Рембетика с падением в снег
Йоргос Даларас поет песню Манолиса Фамелоса про цветок, у которого нет в почве корней. Звуки музыки - левантийско-балканские смертные, каждый одним глазом плачет, другим ищет повод к неистовству. Язык уже практически родной: все понимаешь, только перевести не можешь. Цветок в этом языке очень красивое слово, весь из «л» и «у». Английские подстрочники дразнят антиглобалистов всея земли. I was lost from the start, So I might as well lose again. Слушаешь, время проходит, так (тик).
* * *
Потерявшись в самом начале, лежать в воздухе между двумя деревьями, слегка отягощая их основания, как на руках у кого-то, кто не пришелся ни отцом, ни матерью, не занимая места, не умея расти, как некто, кто уже ходит, но еще не бегает, кто спорит о том, мужская слеза или женская выглядит естественней, кто видит живых мертвыми и не знает об этом. Как песня про цветок, среди звуков которой вода просачивается сквозь землю к корням, отчего деревья нежно царапают друг друга ветками, и хор молодых побегов сопутствует им: «Такая жизнь, другой не будет».
* * *
Потерявшись в самом начале (тогда же пропали: черное короткое бархатное пальто, армейский китель, зимняя рубашка, пуховая куртка, широкие брюки с накладными карманами для хранения тепла, сапоги с круглыми носками, жилет прорезиненный на липучках, пояс-шнурок меховой, юбка длинная с асимметричным подолом, шапка-ушанка из плюша, верблюжий меланжевый свитер, другие вещи, они отвлекают), потерявшись в самом начале, лежать в воздухе между двумя деревьями, а дальше, не притрагиваясь к теням пропавших вещей, взять на руки ту, что лежит в воздухе между двумя деревьями, и быстро к согретой воде. Не надо меня никуда нести, бормочет она во сне, мне совсем не холодно, и ветки надо мной так хорошо скрипят, оставьте меня здесь, впрочем, как хотите. По погружении долго молчит, потом начинает удивленно плакать и разговаривать несколькими голосами, иногда одновременно.
- Как же мы не любим мыться (это первый голос, он сразу заглушает и плач, и плеск воды, и, тем более, звук царапающихся веток).
- Так, сейчас будет самое неинтересное, прошу дальше не продолжать.
- И не только мыться, я еще есть не люблю, спать не люблю, гулять, играть, думать, не заболела ли? Остаются чистые полотенца, звуки веток и те, с кем бесполезно спорить, да и они надоели.
- Странно, ведь все начиналось так просто, а теперь вот что получилось…
- А если ты помнишь, какая вещь где находится, это называется «порядок» или так, хорошая память?
- А свобода - это вменяемость?
- Gary don’t soap my hair!*
Неподалеку новые дома, выпрошенные дети.
* * *
Потерявшись в самом начале, загадать желание, забытое или медлительное еще с первого дня рождения. По исполнении - второе, третье. Но все санта-клаусы и золотые рыбки так терпеливы, так терпеливы. Они желают знать, что же будет после, когда ничего от них не, как заглянут им в глаза и что тогда. Ладно, (когда желания прошедшего времени исчерпаны), - а теперь мне нужно посадить дерево. Не ясень и не осину, а непременно плодоносящее дерево в южных краях, немедленно. И через мгновение, уже на обратном пути, читать в дорожном журнале «Весь мир» о том, например, что лондонские королевские вороны на обед предпочитают падаль, но по долгу службы им приходится довольствоваться парной говяжьей вырезкой, и тут же вспоминать: цветы растут без корней в земле, без следов в воздухе, ветки царапаются в пору цветения, а плоды сами не падают, они мягкие, покрыты сладкой пылью, издают чудесные звуки и предпочитают нектар и амврозию пропитанной ядом крови врага**. А что же дальше? - тут как тут наседают санта-клаусы и золотые рыбки. - Сами знаете. Дальше - приезжать, растет, тепло, цветам «живите как звучите». - Нет, с нами-то, с нами-то что дальше? - А с вами ничего. Потерпите. Еще поговорим. Нет-нет, о жизни не будем. Жизни пора отдохнуть, она устала и плачет как ребенок, поймавший на ресницу мыльный пузырь.
* * *
Звуки музыки - левантийско-балканские смертные, desperados. Одним глазом плачут, другим ищут повод к неистовству, а когда находят, глаза меняются местами.
- Я буду плести веревку из мягких тонких нитей на берегу моря (это говорит левый глаз правому).
- А я спрячусь в воде и стану гнать волну, и тогда твоя веревка упадет в море и размокнет.
