часов до отхода ко сну, но при этом ты постоянно что-то делаешь - просто это "что-то" не воспринимается как заполнение времени. Или радио с утра говорит не по-русски, и ты знаешь, что имеет место обычное искажение восприятия незадолго до пробуждения, а хочется, чтобы оно было на самом деле, если это все равно уже не во сне - зря, что ли, просыпаться?

Незаслуженно забитый многочисленными упражнениями в духе реалистического социализма жанр - "я хочу рассказать вам о замечательном человеке, моем друге и товарище…", и понеслась душа в рай. Что ж, будем реанимировать. Для начала попросим удалиться эпитет "замечательный", а также характеристики "друг" и "товарищ" - не оскорбительной фигуры умолчания ради, разумеется, а ввиду их низкой точности. Правой рукой я набираю текст, в левой держу застывший в форме сонной мыши (с тех пор прошло одиннадцать с лишним лет) комочек бурой непрозрачной смолы, думаю время от времени о человеке, который ее вылепил.

Первая попытка случилась пять лет тому, в тот раз дело ограничилось фрагментом. Придется снизойти до самоцитирования:

"Об этом человеке ещё чуть-чуть. Поздней осенью 89-го, когда вы познакомились, он мог отличить по шрифту "Правду" от "Известий" без заголовков, с весьма неблизкого расстояния, при том, что плохо видел. Первое, что ты тогда заметила - он относился к людям как бы поверх отношения к их действиям, особенность редкая среди восемнадцатилетних, и ты немедленно пожелала это свойство у него перенять - разумеется, в женском варианте."

Биография, начнем с нее наконец. Родился двадцать восьмого октября тысяча девятьсот семьдесят первого года. Место рождения точнее, чем "г. Москва", указать не могу. В школу пошел шестилеткой, но из-за здоровья (то есть из-за его отсутствия) год пропустил. С четырнадцати то и дело предпринимал попытки создать демократическую партию, программа вот она у меня в шкафу лежит, подарил как-то, отпечатанная на желтой рулонной бумаге с помощью допотопного принтера и небольшого, но сплоченного отряда небесного воинства. Снова, выходит, необходима цитата: "Единственным и самым верным гарантом нашей победы является объединение в сплоченную группу на демократических основах. Только так мы обретем ту силу, с которой нельзя не считаться. Все попытки подавить ее будут вызывать еще больший размах движения, волну, сметающую все чуждое на своем пути. Будет происходить реорганизация власти снизу, создание общественных организаций, свободных от проявлений бюрократизма и власти как источника обогащения". Внешне похож, как считают отдельные любители находить соответствия, на Курта Кобейна, который жить быстро умереть молодым, но по-моему, не особенно. Рост 182, вес около 60, волосы русые, глаза серо-зеленые. Разве можно увидеть что-то утешительное серо-зелеными глазами? Всегда в этом сомневалась. Это не расизм, а сочувствие, сострадание. (В каждой шутке есть доля чего-то такого, что выразимо не иначе как иррациональным числом.) Когда говорит, обращается - не мною первой было подмечено - будто не к человеку, а к его идеальному воплощению или, в крайнем случае, к параллельному улучшенному варианту. Триумф воли, непрерывно прокручивающийся во внутреннем видеопрокате, - мне очень мешает, некоторым - ничего, нормально, или успели привыкнуть. Десятого мая сего года спустился на станцию метро, где мы договорились встретиться, в странном, мягко говоря, обличье - с костылем, в медно-рыжем парике, лицо и руки его были вымазаны неаппетитного вида жидкостью оранжевого цвета неизвестного состава и происхождения. Если бы не почти тринадцатилетнее знакомство, я бы испугалась. Позже, осенью, позвонил, сказал, что бросил науку и сидит без работы. Обыкновенно на поиски занятия, которое лучше кормит или хотя бы вызывает меньший внутренний протест, наши сокурсники отправлялись заблаговременно, еще до диплома или сразу после, я как человек меж них самый инертный продержалась три года, а он как не знаю кто - все восемь. Чем займется дальше, не знает и узнавать пока не собирается. Доволен ли жизнью - не допытывалась, думаю, и сам не знает, хотя если спросить, скорее всего, ответит утвердительно. Длинный неразрывный пробел, многоточие (точки три - четыре, можно и пять).

Ta logia. Слова. Все началось с них, конечно же, и разрази меня гром, если те слова мне не понравились. Несмотря на несходство ситуаций, что-то похожее было, когда я впервые в жизни открыла с намерением читать заведомо плохую книжку. Чувство скорее приятное, так, наверное, исполняются священного трепета перед ничтожнейшим из созданий. Дрянь, а все же кто-то писал ее, тратил время, отрывал себя со всеми ниточками от разнообразных более полезных и приятных способов его провождения, так что судите сами, кто из нас редиска крестоцветная - автор или привередливый читатель в моем лице. Книжку приспичило читать ни в коем случае не для того чтобы в черный день сочинить по образцу за деньги аналогичную пакость, не любопытства ради или отдыха от серьезной литературы, и не с целью получения, как многие могут предположить, опыта, фиксирования ощущений - дело полезное, но в чистом виде поднадоевшее, и не назло кому, а также и не из жалости к книжке, и не затем, наконец, чтобы проверить, могу ли я полюбить эту вот дрянную книжку как хорошую, - да, легко, но зачем для этого ее читать? Может статься, все перечисленные поводы тоже где-то как-то, но первое, чего хотелось - вспомнить, как оно бывает, если все "почему" и "зачем" приглушить до громкости, кажущейся минимальной.

Как может выглядеть человек, который истребил всех своих тараканов? Это я тебя, враг, спрашиваю. Враг - его школьное прозвище, перешедшее в очередной возраст вместе с поступившей на наш факультет большей частью класса. Образовалось оно в результате сокращения "врага народа" - безусловно, полученного за дело, а конкретно - за склонность к частому обнародованию выводов из собственных и почерпнутых в книжках размышлений, преимущественно в форме квазириторических вопросов на занятиях по общественным дисциплинам.

Для полноты ощущений нужно многое, всего нипочем не перечислишь, но случается и так, что человек на ровном практически месте начинает свои потребности, как умеет, ограничивать и на языке выбора этих ограничений о чем-то сообщать, зачастую неумышленно. Знакомая девочка, его одноклассница, которая до образования нашей компании иногда заходила к нему в гости, поделилась в свое время впечатлением: - Жалко его. - Почему? - удивилась я. - Ну… у него на подоконниках цветочков нет.

