Отрывной календарь навсегда

     О такой плитке многие могут только мечтать, сказала бабушка, убив несвежим номером “Известий” наглую донельзя сентябрьскую осу. Наклонилась, подняла, выбросила и сказала. Само собой запомнилось, в каком году это было. В нем она оставила выпускной класс, так и не притронулась к выбору области ближайших занятий и спала с полуночи до последнего, то есть до неизбежного столкновения сознания с самыми громкими из утренних радиосигналов. Завтрак ей готовила бабушка, а плитка на стене, совсем новая, почти не уступала в свежести аппетитной убоине-88, без сопротивления ложившейся каждый день на светлую смешанную основу из масла и хлеба. Единственное место, где плитки не было и нет сегодня, занимал легкий календарь, двадцать пять на сорок, двенадцать пейзажей горизонтально вытянутой (на карте в соседней комнате) страны. Она помнит, как специально вышла однажды к завтраку с линейкой и измерила этот календарь, чтобы раз и навсегда лишиться повода останавливать на нем взгляд. Понятно почему - подолгу смотреть на предметы, резко выделяющиеся из своей среды, вредно - это первый признак потребности отбиваться всеми ногами от окружающего мира. Стена кухни (только та, к которой придвинуты буфет и стол) по-прежнему выложена глазурованной керамической плиткой благородного цвета беж, и только одному квадрату многострадальной ее поверхности, примерно пятьдесят на пятьдесят, как и тогда, позволено дышать сквозь краску и пыль непосредственно воздухом. Фотографии и картинки, будто одиннадцать прошедших лет разорвали календарь на части и подменили его содержимое, приклеены скотчем к этому квадрату, цвет которого оставляет стойкое впечатление поблекшего постоянства и тем самым формирует довольно оригинальный фон. Сегодня в мойке лежит небьющаяся чашка, рядышком из того же теста слепленное блюдце, две чайные ложечки и заметно тупой нож, испачканный сливочным маслом по всей длине лезвия. Стол, две ее руки, снова стена. В центре лишенного плитки квадрата (он кажется вдавленным в то, чего избежал), чуть не касаясь нижней его грани, висит журнальная черно-белая репродукция “Данаи”. Вокруг нее полукольцом три фотокарточки - частично пересекающиеся группы молодых человеческих фигур в лесу, в городе, в жилище. Справа внизу - единственная цветная фотография, она же единственная без лиц, облезлая стена дома, вдоль-поперек разрисованная в абстрактной манере. С самого верхнего снимка (никто не верит, что это не монтаж) смотрит восточная девушка в соответствующем наряде, разве что без чадры. Она сидит на низенькой тумбочке и заводит часы-будильник, а рядом, на диване, возлежит неизвестно кто, эта часть изображения совсем размыта, ни пол, ни возраст, ни тем более индивидуальные черты неразличимы. Внизу надпись, то есть подпись: “Тысяча и одна минута, мой повелитель”. Каллиграфический шрифт. Вот и сегодня тоже, сейчас, она посмотрелась в эту фотографию и вслух прочла: “Тысяча и одна минута, мой повелитель”, и сделала ладошки домиком, никто не видит. Ни ее, ни бабушку, ни наглую сентябрьскую осу, поделом оглушенную ударной мощью “Известий” и очень последовательно раздавленную старой, стопроцентно варикозной ногой. Стоптанная подошва тапка была такой ветхой, что местами оса могла бы и ужалить, если бы не была контужена. Фотографии, стол, две руки, рядом почти пустая бутылка низкоминерализованной воды “Камо грядеши” без газа, вода перед употреблением долго и без необходимости кипела в чайнике на газовой плите, для равновесия, должно быть. Сегодня ее рука никак не может одолеть и застегнуть на другой руке часы. Звук льющейся из-под крана воды, за ним скоро последует звук захлопываемой двери. Две пары сандалий со вчерашнего вечера так и стоят в прихожей через одну: красная-белая-красная-белая, к тому же обе носками врозь, для развлечения ей захотелось расставить их именно так. Неоконченное воспоминание о плитке всеобщей мечты виснет на ней у выхода, как траектория падения полудохлой осы, обреченной сдохнуть окончательно, повисла тогда и развеялась через пару минут, как ее насекомый запах выстроился тогда на неуловимо малый срок вдоль той траектории и тут же отклонился от нее во все стороны, равномерно распределился, перестал восприниматься как нечто отдельное, как запах, как нечто отдельное. Сегодня она вышла из дому, забыв надеть через голову мягкий шумовой фильтр. Лучше никогда не снимать его с себя, но если уже случилось такое, то теперь надо особенно следить за собой и с утра непременно носить под одеждой эту обязательную, незаменимую вещь, это концентрированное облако всех своих, пускай бывших, каких угодно. Без фильтра ей придется весь день слушать монотонный и несглаженный метаболический шум собственного тела, его неугомонные сказки о себе. Она уже не раз наблюдала, как те или иные знакомые, подолгу находясь в состоянии “некому-напомнить-береги-себя”, пренебрегали этой необходимой им защитой, и привыкая к внутреннему пению сирен, постепенно переставали слышать все остальные звуки. Возрастные ухудшения памяти и слуха были ни при чем. Тот, кто вынужден иметь на обед куски с чужого стола, ест вроде бы все то же самое, что и его благодетели, но не может, в отличие от них, запомнить вкус трапезы как целого, одни ломтики неприкаянные осыпаются то там, то здесь, один метаболический шум восходит поспешными волнами, предсказуемо реагируя на каждый поглощенный фрагмент. Неподвижная зеленая лапа светофора, асфальт, избирательно липкий вар. Картонные коробки у ларьков, делающие вспомнить, как говорят иностранцы, дальнюю дорогу и склонность к перемене мест под музыку. Внимание на ноги. Сходя в метро, они трутся о ступеньки, помогают друг дружке отлепить листик или соломинку, а вот липкое и черное почти не оттирается. Бомжик сидит, мир дому его несуществующему. Ехать сегодня долго, она едет стоя, смотрит вниз на руки ближайшего из сидящих, пальцы этих рук складываются и распрямляются, колени под крупной спортивной сумкой шевелятся как ржавые ножницы, сейчас он достанет газету, нет, не газету. На первой же остановке рядом с ним освободилось место, редкий случай. Он уже извлек и читает книгу “Танковые операции” из серии “Мир в войнах”, соседка справа держит близко к глазам разворот “Семи дней” и отчего-то плачет. Мы самая читающая, самая слепнущая с годами страна в мире, нам более других есть от чего закрываться истонченными скрижалями. Сегодня над столом она пыталась застегнуть на руке часы, но левое и правое плохо себя вели, ссорились как взрослые, были друг другу совсем чужие. Не год уходящих больших чисел, а всего лишь две девятки, повернутые в одну сторону, не чета восьмеркам, две нечетные половины браслетки, несходящиеся начало и конец гибкого фильма. Если застежки за тридцать секунд не успеют чудом сойтись, загадала она, дальше уже никаких нулей не будет и никаких четырехзначных номерных знаков лет, никаких порядковых числительных, всякий счет распадется на отдельные цифры. Тысяча и одна минута, мой повелитель. Тысяча и одна минута. Сутки за вычетом сна. В результате состоявшегося утреннего несхождения теперь примерно посредине между ее запястьем и локтевым сгибом, в окружении загара средней тяжести, заметна светлая полоска. И если в восемьдесят восьмом году она могла, когда не очень стеснялась, подойти к человеку, читающему в метро, и поговорить о предмете его чтения, то сейчас нет, она ничего не понимает в танковых операциях, кроме того, что танк - это бабочка на гусеничном ходу, слишком маленькая даже для первого слова разговора. Те фрагменты, из которых сегодня состоит большинство вещей, побежали и разгоняются, и чем дальше, тем спортивнее их интересы. Даная была облита крепким раствором (именование последнего словом “кислота” в год восьмерок еще не вызывало сторонних ассоциаций), и даже она бежит, даже ее история дробится, сначала запоминается как “картина, облитая кислотой” и лишь затем становится событием по кличке “беспримерный акт вандализма”. Раньше ее раздражала лишь пустота между испорченной картиной и историей порчи картины, а теперь, когда она нашла точку по имени “картина, облитая кислотой”, ее сразу же начинает беспокоить новый пробел, как будто вместо одной точки должны были появиться две, четыре и так далее. Она пытается нащупывать контур одновременно по обе стороны, но точки-узлы не так-то просто расставить, они развязываются, едва возникнув. Фрагменты бегут, скорость каждого в пределе достигает его присутствия во всех остановках пути, ни одно расстояние не измеряется ни в каких единицах, кроме количества промежуточных точек опоры. Фрагменты разгоняются, они изо всех сил хотят отталкиваться от своих благоприобретенных точек и перепрыгивать дальше. Что-то заставляет ее специально ловить разгоняющиеся фрагменты по всему городу. Ее шаги неодинаковы. Одна нога стучит об асфальт различимо громче другой. Навстречу криво проехала на трехколесном велосипеде девочка, короткие светлые волосы тихонько себе вьются, похожа на одуванчик без листьев. Каждый человек направляется к метро по-своему, не как Данте и не как Орфей, вот она, например, на время забывает, куда и зачем идет. Того, кто спускается в метро в последний раз, чувствуешь сразу. От него пахнет только что сбежавшим и еще не успевшим подгореть молоком. Это неправда, молоко задолго до побега горит и разлагается. С молоком вообще не все так просто в этом мире. Она часто замечала, что если люди за едой начинали ссориться в присутствии молока, последнее испускало предупреждающие тревожные запахи. Вчерашние (утренние или вечерние?) попутчики долго, остановки три, болтали о Германии. Вот, мол, Германия, разрушенная была страна в сорок шестом, а какой порядок навели, не то что мы. - Да ты что, да у нас страна-то какая большая, ты погляди (непонятно, куда надо было поглядеть в вагоне метро) - видишь, как у нас много всего? Заебись. Какой тут может быть порядок? Зато мы у них войну выиграли. - Ну и что с того? - А все равно что. - Ты хочешь сказать, у одних талант войну выигрывать, а у других порядок наводить? - Ага. Каждому свое. - Нам сейчас выходить. Приехали. И все. Вар, пек и деготь сами хватают за ноги тех, кто помельче и у кого косточки легче, за ноги, за острые, высокие и не очень каблуки, за пятки, за щиколотки, блестит на солнце, хватает людей и отдает им взамен свой черный жаркий блеск. Девочка-одуванчик врассыпную падает с велосипеда, и как она умудрилась с трехколесного, возможно ли, что как перед войной чаще рождаются мальчики, так и на пороге глобального перенаселения планеты девочки плохо держатся за свои игрушки и за свои жизни, падают на ровных местах? Если оно действительно наступит, то на женщин оно наступит раньше, в источниках есть прямые на то намеки. Из-за их невыгодного географического положения, в первую очередь. Не сможет она оторвать расплавленный асфальт от подошв своих, и останется там, где остановилась, под анафемский вокал группы “Эра”, ибо не познали пути ее ни инженеры, ни укладчики дорог. Почему одуванчик без зелени упал? Никому до сравнительной живучести мальчиков и девочек покамест дела нет, слава тебе господи, все хотят и тех, и других, и бомжика возле картонных коробок пнуть ногой. Она опять не успела, но в следующий раз обязательно, обязательно, тысяча и одна минута, мой повелитель. Вода “Камо грядеши” льется куда-то определенно не туда, то ли вверх, то ли просто мимо цели, обои затягиваются краеугольной керамикой, шемаханская царица с фотографии отмеривает последний умоляющий взгляд, тысяча и одна минута, мой повелитель, а тысяча и одна минута тем временем конвертируется в четырехзначную одномерную цифру, последовательность немых сцен. Даная - умру никому не скажу что делает, когда начинается сезон нетовых золотых дождей, никому не скажу, потому что не знаю, и никто не узнает, если только Даная сама не проговорится, а она бессмертна и поэтому точно проговорится, у них все тайное становится явным, они очень давно условились об этом, но это не сейчас, пока никому из смертных нельзя, у нас тайное и явное перемешаны, не чисты и не способны на взаимные переходы, на кристаллизации без существенных потерь. Говорящий трехколесный велосипед, универсальная единица игрушечной техники, последнее ее слово, равно пригодный для возделывания одуванчиков без зелени и сложных танковых операций, умеющий говорить, шепчет: вставай и поехали дальше, и вот вместо девочки-одуванчика она сама подходит спиной к колонне, прислоняется, ждет еще немного и