- А я, хоть и вижу тебя редко, вчера всю ночь во сне, и весь сон мы вместе проплакали. Даже когда я проснулся, мой зрачок еще сохранял форму капли.
- А я хочу, чтобы ты меня любил, а еще я хочу, чтобы тебя не было.
- А я превращусь в зверя, буду приходить к тебе, как сирота, царапаться и кусаться.
- А я объясню тебе, что царапаться и кусаться нехорошо.
- А я из всего твоего объяснения запомню два слова: царапаться, кусаться.
Глаза перемигиваются, плачут, смеются, просыпаются, засыпают, меняются местами.
- А я превращусь в человека, буду работать.
- А что такое «работать»?
- Работать - это обменивать время и силы на что-то такое, что впоследствии можно обменять на возможность распорядиться временем и силами как-то иначе.
- А если их останется совсем мало?
- Ну так что же, что мало, выбросить-то жалко.
- Понял. Я тоже буду работать. Будем работать вместе. Я буду плохо работать. К тебе каждый вечер начнут приходить и рассказывать, что я опять натворил. Это ведь так легко - рассказать о ком-то, перечисляя то, что он сделал, и скрывая все, что хочется сделать для него.
- Ты будешь очень плохо работать. Твои движения будут похожи на развязавшиеся шнурки, твои глаза не пожелают видеть, на что смотрят, станут как две дырочки, которые этими расслабленными шнурками кое-как соединены. Вокруг тебя будут собираться предметы, не вовлеченные в обстоятельства, и когда их соберется много, тебя выгонят с работы и мы устроим праздник.
- Да, проснемся рано, выйдем на улицу, будем двигаться по непредвидимому из-за темноты, как дно зрачка, утреннему городу, ты будешь заходить во все открытые двери и говорить мне: постой здесь, посиди здесь, подожди здесь, я сейчас.
- А ты будешь лепить из сухого снега памятник свободному времени, рассыпающиеся стрелки без часов, и забрасывать их на деревья. И благодаря освобожденному времени у нас будет четыре лишних времени года: лесень, ома, зисна, вето.
- А дальше ты упадешь в сугроб, посмотришь сквозь снег в землю и скажешь: все, я больше ни во что не играю, оставь меня, подожди здесь. И уснешь.
- А ты напишешь рядом черным по белому: «Меня зовут смерть. Недавно я отдыхала в теплых краях, а сегодня утром приехала в этот город и приступила к своим обязанностям. Забрала двоих. У второго на щеке сидел белый мотылек».
- А ты из сугроба возразишь, что только в теплых краях, может быть, остались еще такие существа, у которых после смерти еще лет на десять об этой смерти разговоров, а живущие здесь не таковы, и не станешь больше ничего говорить.
- А ты дождешься автобуса, и кто-то в нем произнесет настойчиво несколько раз, когда ты войдешь: «Это не штраф, а доплата за одноместное размещение».
- А ты ответишь: какое несчастье, и тогда все испугаются и выпрыгнут на ходу, потому что если несчастье когда и успокаивалось пеплом на головах и вырванными волосами, то никто не помнит, почему и как, а теперь оно, несчастье, рвет воздух и все, что в нем некрепко держится, на мелкие клочки невосстановимого, а несчастный человек - известно, в каком мире живем - всегда готов умереть быстро и не один. Несчастье в опасной атмосфере - простая формальность.
* * *
В самом начале, теряя координаты жизни. Пряча их мимо карманов зимних одежд, от одного вида которых бросает в жар. Белые хлопья незначительного. Левантийско-балканские звуки. Нестрашный сон бывает реже, чем смерть. Язык оригинала. У слов есть такая непереводимая игра: они по обязанности позволяют себя понимать, зарабатывают на эту, на самую. I was lost from the start. В самом начале я потерялся в сердце воздуха и могу вернуться. So I might as well lose again.
* * *
В декабре, когда Салоники и Стамбул засыпало глубоким защитным снегом, утром в другом (третьем) городе, в стеклянном молочнокислом теремке с выходом под землю, к древесным корням, женщина в синей форменной шапочке, не отрываясь от кассовой машины, обратилась к другой (или какой?) женщине, тоже полупроснувшейся и растерянной, но без синей форменной шапочки:
- Ну, как вчера прошел праздник у твоей дочки?
- Очень хорошо. Она даже с мальчиком танцевала.
- Да что ты, правда? Не может быть…
* * *
И песня заканчивается.
2002
Copyright © 2002 Ольга Зондберг