В одной плохой книжке в скрытом виде содержался страх: некоторые из любителей читать подобное со временем привыкают бояться жить, испытывая не те ощущения. Для них превращается в само собой разумеющееся руководство к действию детское опасение, что одни разновидности эмоций несравненно лучше подходят для серьезного к ним отношения, чем другие. Впрочем, хотят ли авторы, чтобы все без исключения созданные ими тексты непременно читались, или же они задаются вопросом, как писать именно то, что заведомо будет востребовано, изобретают ли хитросплетения фабул или лезут в душу без сюжетного мыла, соотношение хороших и плохих книжек, подозреваю, остается неизменным. Некоторое количество лет - и нас всех вообще здесь не будет, кстати сказать.

Сидим у него дома, воскресенье, 1 декабря 2002 года, снаружи холодный зимний вечер, минус пятнадцать, часть комнаты и прихожая завалены аудиокассетами - он не чужд музыке, скромно кормится записью и периодически учиняет допросы с элементами пыток гитаре в сопровождении подручных инструментов, более или менее пригодных для звукоизвлечения. По углам грампластинки - Чюрленис, музыка Ренессанса, еще какие-то; на полу картонные коробки, перепутанные провода, коврики, куски пенопласта, подушка, неплотно исписанные листки бумаги, тетрадь, раскрытая и заложенная отверткой, содержимое похоже на конспекты лекций, слева вверху заголовок, кажется, "Микробиологический синтез инсулина". Все эти записи у него в работе, он что-то по ним постоянно припоминает, но к оставленной научной деятельности это прямого отношения не имеет, она важна для него теперь лишь в качестве большого обломка прошлого. Из мебели в комнате только подвесной кухонный шкафчик (он стоит на полу и используется как полка для мелких предметов) и гамак от стены до стены, из-за которого с геометрией помещения творится бог знает что - посредством этого гамака параллельные плоскости мало того что пересекаются, еще и переплетаются как-то сложно, сеточкой, зависают, мягко проваливаясь, на безопасном расстоянии от верхней и нижней границ. Пьем чай со сладостями, некоторые из его слов, например "сила" и "дух", отсутствуют в моем лексиконе, почему ты не ищешь работу, кто не работает, тот не ест, отдай сюда печенье, и какая разница, кто о ком пишет.

(- Ой, бабочка красивая полетела! А когда их много, знаешь, как они быстро мелькают, куда-то спешат, что-то делают…
- Мы бы еще не так мелькали, если бы у нас на все дела срок был, как у них.
- Не-а. Мы бы вымерли, не успев разобрааться в ситуации.)

Враг, ты кошка, у тебя четыре лапы и хвост. Тебя везет, прижав к груди, маленький человечек в сером осеннем пальто, ты точно не знаешь, куда, - лечить, усыплять, отдавать кому-то на хранение, запускать в новое жилье? - можешь только гадать, но этого ты делать не любишь, поэтому просто думаешь потихоньку о своем, и в зависимости от того, о чем именно думаешь, ты произносишь нечто подходящее. По реакции окружающих ты, враг, давно понял, что они в твоей речи не различают ни бельмеса, так уж устроено их восприятие, и что бы ты ни говорил, они всегда услышат примерно одинаковое "мя". Это иногда обидно, но если бы кто из них попытался вникнуть, ты бы, спорим, возражал, сам иногда хочешь кого-нибудь подслушать, но нельзя, говоришь себе, любопытство сгубило кошку, уважай тайну, читал "Манифест персонализма" г-на Мунье? То-то. Свобода в границах непонимания, вот что у тебя есть. Пока ты знаешь, что тебя не поймут, можешь говорить что угодно, и в этом беспределе выбора ты, враг, набираешься сил для тех неизбежных случаев, когда всем все понятно.

(Приходят гости в дом и видят в буфете за стеклом, рядом с дорогими сервизами, высокую горку страшных таких тарелок, какие в прежние времена еще можно было найти, да и то скорее в общепитовской столовой, чем в приличном доме.
- Зачем это вам? Ностальгия замучила? - Это? - отвечает хозяин дома. Нет, этоо жена после нашей свадьбы купила и сказала, что когда будет злиться, станет их бить, чтобы и шуму было много, и посуду не жалко.
- Но сейчас их не меньше десяти, а болььше… сейчас подсчитаю… пятнадцать!
- Ну а как же, злость-то накапливается..
Ха-ха-ха-ха-ха.)

Сил остается все меньше. Сердце дает почувствовать, что оно там есть, в том самом боку, за который подрощенный серенький хыщник ночью придет и укусит два раза: кто не спит, того первого. Оно победило, заняло территорию другого, отмершего органа, наверное, органа легкости, того, что был раньше, не помню когда, но был на его месте и удерживал тело в состоянии, как бы это объяснить, короче, удерживал. Трудно глубоко дышать.

(У подъезда "Скорая", лифт не работает. Человек в белом сидит и курит на лестнице между пятым и шестым этажами.
- Вы случайно не в сто первую квартиру??
- Не помню. Может быть.
И растер пепел по серой ступеньке.)

Есть Бог-ребенок, зависимый от нас. Бог, который отдал свободу воли человекам в аренду и теперь ею не распоряжается, хоть и формально владеет. Это нам-то. Нашел кому доверять. Бог, который не более чем многократная проекция всех наших движений, большое число и есть Его всемогущество. Бог, который накануне чем-то отравился. Бог, который проснулся оттого, что Его кто-то бил.

 
2

- Мама, - говорит Алина в телефон, - нуу что, как? Ага. Да. Нет, зачем, не надо, я сама зайду. Лучше оставь пока, все-таки как бы не это сейчас важно. Ладно, мне надо работать, я еще позвоню.

Закончив разговор, она с грацией юного кентавра разворачивается в кресле на колесиках лицом к монитору и, бесшумно потянувшись, выпрямляет спину, напрягая мышцы и волю против давления, скрытого внутри непочатого трудового дня. Работает сосредоточенно, отвлекается с усилием, иногда смотрит на часы, на календарь или морщит лоб, когда Катя, новая помощница, необычайно громко, просто чудовищно шаркает ногами - вторую неделю здесь, хорошо бы если не надолго, спит на ходу, а кого еще они могли найти на такую зарплату? До нее, правда, сидела другая почти три года, полезная и незаметная, как бифидобактерия, и все было в порядке, так что не в одной зарплате дело.