бессистемно сползает вниз, игнорируя линии текстуры мрамора, встречая свой последний подземный рассвет. Смолистое вещество на подошвах и стоптанные каблуки откидываются навстречу всем, ей ничего уже не удается скрыть, кроме объяснений. Что говорите? Да, можно было. Можно было подождать до зимы, встретить новое летосчисление, что же это она так, в самом деле, можно было бы с октября по апрель, каждое утро, выходить на улицу и отмечать про себя или даже вслух, какая сегодня (мерзкая) погода. И улыбаться (мерзкой) погоде. И каждый вечер на одном и том же плохо освещенном участке движения ускорять шаги, чтобы никто не убил. Девушка, вам что, плохо? Слышите? Вам очень плохо? Вам насквозь плохо? Она хочет ответить, что нет, нет, но произносится то, что в прежние времена само собой отвечалось на улицах по поводу вероисповедания: “Смотря кто спрашивает”. Часы прыгают по всей длине руки, оставляя везде светлые полоски, теперь они имитируют окраску кожи первозверей, скрытую под покровом шерсти, дальше пойдут поперечнополосатый хвощ и камень агат. Закрывает книгу сказок и кладет ее себе на колени лицевой стороной обложки вниз шемаханская шахерезада, прячет от любопытных в сумку и выходит. Даная снова ждет у моря погоды. Люди, которым нравится слушать прогнозы на полную громкость и есть каждый день ржаной хлеб, в просторечьи черный, пытаются в меру сил своих помочь, но не могут, такова уж мера их сил. Я и сама с детства люблю запах черного хлеба. Выходя из метро на снег, часто его обоняю, особенно в безветренном воздухе при минус пятнадцати и ниже. Оглядываюсь, а хлеба нет. Однажды мне наяву привиделось осквернение двух белых батонов, по шестнадцать и восемнадцать старых копеек, и одного бородинского черного. Было еще не совсем светло, хлеб топтали, разрывали ногами на куски несколько местных ребят, перемешивали черные мякиши с белыми, давили и размазывали по асфальту. Мне было бы тяжело рассказывать об этом не от первого лица. Помогите, девушке плохо. Нет, нет, вы ошибаетесь. Девушке не плохо, девушке уже все по-другому. Кто-то из американских президентов, не то Трумэн Гарри, не то Никсон Ричард, в свое время поскользнулся и упал в ванной, отчего впоследствии умер. Я тоже вчера упал в ванной. Не сильно стукнулся, успел ухватиться за край. Вот в шесть лет я упал с велосипеда очень неудачно. Бабка прибегает, сразу тащит меня в дом, а на ходу: где болит? здесь болит? - и показывает по порядку на ноги, на руки, туда-сюда, как косточки перебирает. А я реву и на все ее мельтешения отвечаю: да, болит, и здесь болит, и здесь, и здесь, и везде. Среднестатистический человек, мне кажется, вот так, по-настоящему, когда болит везде, только раз в жизни и падает, кто раньше, кто позже. Лучше раньше, конечно. Эти двое спускались по тротуару мне навстречу, обоим лет по шестнадцать, у нее волосы светлые и длинные, у него не очень. Он на каждом шагу останавливался и целовал ее в щеку. Она слегка смущалась, но идущим навстречу (по крайней мере, мне) смотрела прямо в глаза. На ней было вишневое платьице без рукавов, сплошь в модных этим летом градиентно осветляемых разводах, под индийские шелка. Ее парень был одет во все черное, только со спины на футболке белел круглый знак, зачем было оборачиваться, не знаю. Я перешел дорогу и у входа в метро по привычке огляделся, надеясь увидеть кого-то из знакомых или еще бог знает что. Жаль, что у брата нет возможности обвенчаться здесь. Елоховская площадь на улице Спартаковской сидит, улицей Бакунинской погоняет. Не надо было бы мне рано вставать, тащиться с пересадкой на юго-запад, а там еще ковылять до церкви практически на одной ноге. Выспался бы и пришел пешком. Несколько лет назад, помню, мне очень не нравилось приезжать утром выходного дня в приличный спальный район застройки начала восьмидесятых и встречать там через несколько шагов почти наверняка какую-нибудь местную молодую семейную пару в одинаковых костюмах “Puma” или “Adidas” и их большую собаку. Сейчас подобная встреча показалась бы мне приятной мелочью. Я мог бы, конечно, вчера остаться ночевать и сегодня ехать со всеми, но там образовалась такая обстановочка, особенно к вечеру, что мне изо всех сил захотелось смыться домой и принять душ. Я мог бы, конечно, сегодня не ходить туда, но я никогда не видел обряда венчания. И потом, я уже иду. Кстати, что-то вчера за столом они говорили умное насчет метро и наземного транспорта, уже забыл. С ними пообщаешься - собственное имя забудешь. Последние лет пять они вместо “внешность” говорят “экстерьер”, вместо “модная песенка” - “несомненный хит”, вместо “матерщина” - “ненормативная лексика”, а что такое “трендовость”, я до сих пор не уверен что понял. Некоторым образом, свежая притягательность, ностальгическая уверенность, в качестве идеального варианта, эффектно и остроумно, крайне вычурно, в определенном смысле, феноменальный успех, таковых нет, ничего выдающегося, вымученная реальность, новомодные проблемы, поработать над имиджем, неимоверно актуально, камерные аффекты, биение жизни в убойном контексте, роскошная блондинка, редкой образованности человек, те самые номинанты, идеально организованная структура, технологичная ирония, достоверная информация, глупые проекты, блестящая стилизация, продвинутые люди, противоречивое состояние, тихий кошмар, в своем роде, от корки до корки, масса сведений, если разобраться, абсолютно удручающе, недостающий колорит, вещь обтекаемая, на мой взгляд, занятие неблагодарное, есть от чего впасть в уныние, а именно, и все же, вот-вот, удивительно неплохо, ну а теперь, именно так, невозможно не признать, очень хотелось, непреходящие решения, для локального осмысления, если речь зашла, остается лишь, надо отметить, нет нужды говорить, как видите, варианты есть, с позволения сказать, понятное дело, само собой разумеется, но разве, и если, и хотя, и прекрасно помогает, вот сколько всего я вспомнил меньше чем за десять минут от бауманской до арбатской, то есть от пункта б до пункта а , после чего поток слов и выражений был своевременно прерван переходом на другого цвета линию, а упало, б пропало, кто осталось на трубе? Когда мне было лет десять, у них было по десять “за” и “против” к вопросу “уехать-не уехать”, в результате человек десять осталось. Я даже немного боюсь за их будущих детей, несмотря на экстерьер. А, вот и вспомнил, они говорили, что подземный и наземный транспорт устроены, в принципе, одинаково, но поди попробуй в подземке пройти остановку-другую пешком, почувствуешь разницу. В одном индейском племени принято, что если невеста отвергает жениха уже после помолвки, то ее семья не возвращает никаких подарков, но в течение года обязана оказывать семье жениха всякие мелкие услуги. Это один вчерашний тост так начинался, забыл, к чему он вел. За столом сидели в основном неизвестные мне люди, я пытался было переключиться и пообщаться с ними, но быстро пожалел об этом. Старшие сплетничали, обсуждали чьи-то малоэффективные жизни. Два паренька моего примерно возраста громко делились впечатлениями о новой чуть ли не четырехмерной игре, в которую я никогда не играл и, надеюсь, не буду. Три девицы напротив хихикали, время от времени выдавая скороговоркой что-то неразборчивое. На каждый общий тост в их маленьком сообществе приходилось по три-четыре, но пили они мало. - А ты своему-то сказала, куда идешь? (смех) - Ну вот еще. - А почему? - А так. Нечего все рассказывать, это вредная привычка. (смех) - А если ты ему изменять будешь, тоже ничего не скажешь? (смех) - А что говорить? (смех) - Правильно, не говори ничего, может, это и не измена вовсе... Я чувствовал себя полным идиотом. Один из гостей, лысый, неопределенного возраста, круглые очки и строгий костюм кофейного цвета, по-моему, муж сестры свидетеля, рассказывал про монгольский ресторанчик, где кроме закуски, горячего блюда с гарниром и десерта принято подавать еще два фирменных кушанья - точнее, не подавать, а только показывать - одно перед едой, для осознания голода, а другое после - соответственно, для осознания поевшим сытости. Я подумал, а что если этот поевший все еще голоден, и хотел было спросить, но он уже отвлекся на разговор, по-моему, со своей женой. В этот момент я и решил уйти. Сказал, что мне должны вечером позвонить. Когда я уходил, этот знаток Монголии произносил очередной тост. Его я запомнил целиком: - В пятом или шестом столетии некий финикийский храмовый пантеон в теплой солнечной долине был почти полностью разрушен землетрясением. Из каждых десяти колонн храма Зевса уцелела одна. Храмы богов, как говорится, рангом пониже, те и вовсе превратились в развалины. И лишь одно сооружение почти не пострадало, только крыша его слегка сместилась. Это был храм Диониса. Так выпьем же! Хороший тост, но, по-моему, ничуть не свадебный. Потом я приехал домой, принял душ, поскользнулся в ванной и здорово ушиб левую ногу. Кажется, идти до церкви нужно несколько дольше, чем я предполагал. Могу опоздать. Когда я в прошлом году катался здесь на роликах с одной девчонкой, мы докатились до набережной очень быстро, даже поговорить не успели. А пешком, с больной ногой, я могу и за полчаса не дойти. Ненавижу переоценивать свои силы. Так всегда бывает, когда считаешь, что хорошо себя знаешь. При этом совершенно задвигаешь того себя, которого еще не знаешь. Лучше уж делать вид, что совсем не знаешь того себя, которого якобы знаешь, а все освободившееся время уделять тому себе, которого еще не узнал. Тогда и тот ты, которого ты уже якобы знаешь, будет выдавать тебе о себе не то чтобы более верную, но хотя бы более свежую информацию. Это все равно что часто-часто нажимать на кнопочку “reload”. От этих рассуждений у меня заболел живот. Или, может быть, от бабушкиного утреннего творога. Еще издали я увидел, что опоздал, остановился, постоял недолго и медленно пошел вперед. Пропустил самое интересное, нога болит. Живот уже не болел, но все равно я чувствовал себя совсем плохо. Девчонку, с которой мы тогда катались на роликах, зовут Марьяной. Она ненормальная. Зимой у нее кто-то там должен родиться. С мужской стороной события она была знакома часа полтора в Измайловском, нет, вру, в Битцевском парке и теперь всем эту историю рассказывает. Он подкрался сзади и попросил у нее десять рублей на пиво, оригинальный способ знакомства в жаркий майский день, спорить не буду. Все это ей не из принципа надо было и не по велению природы даже, а только чтобы привлечь к себе внимание, она сама призналась. Все остальные способы, сказала, уже испробовала. Зачем тебе внимание, спрашиваю. Видишь ли, отвечает, в этой жизни выигрывает тот, кто изобретательнее. Тот, говорит, кто способен изобретать новые способы удерживания чужого внимания, и победа его действительна в том лишь случае, если победитель продолжает и дальше удерживать это внимание, что зависит от его желания удерживать это внимание своими словами и знаками, а наличие или отсутствие этого желания зависит от соотношения в нем самом остатков чужих побед, от их равнодействующей, говорит, силы. У разных остатков, говорит, разные шансы проявиться, и все, что нами было воспринято в течение жизни, высевает в нас такие остатки, и они потом всю жизнь действуют в нас как силы с плавающими точками приложения (я слушал этот бред и не мог оторваться), способность угадывать момент выгодной комбинации сил, говорит, тоже зависит от сочетания имеющихся ингредиентов. Люди, говорит, делятся на два типа: одни хотят побеждать, а другие - не быть побежденными никем. Соответственно, говорит, первые растят вектор своей равнодействующей, а вторые озабочены поддержанием равновесия в ущерб эффективности, но она сама принадлежит к первым, говорит. У нее сдвиг по фазе с детства. Настолько серьезный, что когда я думаю о ней, мне кажется, что среди моих знакомых не осталось ни одного адекватного человека. Сумасшедшие, ненормальные, психованные, с приветом, психически больные, умалишенные, дурачки и дурочки, блаженные, помешанные, душевнобольные, тронутые, полоумные, чокнутые, безумные, психопаты и психопатки, двинутые, крезанутые, не в своем уме. И знают об этом прекрасно. В наше время развелось ощутимое количество психов, гордых своим неотъемлемым диагнозом, благо общество скупо на другие внешние знаки отличия. Нет, она в порядке, я преувеличиваю. Возможность войти в церковь и досмотреть хотя бы часть церемонии не пришла мне в голову. Я прислонился к барьеру, подогнул больную ногу. В нескольких метрах от меня, на