- Катя, - напряженно выговаривает Алинаа, оторвавшись от бумаг, - ну посмотри, что ты опять сделала! Ну как это - а что? Ты хоть немного думаешь о том, чем ты занимаешься, или где-то в облаках витаешь? Вот скажи, по какому поводу ты так долго у ксерокса копаешься? Что-нибудь сломалось? - Я волос туда нечаянно уронила. Он тепперь на всех копиях отпечатался. Перексерить?

Алина молчит, прикрыв глаза ладонью, вздыхает - без комментариев.

Позавтракав салатиком, заходит поболтать к Наталье в бухгалтерию.
- Как там ваша новенькая… забыла, как ззовут?
- Катя. Да ну ее. Всему надо учить, сооображает плохо. Возись с ними… Она, по-моему, вообще сначала делает, а потом думает. Поправлять ее и объяснять что-то бестолку, все равно в следующий раз забудет. Меня, наверное, считает стервой, но я ведь тоже человек, не всегда могу сдерживаться - просто из себя выводит. И потом, позавчера я ее попросила съездить за билетами в Мариинку, а она спрашивает: "А где это?"
- Да-а… А кого ты хочешь на такую зарпллату?
- Она, между прочим, старше меня. Инстиитут закончила, год ничего не делала, потом на каких-то курсах училась, а теперь вот у нее первая работа - на мою голову.
- Она замужем, нет?
- Нет. Может, оно и к лучшему - зачем ннищету плодить.
- Ясно… А ты как? Летом куда собираешьсся?
- Не решила еще. Хочу опять в Италию, ммне так понравилось в прошлом году, но ведь обидно - не успеешь расслабиться как следует, и через две недели обратно. Сидим тут, как коньки-горбунки. Лучшие годы проходят.
- И не говори. Легче не думать. Завтра налоговая с проверкой. Послать, что ли, вашу Катю за самой большой коробкой конфет… Да, я все хотела тебя спросить, в выходные-то ты летишь?
- А как же! На крыльях любви.
- Что там у вас вообще происходит новогго?
- Да я не знаю пока. Вариант такой, самма понимаешь, где попало не валяется, но он еще пока разведется, квартиру надо разменивать, и ребенок не знаю как относится. И Москву я не люблю, и мама здесь. Связалась…
- А он тебя на сколько старше?
- На четырнадцать. Ребенку уже девять, прикинь. И мамаша у этого ребенка та еще. Пока все уроки не проверит, гулять ни за что и мультиков никаких, а еще каждый день или музыка, или спорт. Мороженое-шоколадки только по большим праздникам. Вундеркинда себе лепит.
- Маньячка. Это, кстати, часто так бываает - когда неудачный брак, пытаются его компенсировать удачными детьми. - Вот-вот.
- А ребенок кто - мальчик?
- Мальчик.
- Как зовут?
- Вася.
- Ладно, подруга, поживем - увидим.
> - Вот и я тоже так думаю.

- Алло. Девушка, скажите, пожалуйста, еесть билеты на завтрашний вечер на Москву? Да. Один. И обратный, если можно, на воскресенье, на вторую половину дня. Хорошо, пусть будет с наценкой. Записывайте…

Ей двадцать три, пять лет стажа, устроилась сразу после колледжа, учится на вечернем, третий курс юридического. Она довольно высокого роста, стройная, слегка несерьезное выражение лица смягчает классические черты, очень светлая кожа, зеленые глаза, тонкие губы, хитрая улыбка прирученной лисы, прямые, светлые волосы, чуть рыжеватые, в меру длинные - прикрывают шею. Необходимый минимум хорошей косметики (денег, сетует, хронически не хватает, все так дорого), джемперочки неярких цветов с небольшим V-образным вырезом, в них ей легче работается, комплекс приятных осязательных и зрительных ощущений стимулирует, такая вот маленькая радость, вряд ли навсегда, с годами мало ли что может измениться, но пока свитерки помогают. В свободные от учебы вечера развлекается по клубам, раньше училась танцам, сейчас времени нет, а жаль. Любит цитировать из Ильфа и Петрова, особенно про гири, которые тоже золотые.

Вот, казалось бы, и все, но нет, нет, одну минутку подождите, кое-что пропустили: можно, оказывается, и по-другому, не ее глазами в зеркале и не каких-нибудь там мужчин, женщин, детей, зверей или полусотни пьяных знакомых, которые что думают, то немедленно и говорят, - а оттуда на нее взглянуть, где и глаз-то нет. Есть одна точка - не знаю, как она будет называться по-научному, когда ее найдут и выцепят точными инструментами, - суть в том, что пока мы заняты двумя - тремя веточками собственного сознания, она, точка эта, проделывает некие манипуляции с остальными, незанятыми. Внутри, скажем, Алины где-то что-то тонко обволакивает пленка вещества, которое на ее мысли в настоящий момент никак не реагирует, не читает их и уж точно не пытается изменить, а вот с тем, о чем Алина не думает, хотя могла бы (впрочем, не имеет значения, могла бы или нет), - с этим-то пленочка и работает: используя особый рецептор, точку, пытается передать добытую из области непроявленного информацию, донести ее непосредственно в мысли Алины и там запечатлеть. И такая дребедень целый день.

Передавать-то она, точка, передает, транслирует, иначе не умеет, бьется, стучится, но сознание, так уж оно устроено, не воспринимает из ее морзянки ну почти ничего, похоже, ему мешают некоторые дефекты, и врожденные, и приобретенные - разные, вроде технических неисправностей, они же защитные механизмы, если мыслить позитивно. Конечно, капля камень точит, немногое, но всплывает на поверхность, и Алине в такие моменты кажется, что здесь не все просто и что-то не так. В свое время, давно уже, она пыталась с этим разобраться, но быстро пришла к заключению, что живет-то она на свете не первый день и что "не так" уже иногда случалось, и ничего, следовательно, на самом деле нет, оно ей только кажется, и не ей одной, массовый такой призрак нашего времени, называется "что-то не так", иллюзия, и не более того.