склоне, лежали ногами вниз и загорали две красивые девушки. Наверное, студентки. Выглядели они абсолютно безмятежно и мне не понравились. Обычно умиротворенность мне как раз и нравится в женщинах, но на этот раз почему-то было обидно, что для достижения спокойствия им непременно нужно лежать на склоне ногами вниз и греться. А отправь их на пять тысяч лет назад, в дремучий лес, прошли бы они естественный отбор? Вряд ли. Кто-то подошел к барьеру и встал справа от меня, совсем рядом. С полуторалитровой бутылкой “Святого источника” в правой руке. Думаю, он из университета, скорее всего - биолог или филолог. Его длинные светлые волосы охватывал и поддерживал широкий кожаный ремешок. Сбоку на ремешке красным фломастером были выведены стилизованные под готику четыре заглавные буквы, в сумме образующие слово “сила”. Он стоял так близко, что со стороны могло показаться, будто мы разговариваем, но я не сказал ему ни слова, и он мне тоже. Он вскрыл “Святой источник”, пить его не стал, вместо этого задумчиво наклонил бутылку вниз, под таким углом, чтобы вода вытекала не спеша, наверное, он и вправду был из университета. Сейчас у них как раз сессия заканчивается. Я-то свою уже сдал, досрочно. Силы в нем на вид было не особенно много, так что, подумал я, зря он носит этот ремешок, а потом вспомнил, что Сила - это имя такое, уменьшительное от Силантий, а также ангельский чин средней иерархии, не помню, за что отвечающий. Ну, те самые, кого призывают как “силы небесные”. Если бы он был ангел, я бы, конечно, спросил, как его зовут, поинтересовался бы, почему это он ангел, а я нет. А он бы сказал: ну как - почему? Тебе что, в твоем нынешнем состоянии что-то не нравится? - Кое-что не нравится, - честно ответил бы я. - Ну, значит, и у нас тебе не понравится, - утешил бы он меня, - и нигде не понравится. Я представил себя недовольным ангелом, который сидит где-нибудь в раю под деревом и пишет исподтишка себе в тетрадку: “Сегодня сверху падали фрукты: яблоки, груши, бананы и виноград. Все невкусные, пусть там, откуда кидают, сами их едят”. И почувствовал себя идиотом. Если бы он был ангел, он тоже почувствовал бы, что я чувствую себя идиотом, и посоветовал бы мне вдохнуть глубоко и выдохнуть, и так несколько раз, а потом подвигать руками-ногами. Нет, отказался бы я, к подобным средствам прибегают только настоящие идиоты, которые не хотят чувствовать себя таковыми. К тому же нога у меня болит, и не хочу я ею двигать, а иначе никак нельзя? - Ой, вот чего не знаю, того и знать не хочу, - ответил бы мне ангел, сила небесная. - А что ты вообще знаешь? - спросил бы я расстроенно, - ты можешь передать мне хоть какое-нибудь знание, доступное и полезное человеку? - Ну, если хочешь, - согласился бы он, - выбирай одно из трех. Человеку доступно и временами полезно уметь: управлять погодой, воскрешать мертвых и читать мысли, свои и чужие. Если бы я был младше, я выбрал бы читать мысли. Если бы я был старше или просто немного подумал, то выбрал бы управлять погодой. Однако ж, он не ангел. Если бы он был моим ангелом, он не стоял бы тут как пень над пролитым “источником”, а для начала подкрался бы сзади, тронул бы меня за плечо и попросил бы десять рублей на пиво. Впрочем, что я знаю об ангелах. Еще через несколько минут мой несостоявшийся ангел запустил уже очень легкой бутылкой в загорающих девчонок и другой рукой помахал им. Завязалась перебранка, а я застыл в двух шагах от эпицентра событий и ни на что не реагировал. Я вдруг ощутил себя крайне необходимым человеком, мне показалось, что в свое время я был добавлен в окружающую среду для повышения вязкости и замедления горения, что без меня мир давно взорвался бы. Через минуту, или через пятнадцать, не знаю, я снова чувствовал себя полным идиотом. Внешне эта быстрая смена ощущений на мне никак не отразилась. Меня окликнул по имени голос матери. Я обернулся. Обряд только что закончился. Виновники торжества с компанией пока что тусовались возле церкви, а четверка-птица родителей новобрачных целеустремленно приближалась ко мне. Отец невесты, то есть уже отец жены брата, не помню, как эта степень родства называется одним словом, что-то эмоционально объяснял остальным. Я тоже пошел к ним навстречу. “Вот он где, - сказала мама. А что у тебя с ногой?” Если мне приходится мыть посуду после вечернего чая, я имею привычку ставить чашки отца и матери рядом, хотя они никогда и не думали разводиться. - Поскользнулся в ванной, - отвечаю. - Тридцать три несчастья, - она притянула меня к себе, так что я оказался крайним пятым в их шеренге. Я не особенно стесняюсь таких вещей, тем более когда нехорошо себя чувствую. - Так о чем вы говорили? - спросила мама. - Я говорю, - продолжил он, - безобразие какое, не то что в ящик, ни в одну газету ничего не просочилось, ни строчки, ничего. - Так это понятно, что тут такого. Значит, у них действительно серьезные разногласия, если они не хотят это афишировать и намерены разобраться без посторонних. Правильно делают. “Правильно делают? - переспросил он. - В нищей стране...”. Я отвернулся. В нищей стране, не в нищей стране. Число процветающих, между прочим, ограничено, об этом догадывается любой школьник шестого класса на уроке ботаники. А период свободной конкуренции стран давно закончился. Какая разница, процветает она или прозябает? Все равно дети ковыряют в носу, взрослые хотят покоя и воли, молодые к тому же копят деньги на свадьбу, клонирование или искусственное оплодотворение, а старики со старухами прячут свои кровные гробовые под разбитое о головы друг друга задолго до десятой годовщины совместной жизни корыто. В процветающих краях те или другие иногда успевают взять с полки пирожок, надкусить и сплюнуть. Не знаю, кто меня научил, ангелы или школьные учителя, но я все-таки овладел доступным и полезным человеку умением воскрешать мертвых. Чтобы проделать эту процедуру, надо возлечь на воскрешаемого, сосредоточить на нем всю тяжесть своего тела, собраться с силами и продержаться в таком положении как можно дольше, до упора, а потом тихо сказать ему: “Сейчас я встану, и ты пойдешь”. - Правильно делают, говорите! - возмущенно повторил отец жены моего брата. - А вы знаете, что в нищей стране недопустимы политические разногласия, ну разве что для поддержания индустрии развлечений, а иначе просто недопустимы! - он вознес указательный палец, по такой непрямой траектории, будто целил себе в висок, но в последний момент не решился и выстрелил в воздух. - Вы одни? Я кивнула. - Можно? - Конечно. И только тут я оторвала взгляд от стола и посмотрела, кто ко мне соизволил подойти. Ей было лет тридцать пять, или близко к тому, южно-российский тип лица, самозаводящаяся песня казачьего хора с припевом, мелодия привязчивая, ритм ловится сразу или никогда, дочку за руку. У девочки белый флажок с черным профилем юбиляра, делаешь несколько шагов от метро “Тверская” и покупаешь себе такой же, если хочется. Пятое июня, суббота. - Сейчас папа принесет нам поесть. Через пару минут у очереди отваливается хвост и отрастает новый, краше прежнего, и их папа идет сюда, да не один, еще младшенький есть, в колясочке для среднего тоддлерского возраста, и начинают они всей семьей кушать. Девочка - мороженое, мама с малышом - чизбургер на двоих. На папашу семейства я не смотрела, голову пришлось бы поворачивать. Дети сероглазые, с пухлыми щечками. У девочки на подбородке ямочка, да такая глубокая, что он кажется раздвоенным. К матери и брату тот же эффект создателем применен, правда, интенсивность задана меньшая. На папу на их я не смотрю - голову лень повернуть, к тому же могут неправильно истолковать. Мимо старушка прошла, провела, протянула мальчика в картонном цилиндре, черном, высоком. - Смотри, маленький Пушкин пошел. Пока я сидела здесь одна, мне хотелось одновременно есть, эмигрировать, уволиться, покончить с собой, ответить робким согласием на приставания нетвердо держащегося в сидячем положении типа за соседним столиком, самой напиться, не пить совсем, не есть, уйти отсюда к бесам, только сначала допить быстро теплеющий молочный коктейль. Справа, где летняя эстрада, кто-то вдруг поздравил всех москвичей с юбилеем поэта от имени цыганского народа. Ребенку надо было чем-то запить чизбургер, и мама доверила эту операцию папе. Вытянула из сумки прозрачный флакон в форме медвежонка, с жидкостью, похожей на чай, отдала ему, ребенка тоже к нему на колени посадила. Старшая девочка почти не смотрит по сторонам. Как будто о чем-то задумалась. Ей не мешают думать. Флакон в форме медвежонка, в таких продают детские шампуни. Я ни разу не видела, чтобы в них продавали что-то пищевое. Шампунь они, значит, израсходовали - интересно, на кого? - малыш еще почти лысый, наверное, на старшую девочку, вымыли флакон и теперь наливают туда чай. Интересно, флакон еще пахнет как шампунь или уже нет? Впрочем, однажды я видела, в похожих продавали лимонад. Вслед за детским питьем она достала из сумки “Hitachi” и стала снимать, как отец поит ребенка чаем из медвежонка. Потом перевела камеру на девочку. В этот момент у меня кончился молочный коктейль, я собралась уходить, но медлила и смотрела на улицу сквозь стекло. Ничего нового, кроме собственного очертания - именно очертания, а не отражения, вида в общих чертах, сначала не было видно. А потом я заметила, что там сидела она и рисовала. На указательном пальце тяжелая, аж тридцатимиллиметровая гайка, неужели для удобства? Или намек на зарабатывание своим трудом? Я смотрела на ее крупные рисунки простым карандашом и не понимала, почему кошке так хочется разбить стекло. Кошка с перебинтованной лапой, с двумя перебинтованными лапами, кошка в момент разбивания стекла, до и после момента, кошка, атакующая стекло, рискующая своей треугольной головой. Задними лапами бьющая стекло. Кошка спиной к стеклу, кошка, расплавленная в стекле, как в янтаре. Повторения, которые слегка затоваривают, но никогда не обесценивают атмосферу. Я уже рассматривала рисунки не стесняясь. Одна кошка была просто шедевром - обтянутая человеческой кожей, на двух ногах, голая по пояс, с двойным татуированным профилем Мартина Лютера и Владимира Соловьева на левом предплечьи (выносные крупные надписи на рисунке поясняли это). Видите ли, говорит она, ровно половина людей создана для того, чтобы в присутствии другой половины удерживаться от действия, говорит, не отнимая карандаша от столика. Если ты принадлежишь к первой половине и любишь рисовать, тогда твое дело - не хотеть рисовать, говорит, и когда тебе не хочется рисовать, ты делаешь это для того, чтобы свое “не хочется” оставить в рисунке. Тогда тем, кто будет на рисунок смотреть, тоже чего-нибудь не захочется, каждому своего. Я на самом деле не знаю, правильно ли это. Понятия никакого не имею. Замысел был таков, что без одних другие не удержатся от безделья, потому что перед глазами у них не будет противоположного примера. А ты успела купить проездной выходного дня на метро? Мальчик, маленький Пушкин, опять прошел мимо. Виннипушкин, сказала она, хотя мальчик был худенький и неразговорчивый, и все равно Виннипушкин, любитель меда, которого мало вокруг, вкушая вкусих и се аз. Виннипушкин и все-все-все. Не знаю, продолжала она, есть ли на свете счастье, тем более вне проторенных путей, это вопрос не ко мне, но вот покой и воля - весьма неприятные состояния. У меня всегда, когда я о них вспоминаю, кожа на затылке зудеть начинает прямо в уши, и спинной мозг тоже чешется. А знаешь, как-то один человек сказал мне, что у него нет друзей, ни одного. Потом мы с ним, что называется, познакомились поближе, и вот те пожалуйста, у меня теперь тоже нет друзей. Это инфекция, инфекция. Ты слышишь, да, ко мне тут каждые десять минут подходят и говорят: иди отсюда, освобождай место, другие ждут, есть хотят, да? А я не хочу идти туда, куда они меня гонят. Мне, как Российской империи десятых годов, позарез нужны десять лет спокойной жизни, без жертв и разрушений. Ох, сдается мне, что закончу я дни свои на баррикадах - все время хочется что-то где-то преломить, кого-то спасти. Ты себя береги, ответила я и ушла от нее. Впрочем, никто тебя не обидит, благодари свое воображение, заслужившее в этом дурдоме отдельную палату. Уже вечер, без десяти пять. Небольшая толпа собралась около памятника, совершенно позеленевшего за полтора столетия непрерывной зависти к живой природе, окружила книгу формата А3, где каждый желающий может на большом белом листе засвидетельствовать свое