А точка рассказывает ей, например, о том, что она, Алина, прикрывает лоб волосами или шапочкой не оттого лишь, что ей так идет, а еще и потому, что для нее это самая интимная часть лица. И что от сочетания красного с белым в одежде ей становится временами холодно не просто так, под настроение, а из-за тех самых отрезов и лоскутков (не то чтобы прозрачных, но слегка просвечивавших) давно истлевшей ткани для транспарантов к праздникам школьного детства, преимущественно осенне-зимним. Или спрашивает: если Алина хочет два высших образования (сейчас получает первое, а второе будет экономическое), то почему два и почему именно такие? И есть ли разница, в каком порядке?

Алина ничего такого не слышит, а если бы и услышала, то ответила бы, наверное, не особенно вежливо: а знаешь, точка, иди ты в пятку, мне работать надо и жить тоже, между прочим, а кто думает много вроде тебя, тому жить некогда, иди, думать вредно, отвяжись от меня.

Она жалуется полушутя подруге по телефону на знакомого молодого человека, который, наблюдательный гад, вчера вечером заметил, что она уже дважды появлялась в клубе в одном и том же костюме. Спрашивает у нее совета, какого типа вещи не столь легко запоминаются. А точка в это время , как пульс, отстукивает: это же игра, Алина, ты пойми, такая игра, где обеты дороже исполнения и ни красота твоя, ни молодость, ни счастливый характер никому не нужны, одни обещания интересны - новой красоты, иной молодости и следующего счастья, а одинаковый костюм два раза подряд - маленькое, но разочарование, ведь если ты сегодня такая же, как в прошлый раз, то и в будущем, возможно, никаких зигзагов им от тебя не дождаться. Своим одинаковым костюмом ты нарушила их закон, который гласит: счастье - это завтра что-то еще, дерево и то меняет листья, и сама ты, кстати, в этих играх увязла по макушку, и единственное, чем имеет смысл ответить, пока не поздно, - держаться тех немногих, с кем ты от всего этого можешь изредка отдыхать.

Пока Алина выключает компьютер, одевается и запирает комнату на ключ, точка успевает сообщить ей, что она одновременно, сама о том не догадываясь, стоит на пороге трех возрастов: когда не бывает новых интересных знакомств, а бывают новые интересные чужие люди; когда жизнь начинаешь воспринимать как поток вымышленных историй, обрывающихся на самом интересном месте; когда кажется, что все реже, а получается, что почти непрерывно думаешь о вещах, которые не имеют к тебе никакого отношения; когда ощущение того, что жизни свойственно движение и что-то происходит, еще не надо добывать с трудом; что она тем не менее уже давно в том возрасте, когда можно и в слезах быть растворенными внутри происходящего, и в радости замкнуться как в оболочке для сна; зато ей далеко пока до границы тех лет, когда лица уже не называют красивыми или некрасивыми, а разве что приятными или неприятными.

Кто я здесь, задумывается иногда точка, почему присматриваю за этой молодой женщиной, зачем выбалтываю о ней все, что вижу, будто вишневый сок с упорствующей в оседании мякотью?

На улице к Алине подходит мужчина. Он видит ее впервые и почти ничего о ней не знает. Он не знает, что она сегодня ела на обед, где она работает, куда идет, чем болела в детстве, есть ли у нее семья. Он не может прочесть ни единой ее мысли и не может передать ей без слов или телодвижений ни единой из своих. Он даже не знает, который час, - с эти вопросом и подошел, собственно. По тротуару ходит взад-вперед с равнодушным видом живой щит, рекламирующий почему-то с обеих сторон одни и те же автозапчасти, на скамейке парочка целует свой общий воздух. - Когда людям хорошо, им свойственно вссе портить, - мимоходом пускается во все тяжкие точка, на ровном месте застигнутая стихией обобщения. Еще кошкает из магазина канцтоваров усталый кот, морда его испачкана фиолетовыми чернилами, будто кто-то там с утра много писал на плохой бумаге дешевой шариковой ручкой и время от времени обтирал ее об этот доверчивый, заинтригованный происходящим котофейс. - Ты любишь кошек? - спрашивает точка и, не дождавшись диалога, как всегда, отвечает сама, провожая взглядом исчезающий за углом белый хвостик: - Я их видеть не могу, так люблю. Не всякая кошка выдержит столько любви. Алина расплачивается в магазине, кладет продукты в пакет, кошелек обратно в сумку и чувствует, как тот проваливается на дно, - словно за пазухой у нее кто-то тяжко вздохнул.

Иногда при переменах погоды, в результате прочих кактаклизмов, техногенных катастроф и неравномерностей в информационном поле, к примеру, в транспорте, точка бьется так быстро-быстро, как сама от себя не ожидала, телеграфирует монологи даже более сомнительной внятности, чем обычно. - Посмотри на этого молодого человека. Ты знаешь, о чем он сейчас думает? Я тебе расскажу, это интересно, я ведь тебе не каждого встречного предлагаю. Вот, слушай:

"Как же так можно жить? Надо прекращать об этом думать, тогда и не будет такая жизнь. А как я могу прекратить? Кажется, что должно закончиться одно и начаться что-то другое, но ведь может быть и то, что со мной, например, такое невозможно, и что же мне делать? Пробовать дальше все, что я уже пробовал? Но ведь я только рассудком знаю, что так надо, а не чувствую этого. Ну и какого черта я обо всем этом думаю? Мне хоть одна мысль, хоть раз, помогла жить? Не повезло, бывает. Не может всем везти. Спрашивает, который час. Сейчас отвечу, что просят, отвлекусь ненадолго, а потом опять. Не буду жить. Запишусь на парашютный прыжок и не дерну нужную веревочку, выпаду так. Ничего не чувствую. Даже не боюсь, что не чувствую. Нет, боюсь. Любая деятельность, сейчас мне нужна любая деятельность. Но если я буду выбирать, решать, что делать, или, еще хуже, если я не буду выбирать и замкнусь на бесцельности того, что делаю, то мне станет совсем плохо. Наверное, покой - это выбор постфактум. Интересно, а что я сейчас делаю - пытаюсь найти в своем существовании смысл или наоборот, лишить его ценности? Я знаю, мне нужно что-то изменить в себе, чтобы не думать об этом, но я не хочу перестать быть собой, и я не хочу оставаться тем, кто я есть. Ведь даже если мне скажут, что я заболел серьезно, например, и скоро умру, то что это изменит, я разве буду ценить жизнь? Иногда мне кажется, что я сейчас заплачу и со мной будет трястись весь мир, и все полетит черт знает куда и исчезнет, и перед глазами пролети-и-ит вроде флага какая-то бредь, кусок холста в духе фламандских живописцев под названием "Три слепые мышки грызут самый лакомый кусочек карты древней Эллады". Глупости, глупости. Мне нужно срочно почувствовать что-то. Не думать о своих действиях как о предназначении, как это? Ни одно свое действие не рассматривать как окончательное, ограничительное, надо, чтобы рядом были думающие так же, но люди безнадежны. В отношениях друг с другом, как и с вещами, предпочитают качеству стиль. А по мне, большинство вещей таковы, что лучше увидеть их один раз и запомнить, чем встречаться с ними каждый день. Нет того, нет сего, ну и что? Я и так много чего не могу, чтобы сказать себе "не могу" еще и теперь. Это как если кто-то собирается ехать отдохнуть в выбранную страну и вдруг узнает, что его туда не пустят, потому что его имя занесено в черные списки этой страны и его въезд на ее территорию "крайне нежелателен", хотя он раньше и не был там никогда. Он ничего не понимает, начинает выяснять, а ему в ответ одно и то же: уйдите, от вас все устали, и вообще, сами подумайте, что это такое - с одной стороны вы, а с другой - наша прекрасная многострадальная страна, что мы, по-вашему, должны выбрать? И все, какие тут еще объяснения. Нет, я не конченый человек, я не позволю, чтобы жизнь вот так просто меня сделала. Все пройдет. Я займу себя множеством дел. Огонь в моих снах, я хочу бежать по городу и гореть как факел. Я хочу забраться на самое высокое здание и спрыгнуть. У меня есть свободная воля и множество сил. Всегда можно поступить не так, как от тебя ждут. Одноразовый, биоразлагаемый. Мне кажется, чем больше я повторяю, что не дам этому со мной справиться, тем лучше оно со мной справляется здесь, сейчас, у меня на глазах, не сходя с места."

- Ну и как тебе? - спрашивает точка, неемного отдышавшись. А что - как? Алина ни слова не слышала, не поняла, не приняла к сведению. Эх, точка, точка, не смогла ты и на этот раз, как всегда, не смогла и все тут, опять мимо, опять двойка.

- А вот эта женщина, - не сдается точкаа, - встретила случайно знакомую и болтает с нею еще о ком-то, кого знают они обе: "Светкин новый муж - вообще не пьет. И теперь она в эти бокалы из цветного стекла, такие, знаешь, изящные, утонченные, разливает соки и минералку, даже смешно. Вот как жизнь иногда резко меняется." И обеим весело, а точке страшно, как будто смеются две цикады человеческого роста. "Счастье в женском исполнении - это когда все мысли заняты им, но принадлежат тебе", - испуганно нашептывает точка неведомо откуда свалившееся на нее изречение. Алина уже дома, собирает вещи, завтра из офиса сразу в аэропорт.

Вот компания, четверо, заходят в кафе, устраиваются удобно, сидят полчаса, час, беседуют. О работе, о знакомых, о семьях. Кто-то рассказывает анекдот. Постепенно они уменьшаются, отдаляются, но по-прежнему различимы, как из самолета - он уже летит, но никак не наберет ту высоту, с которой перестаешь понимать, что творится внизу.

Набрал и улетел.

- Вот как ты предполагаешь, Алиночка, ддолетишь ты или нет? - дразнится точка и сама же откликается: - Долетишь, конечно. Знаешь, у любви какие крылья? Как у птеродактиля. А что ты знаешь о человеке, к которому летишь, расскажи? Какие буквы он в детстве не выговаривал, во что больше всего любил играть? Где родился? Кто его мама и папа? С кем дружил и с кем дрался зимой тысяча девятьсот семьдесят третьего года? К какой одежде он привык, сколько часов в сутки обычно спит, что пьет, что ест каждый день и чего не ест никогда?

Зря, наверное, ввязалась во все это, думает Алина. Сложно все, а дальше еще сложней будет. Подумать только - он на четырнадцать лет старше. И ребенок. И Москву она не любит. И мама. - А скажи, - спрашивает точка, - вот тыы о чем чаще думаешь - о том, что у тебя есть, или о том, чего у тебя нет? И почему опыт никогда не ошибается в жизни предков, а так - очень даже неправ бывает, ты не знаешь случайно, он что - не успевает? Почему несколько известных мне людей принимали важные решения, полагаясь на этот самый опыт, и все они теперь несчастливы?

Но упускать возможности ведь еще хуже, чем ввязываться в сложности, верно? - успокаивает себя Алина, не обращая внимания на точкины рассуждения. Это ведь почти как преступное бездействие, только по отношению к себе самой. Надо бы за такие дела уголовное наказание, чтобы не поддаваться, держать себя в руках. Внутренний процессуальный кодекс. - Правильного выбора не бывает, - чуть потише продолжает точка свои настойчивые откровения. Бывают осуществленные и неосуществленные возможности. С осуществленными сама знаешь как, а неосуществленные всегда колышутся вокруг тебя, как невидимые слабые ветки, - подойдя близко, их можно задеть и почувствовать, но всякий дар редкий, даже бездарность, в избытке лишь невнимательность, каждый человек постоянно, по много раз в день, проваливается в нее, забывает о том, что существует, то есть вы в прямом смысле исчезающие существа, и никакой заповедник не поможет, исчезновение у вас в метаболизме, оно - такая же повседневная часть вашей жизнедеятельности, как еда и сон.

А когда точка спит, ей всякий раз снится, что у нее наконец-то получилось, и Алина ей отвечает: - То, что ты сказала, весьма занимательно. А она ей: - Разве ты без меня этого не знала? - По правде говоря, не думала об этом. - Жаль, в твои годы маловероятно, что впервые услышанная истина успеет стать твоей собственной. - Да, пожалуй что, хотя апостолы тоже были не дети, знаешь ли, - отвечает Алина, и точка расплывается в блаженный лучик.

Алина сидит в троллейбусе и печально смотрит в окно. Троллейбус тормозит, последний светофор перед остановкой около метро в заурядном, некрасивом московском месте - через дорогу два высоких пыльных дома, невразумительная вывеска над входом в кафе "Кристина" (Алина вряд ли способна объяснить себе, в чем невразумительность этой вывески, к тому же ей ужасно хочется спать). Контролер похож на чайник - кажется, его слова вот-вот иссякнут и польется горячий свежезаваренный чай Pickwick Classic, улыбка шире лица и не отдыхает никогда, то есть человек он заметный, чему Алина сейчас весьма рада - все внимание окружающих обращено не на ее безбилетность, а на него.
- Какой прелестный зайчик! Так бы его ии скушал!
- У меня нет мелочи, - устало отвечает Алина.
- А нам и не надо мелочи. Мы не мелочныые, - он смеется, лезет в сумку и не без гордости демонстрирует пачку собранных десяток.
Алина медленно подсчитывает сдачу.
- Ну что, дед, скушал зайчика? - ни с ттого ни с сего интересуется точка, до сих пор помалкивавшая. Наверное, только что проснулась.
Удивительно, но тот ее слышит. Или это просто совпадение.
- Зачем мне зайчиков кушать? Я их люблюю, они меня кормят. Я сразу чувствую, еще до того, как подойду поближе, кто здесь зайчик. От них ведь исходят эманации страха.

 
3

- Тер-р-р-ракт! - сказала тяжелая мокраая ворона, с трудом переместившись на соседнюю ветку. - Терррракт, терррракт! Ну и пусть. Мало ли что она каркает, сыр ей в душу.

Несколько осенних дней. Не подряд. Октябрь, закрытые почему-то сегодня утром продуктовые палатки, белые снаружи, с налипшими лицом вниз на их вертикальные поверхности мокрыми листьями ближайших кленов, тополей и лип. Последние дни месяца, в моде питание по группе крови и широкие шарфы, появился диск Горана Бреговича в mp3. Ничто не мешает дождю - противному, мелкому, частому, холодному, со снегом - проснуться к обеду. Придется выбегать в перерыве, по дороге забыла купить себе поесть, задумавшись, засмотревшись на листья, прилипшие к белым палаткам. Первые дни того же месяца, береза и тополь еще зеленые, опавшие сухие ошметки по утрам примерзают к земле, минус два, ветерок, ясно. В предрассветной темноте бегает маленькая девочка - йоркширский терьер, бантик между ушами. Останавливается, делает круглые глаза - такие круглые, что дыхание перехватывает, и без того не очень ровное, но об этом я пока не знаю - еще шесть утра, а вставать в семь; о зверьках также лучше говорить, пока они спят, а не когда уже бегают, потому что будет трудно уследить, начнутся пропуски в описаниях, которые подолгу безуспешно пробуешь потом восстановить, хотя рано или поздно, конечно, становится все равно.

Октябрь шоколада, октябрь четверга (иногда вместо "октябрь" хочется почему-то сказать "четверг", и наоборот), октябрь политических праздников, октябрь Йенса Грендаля и Джона Гарднера, октябрь перехода с Октябрьской-кольцевой на Октябрьскую-радиальную, где сидит в эскалаторной будке рыжая сумасшедшая и разговаривает сама с собой в микрофон, кто бывает там - наверняка знает, о ком я.

Открытка с картиной Гвен Джон, унесенная с выставки английских акварелистов в прошлом году, портрет одной ее знакомой, если долго смотреть… нет, не буду сегодня ею, в любом случае в процессе утренней утрамбовки в метро придется стремительно перевоплощаться. К пальто прилепился волос - седой, длинный, возможно, от проталкивающейся рядом женщины, или мой собственный через сколько-то лет, или кого-то уже мертвого - забрел не в тот год, перепутал, а все из-за того, что накануне мало спал. Да и вообще, сколько можно, по десять минут быть одной личностью, второй, третьей, надоело уже. Бывшая владелица того седого волоса, если бы она была сейчас мною, - как бы объяснила своему внуку, которого везет в школу, что утром она ему бабушка, а вечером не вполне?

Мужчина средних лет, широкая спина под черной курткой, в вагоне он ближе всех к дверям. Остановка, многие выходят. И вот они сталкиваются каждый с каждым, а он стоит, где стоял, и ни с места, происходящее вокруг воспринимая как временные неудобства. Одна женщина не выдерживает и, пробираясь к выходу, возмущается, не глядя на него:
- Ну дайте же выйти!
- Не дам, - отвечает он просто и серьеззно. И стоит по-прежнему, где стоял, как столпник в толпе нечестивых, продолжает отпихиваться.

Какой цветок подарить этому, этой, тем? Нет таких цветов. Город, единство непохожих.

А до того был сентябрь, тени бульварных деревьев, подобравшиеся и почерневшие в фонарных отсветах. Двадцатые числа, половина девятого вечера, моросит почти незаметно, если гулять недолго. Плюс одиннадцать, первый холодный уикэнд после затянувшегося лета.

Две женщины стоят обнявшись, одна молодая, другая пожилая. Младшая положила голову на плечо старшей, я разглядела ее огорченное лицо, и все. Многое ли можно увидеть с встречного эскалатора?

Дальше, вниз, к станциям глубокого залегания. Август, июль.

Две соседние, будто прислонившиеся друг к дружке, четырнадцатиэтажные башенки из желто-бурого кирпича, окруженные каштанами, лет двадцать назад - лучшие дома в окрестностях, гордость микрорайона. Со стороны проспекта пристроилась теле-аудио-видео-бытовая техника, в начале восьмидесятых тут была вывеска "Хачапури по-аджарски", о чем помнят, понятно, только местные, ну и отдельные точки в головах у прочих. На углу - ущербное (не могу объяснить, в чем его ущербность) кафе "Кристина" с готической вывеской, я посетила его лишь однажды, встреча с одноклассниками. Эту Кристину я вижу старушкой из Восточной Германии с глазами немолодого Вертера, в том состоянии, которое врачи называют общей слабостью, а Андрей Платонов возвысил до общей слабосильности, вдобавок артрит - ни застрелиться, ни повеситься. Итак, жара, запустение, тоска, убожество, какая-то непреходящая полуневменяемость. Прежде чем сделать что-то или просто подумать, приходится встряхиваться, и не могу спросить вслед за другим, трепетно любимым писателем "куда Ты меня завел?", не могу спросить, поскольку повязки на глазах по пути сюда что-то не припомню. Когда температура снаружи сравняется с температурой под одеждой, начнется внутренний июльский Октоберфест, а пока все только предпраздничные приготовления.