отношение к тому, кого сегодня чтут. Я протиснулась посмотреть, мне было и вправду интересно, что там пишут люди. Самая короткая надпись сразу бросилась в глаза: “Пушкин, мы тебя любим! Ольга и Владимир”. В этот момент лист перевернули, и долго дожидавшийся своей очереди старичок с помощью клеящего карандаша стал закреплять на нем, на белом, машинописный текст стихотворения и открытку с портретом юбиляра. Свободных листов оставалось еще много, сантиметра полтора в толщину. Кто любит более тебя, пусть пишет далее меня. После молочного коктейля мне захотелось печеной картошки. Очередь в “крошку-картошку” двигалась медленно-медленно. Брызги фонтанов до нее не долетали. Я сама никогда в жизни стекол не била, ни намеренно, ни случайно. В “Пушкинском” идет кино про Онегина с Татьяной и всех-всех-всех, я не видела и не пойду, потому что это наверняка ужастик, а если нет, то зря сценаристы упустили такую возможность. Канонический кошмар - двоим тинэйджерам, мальчику и девочке из хороших семей, никто не верит, они тоже друг другу не верят, каждый недооценивает ужас другого, а на самом деле им обоим и всем-всем-всем, реально и почти в открытую, по десять раз на дню является этот проклятый Фредди. Когда я все-таки доехала до своей станции и вышла, на платформе, строго напротив линии соединения дверей вагона, стояла длинная зеленая бутылка из-под вина. Помочь войти ей было некому, да и ехать, наверное, некуда. Может быть, она хотела к лермонтовскому памятнику в поисках параллельной акции? Молодая женщина снимет однокомнатную квартиру сроком на полгода. Кого спросить - не указано. Наверное, Персефону. Интим и прочий гербалайф не предлагать. Билеты были проданы не все. Далеко. То есть билеты были проданы, чтобы ехать далеко. И проданы они были не все. Примерно половина. Не считала. Короче, билеты были проданы далеко не все, и свободных мест в автобусе было достаточно, чтобы спать лежа. Уваровка - 600 метров. С каким удовольствием, мелькнула мысль, выйти бы сейчас здесь, как восемь лет назад, благо погода такая же, согнуться пополам и копать эту картошку из на-восемь-лет-старшей-уже земли, копать просто так, никого на другом конце поля несытым взглядом не выискивая, никакого возвращения к сложной учебе через полмесяца с легким беспокойством не предвкушая, просто так, просто картошку копать. Я еду и неизвестно для чего пытаюсь убедить себя, что еду вовсе не туда, куда еду, а в некую дичайшую глушь, где факты известной мне жизни до неузнаваемости искажены, а люди говорят на каком-то странном диалекте русского языка, пока не знаю на каком, но могу точно сказать, что в их словах много шипящих звуков, например, смерть они называют шмертью, вместо “люди” говорят “хлюди”, а интонации их весьма непривычны, например, на вопрос, как пройти на остановку, женщина лет тридцати в черном шерстяном платье отвечает мне: “Штупай ровно и будешь туда как захошь”. Наверное, это косвенно связано с приближением польской границы. И подобных мыслей во мне всегда как воды, процентов девяносто. Проехали Смоленск. Вспоминаю, что сказал водитель грузовика, разгружавшегося по какому-то поводу в нашем офисе. Смоленск, - сказал он, - не город, а корч. - Что-что? - переспросила я. - Корч. Грязный корч. Больше он ничего к своему объяснению добавить не мог. Сначала нам поставили “Армагеддон”, довольно скучный фильм, всю середину я пропустила, не заметила, как обыватель революцию. Но начало оказалось актуальным. Всезнающая бабулька, сошедшая на следующие сутки в Варшаве, глядя не потерявшими еще зоркость глазами на хрупкие под метеоритным дождем нью-йоркские кварталы, вздохнув, сказала костромской девочке, которая на каждой стоянке выпрыгивала покурить и возвращалась последней: “Вот помяните мое слово, семнадцатого будет следующий взрыв”. “Почему семнадцатого?” “Ну, как же: девятое, тринадцатое, теперь семнадцатое - через каждые четыре дня. Они ведь обещали десять взрывов сделать, чтобы сорок дней прошло”. Я, по привычке к точности в простых подсчетах, тут же про себя отреагировала, что при таком, упаси боже, раскладе пройдет не сорок дней, а тридцать шесть, но развивать эту тему не решилась. По всей Беларуси дождь и на рассвете туман. Тень юго-запада, еще длинная в это время суток, но уже довольно теплая (довольная и теплая) медленно наползает на дорогу, и в Бресте уже тепло и безоблачно. Котенок - не то местный, не то неприкаянный нарушитель границ, с голоду грызет паспорт приласкавшей его костромской девчонки. Девятнадцатый час пути, полдень по московскому времени. Приграничные польские деревушки, миниатюрная часовенка с мелькнувшей в окошке Марией - единственный опознавательный знак перехода на чужую территорию. Нередки тарелочки спутникового ТВ, здесь они все белого цвета. Опрятный вид каменных домиков (иногда - деревянных) не удивляет, странно другое: по левую сторону дороги есть и четные, и нечетные номера домов. Смотрю направо - то же самое. Не понимаю. Кроме того, рекламные тексты. Некоторые на двух языках, что еще куда ни шло, а часть вообще по-русски, без перевода. Лишь после обеденной полуторачасовой стоянки кириллица с вывесок исчезла, а улицы вернулись к обычному порядку нумерации дворов. Вот группа домов, все близко-близко друг к другу, и все под одинаковыми красными сложноугольными черепичными крышами, вроде пластинчатых грибов со шляпками наизнанку. Напротив колония точно таких же, но под зеленой черепицей. Как две футбольные команды в домиковой униформе, разыгрывающие высоко брошенный мяч солнца, яркие, хоть мед с них собирай. “Побег из Шоушенка”, сменивший “Армагеддон”, смотреть и вовсе не хотелось - после домиков в униформах за окном люди в униформах на экране бледнеют и тают. Польша какая-то несчастная, она напоминает маленькое животное, которому не повезло, мыши не ловятся, не сезон, наверное, хочется погладить и дать поесть. Правда, почти под боком у маленького лежит другой, тоже не самый везучий зверь, и его всяк проходящий почему-то не погладить хочет, а дернуть за хвост и послать ловить мышей подальше, потому что большой. Размытая ущербная луна песочного цвета в абсолютно черном небе. Большегрузное столпотворение на польско-чешской границе, двое парнишек из Львова, четвертый год уже