…Июнь, май.

Тепло, пух с тополей покамест не летит куда попало, насекомые не досаждают, полмесяца каникулы, полно одуванчиков, желтый цвет бодрит, в общем, время года, приятное во всех отношениях, даже последнее место работы - и то нашлось в мае. Можно начать выращивать на балконе одуванчики или назначить необязательную встречу всем, кто желает выговориться об этих и других предметах, а если я по какой-либо причине прийти не смогу, поболтайте без меня, в крайнем случае просто погуляйте, да и зачем мне это вам объяснять, и так понятно.

Договорившись встретиться часа через полтора... Радиоголоса, записанные без участия журналистов, реальные шоу по телевизору, правдивые истории в прошлогодних журналах - и оттеняющая всю эту роскошь конспиративная дырка в голове, скрытность в отношении фактов и, что особенно приятно, вымысла. У каждой подлинно правдивой истории есть свой тупик, свое депо, но в тех нехитрых байках, которые правду повсеместно заменяют, этот тупик всегда пропущен - то ли от нечуткости, по недосмотру, то ли ради улучшения потребительских свойств и товарного вида, либо чье-то понимание серьезности того требует - как говорил один мой приятель, "назвался гвоздем - полезай в стену", или от напряжения, - результат один. Натыкаясь по ходу того или иного повествования на этот прохлопанный тупик, подчас не можешь себя заставить считать спицы колеса событий дальше, подглядывать за жизнью после жизни.

Итак, договорившись встретиться часа через полтора, ни за что не скажу, где и с кем, быстро переоделась, секунд тридцать, как коза, вертелась и прыгала перед зеркалом, и вышла в начале седьмого. Вечер был теплым, облака казались неподвижными - редкие, следовательно, подобно мыслям, далекие и друг от друга, и оттуда, откуда возникли и вокруг чего плавали. Через три минуты спустилась в метро. На линии, о которой речь, исходящей из районов массовой застройки, людей много всегда, и даже в этот выходной майский ранний вечер свободных мест в вагоне оставалось мало. На скамейках, оказавшихся ближе ко мне, их было всего два, да и те неполноценной ширины. Напротив от входа сидели не шесть человек, а пять, но один из них перевозил куда-то громоздкий музыкальный инструмент, на другой лавочке - пять взрослых и один ребенок. Места и там, и там оставалось примерно на полчеловека. Я выбрала все же первую скамейку, успешно протиснулась, повернула на коленях рюкзак. В рюкзаке была пара роликовых коньков вместе с защитными приспособлениями для кистей рук, а также кошелек, документы и плохая книжка, ну а в плохой книжке было все, чтобы развлечь и отпустить с миром.

Взгляд мой, остановившись на противоположной скамейке, привычно проследовал слева направо. Крайним слева был массивный высокий мужчина лет тридцати в сером костюме с абсолютно каменным лицом - если говорить о выражении, потому что по цвету оно было скорее не каменным, а глиняным. Между его коленями на полу притулился обширный светлый полимерпакет. Разглядывая этого человека, я думала о том, что запросто можно жить в городе, как в деревне, нисколько не смущаясь, знать дорогу только из дома на работу и чуть менее определенно - обратно, бывать в местах заранее известных развлечений по праздникам и иногда в выходные, общаться изо дня в день с одними и теми же людьми - вероятно, многие здесь примерно так и живут. И про себя я назвала этого человека Деревенским.

Не могу сказать, почему именно такие мысли возникли у меня при взгляде на него, это все равно что задаваться вопросом, почему люди кажутся тем, чем они кажутся. В подобных ситуациях размышления бывают зачастую удивительно праздными, и к чему их подробно разбирать - чувствуешь себя живым, и все. Однажды я вот так же спокойно ехала в метро, а напротив сидел черный, в смысле - негр, и мне вдруг отчего-то навязчиво захотелось, чтобы в мире совсем не стало белых. Или вот, вспомнила еще - очень давно, также в метро, я наблюдала, как немолодой мужчина с очень серьезным выражением лица сосредоточенно пытался приладить маленькую светлую лакированную босоножку размером примерно в половину его ладони на ножку своей внучке или дочке. Я сидела рядом и запомнила процесс в деталях, вплоть до веселого оранжево-розового цвета колготок этой малышки. У него долго ничего не получалось, и все мое внимание было приковано к маленькой лапке - справится он или нет, ни о чем другом я просто не могла в тот момент думать, и другие пассажиры, я заметила, внимательно следили за тем же самым, и даже некоторые из тех, кто читал, отвлеклись каждый от своего ради этой незамысловатой интриги.

Рядом с мужчиной в сером, Деревенским, находился как раз тот узкий промежуток, которому я предпочла свое нынешнее посадочное место, а правее сидела девушка лет двадцати, ее отрешенное лицо вяло жевало жвачку. Узкие брюки кирпично-красного цвета с блестящими волнистыми узорами, свитер цвета ржавчины, белая куртка и светлая сумка из плащевой ткани, черные туфельки, короткая стрижка, тонкие волосы неопределенного оттенка. Предполагать о ее жизни мне ничего не хотелось, и я ограничилась тем, что выдала ей на эту поездку, как билетик в один конец, имя Некто Она. Возможно, если бы эта девушка имела привычку иногда средь бела дня вешать себе на шею таблички или прикалывать значки с надписями вроде "я из хорошей семьи, мой дед двадцать лет висит на доске почета лучшим человеком района" или "предпочитаю соленый попкорн сладкому", то это что-то изменило бы в моем отношении к ней, а так на девушку неловко было лишний раз взглянуть, будто бы такой взгляд, ввиду его полной безосновательности, к чему-то обязывал.

Далее сидели две подружки лет четырнадцати, обе невысокого роста, коротко стриженые. Возможно, Некто Она и Деревенский не казались бы столь невозмутимыми и статичными, если бы не подвижность этих двух девчонок. Одна была полненькая брюнетка, вторая - худосочная блондинка, и все эти приметы в совокупности, а также и то, что на скамейке они сидели посередине, помещали именно их в центр всякого заинтересованного внимания. Треп их, конечно, в шуме метро слышен не был, даже на остановках я не сумела разобрать ни слова. Черненькая в основном говорила, а беленькая почти все время смеялась - так они и общались. Черненькая захихикала лишь однажды, да и то как-то неприятно. У нее были пухлые щеки, на лице явный перебор косметики, узкий лоб и очень маленькое расстояние между глазами, вообще нижняя часть лица весьма преобладала - впечатление усугублялось стрижкой каре. Что касается прикида, на ней были черная водолазка и очень короткая черная юбка, тонкие колготки кофейного цвета обтягивали ее толстые, похожие на младенческие, ножки и заканчивались босоножками с острыми носками, под цвет крошечной прямоугольной черной сумочке. При всей обтекаемости, даже, я бы сказала, овальности ее облика, в ней, казалось, было что-то мешающее, лишнее - у меня, помню, возникло похожее мгновенное ощущение, когда однажды я выловила за столом из полной банки маслин одну с необорванной веточкой. Если уж давать имена - то всем, решила я и обозвала черненькую Хаврошей.

На ее подруге были белые полотняные брючки, черные в белый горошек парусиновые туфли, белый свитер крупной вязки и синяя джинсовая курточка поверх, которая ей была, очевидно, тесна, несмотря на астеническое телосложение. На коленях у нее лежала сумочка такого же размера и той же формы, что и у Хавроши, только белая. Ей я дала имя "Девочка-тинэйджер", именно так, а не "девочка-подросток", например, - она словно сошла с обложки или вывалилась от избытка энергии из разворота одного из тех многочисленных журналов, которые серьезные взрослые люди регулярно делают для кого-то похожего на нее, и чего для них только не сделаешь, цветы жизни, в мае полно одуванчиков, а в июле они тоже где-то есть, но не видно ни одного.

Замыкали скамейку Красная Шапочка и ее Бабушка, точнее, если придерживаться заданной последовательности слева направо, то наоборот, сначала Бабушка - благообразная старушка с желто-седыми волосами в серой куртке, застегнутой на все пуговицы, непонятных каких-то брюках и тапочках придерживала на коленях большую черную сумку с надписью белыми буквами "Agatha Girls", а Красная Шапочка рядом с нею была девочкой лет десяти, худенькой, но круглолицей, одежда - светло-желтый свитерок, синяя курточка на молнии и темно-синие спортивные штаны, на ногах кеды, на голове красная кепка с воспетой Пелевиным белой эмблемой Nike и очень длинным козырьком, затенявшим лицо, - тем не менее я случайно обратила внимание на то, что у нее единственной на всей скамейке были карие глаза. В руках Красная Шапочка держала увядшую ветку лиловой сирени и закрытую поллитровую бутылку газированной воды "Аква Минерале".

Ни одна из упомянутых шести пар глаз ничего не читала, хотя обычно в метро каждый второй держит перед собой книжку, газету или журнал, открытый на сканворде, да и у меня не было с собой ничего, кроме упомянутой плохой книжки, которую я к тому времени уже осилила, а читать ее во второй раз было бы самонаказанием, несоизмеримым ни с какими грехами. Зато читал что-то детективное мой непосредственный сосед, молодой южанин в черной кожаной куртке.

На третьей остановке вошла в вагон и втиснулась седьмым номером на отвергнутое мною место на той же скамейке женщина средних лет в спортивном костюме Adidas и пожилых пыльных кроссовках. Так ей и пришлось сидеть на краешке, обнимая черный пакет с рекламой сигарилл Dannemann. Мне стало интересно, какие у нее дома детские, выпускные, свадебные фотографии, рассматривает она их иногда или же потеряла. У нее были крашеные рыжие волосы, и я назвала ее, соответственно, просто Рыжая.

На четвертой остановке Деревенский резко поднялся и вышел, а на его место села вошедшая тогда же высокая полная блондинка с книжкой, похожей на любовный роман. Непонятно, как она ее читала, - поверх темных очков растрепанные пряди волос лезли ей в глаза, свешиваясь почти до подбородка. Позже я разглядела, что читала она не роман, а книжку "Дыхательная гимнастика Стрельниковой", и дала этой женщине имя Дыхательная, которое вообще-то больше похоже на фамилию.

Еще несколько раз оглядев всех обитателей скамейки (на пятой остановке никто из них не вышел), я вдруг заметила, что штаны Красной Шапочки по крайней мере в трех-четырех местах испачканы не то побелкой, не то пылью, пятна формой напоминали пропеллер или знак "Осторожно, радиация", как будто в нескольких местах приложили миниатюрный пыльный вентилятор. Помню, я испытала в то мгновение симпатию к Красной Шапочке, а в целом, насколько я могу вспомнить свои чувства к людям на той скамейке, они были неопределенными, смешанными и динамичными, и если бы меня в тот момент спросили, нравятся мне эти люди или нет, я не знала бы, что ответить - это все равно как если бы мне поручили каждый вечер одновременно готовить две новостные программы - "Хорошие новости" и "Плохие новости", на свое усмотрение распределяя поступающую со всех сторон информацию, - а как быть, если я знаю, допустим, что сидеть нога на ногу вредно, но все равно сижу обычно именно так? Благополучная такая была скамейка, все вели себя прилично, на пол не плевали и не сморкались, друг дружку ногами и локтями не пихали. Люди ведь как монеты: решка у кого-то светится на единичку, а у кого-то на все пятьдесят, а вот орел (или не орел, а какой-нибудь более земной зверек, котенок) у всех одинаковый, и чтобы отдохнуть, необязательно читать плохие книжки, достаточно представить себя монеткой подходящего к случаю достоинства и лечь решкой вниз.

На шестой остановке мне пора было выходить, а с противоположной скамейки встали только Красная Шапочка и ее Бабушка, остальные, ясное дело, поехали дальше. Уже у дверей я отметила боковым зрением, что Девочка-тинэйджер смотрит на меня и смеется, она всю дорогу смеялась, но не в мою сторону, и если бы я тогда обернулась и ответила ей взглядом типа "в чем дело?", то, возможно, у этого рассказа было бы продолжение, которого у него нет.

2002

Copyright © 2002 Ольга Зондберг