гоняют туда на заработки, пилят лес. Старший, ему на вид чуть за двадцать, с трудом подбирает русские слова, мешает украинскую мову с юнгманновской, но все, конечно, и так понятно. Как там в Москве, спрашивают, сколько платят, какая погода, сколько взрывов за последнюю неделю. Если холодно в Москве, говорят, то погреться може в Грецию ехать. Вот спасибо тебе, и как только я раньше не догадывалась, что “Греция” от слова “греться” происходит. Хороший, говорят, у вас автобус. А снаружи-то тебе не видно, что хороший наш автобус, Setra, весь в темно-красных шторках, как гроб на колесиках. И с музыкой. Последней включали Мадонну. До этого были Пугачева, чей-то блатной шансон и “Огней так много золотых”. В Польше, вспоминаю, часто попадалась вывеска “Sklep - Hurtownia”. Что за склеп и гуртовня, два в одном? Кто бы объяснил... Если Польша - на маленького и невезучего, то Чехия на какого зверька похожа? Пожалуй, тоже на домашнего, или, по крайней мере, не совсем дикого. Но непредсказуемого поведения. С ним совершенно не ясно, как быть. Поэтому все гуляют мимо клетки и смотрят, и боятся подойти. Потерпев неудачу с мгновенной аккомодацией в районе прибытия, отправляюсь на Главный вокзал, откуда и попадаю в недорогой пансион за Летенскими садами, между картографическими изгибами Влтавы. В процессе утренних перемещений выясняю, что многие из местных никак не соберутся выучить английский, к тому же в двух случаях из трех не знают, как пройти на улицу, расположенную в пятнадцати минутах ходьбы от их собственной. Русскую речь некоторые также понимают с трудом, но за державу пока не обидно (забегая на два часа вперед: такое случилось лишь однажды за всю поездку, когда чуть ли не единственной в городе надписью по-русски оказалась “вход на газон воспрещен”, да еще и с ошибкой - в слове “воспрещен” была пропущена буква “с”). Маршрут первого дня, не считая четырех часов между прибытием и поселением: сначала вниз, в Летенские сады, оттуда совсем резко вниз, на Манесов мост, и - почти не загадывая по карте, следующие семь часов - Йозефов, Старе Место (пока не отведала пива, но кофе в магазинчике “Vzpominky na Afriku” на углу Рыбной и Якубской - кофейнее всяких похвал), площадь Республики, “золотой крест”, где-то здесь впервые пробую “Пльзенский Урквелл”, варят его, судя по названию, пльзенские урки, хорошо получается, молодцы, но в Пльзень поехать и проверить это предположение не успелось, Вацлавская площадь, Мост Легионов, Мала страна, фуникулер вползает на Петршинскую башню, оттуда щелкаю на все четыре стороны, на самом деле больше там сторон, двадцать пятым кадром отмечаю спуск. Береза, рябина, клен. Падают, куда денутся, каштаны. Упитанный, в синей майке, велосипедист навстречу без помощи рук, людей мало. Ноги еще какое-то время дрожат после всех башенных ступенек, одиннадцатый час сегодня ходят, и вроде ничего, не устали, потом вернусь в комнатку, поваляюсь полчаса этими ногами к двери и опять, на ночь глядя, на Вацлавскую площадь. Натренировалась, крыса городская, из Чертанова в Измайлово пешком гулять, теперь семь верст не крюк по любой местности, независимо от языковой группы ее населения, вот так и буду до гробовой доски ходить, ходить, ходить, а потом бумс - и ах. Хозяйка пансиона нашего говорит по-русски, по-немецки и по-французски, а постояльцы прибывают, как назло, англоязычные. По необходимости перевожу им, чтобы платили скорей и катились отсюда, освобождали комнаты до десяти утра. Несколько возможных действий, которые мне в Москве не были свойственны и здесь тоже не стали, имею в виду пользование без крайней необходимости транспортом и посещение клубов. Видимо, причиной тому нечто общее между этими двумя занятиями. На Вацлавской площади пытаюсь отыскать место гибели Яна Палаха (которого сами пражане вовсе героем не считают, так, случайной жертвой коллективного помешательства, Данко, у которого хитростью и уговорами вырвали сердце и подожгли. Хозяйка рассказала - вроде бы дело было так: трое парней бросали жребий, кому это совершить, выпал Палаху, а он не хотел и бросился бежать, они его поймали, подожгли, довели дело до конца. Именно этой версии, а не нынешней официальной, здесь большинство, по ее словам, верит), но вижу только березовый крест общей памяти жертв коммунистического режима. Спрашиваю у отдыхающей на скамейке девушки, how can I get to. Да, конечно знаю, отвечает, вперед идите, прямо, а потом налево поверните, там улица “на Пршикопе” будет. But are you sure, сомневаюсь, was he able to run so far from here? - Да, да, отвечает, смог добежать так далеко. Иду туда, куда она сказала, ничего не нахожу, к тому же улица указанная не налево поворачивает, а направо. Пойду-ка я лучше отсюда, с места ненайденного места, подальше и поскорее. Was he able to run so far from here? Смерть гуляет сама по себе, в буквальном смысле, сама по себе быстро-быстро ногами перебирает. В другой день случайно нашла мемориальную отливку на стене темного факультетского здания, но никаких под нею цветов, одни уличные листовки с приглашениями на концерты классической музыки, бычки да птичий помет, нет, на Ольшанском я не была, еще не хватало, тяга к мертвым, между прочим, некрофилией называется, если только она не взаимная. Дозвониться в Москву вечером из автомата непросто, все время занята линия. С четвертого или пятого раза получилось. Ну как, все в порядке? Да, новых взрывов не было, отец сегодня по подъезду дежурит, с десяти до шести. “У Святого Томаша” в десять по местному (на моих двенадцать) еще вполне живая и веселая музыка, темное пиво “Браник”. От этого места по улице Летенской хочется идти, прижимаясь к стене, не потому, что иначе трамвай переедет, а просто стена к тому располагает. Очень сплошная, как будто близко к воде, сама-по-себе стена, very стена. Теоретически, гулять в темное время суток по набережным Влтавы, а тем более в Летенских садах, рискованно. Практически со мной ничего не случилось. Попались по дороге две парочки, овчарка в наморднике, еще какие-то люди на развалинах балаганного утреннего представления для детей, возле своих палаток. Две клумбы, по ним легко ориентироваться в темноте, на первой только цветы, на второй статуя сидящей девушки, одной непарностью своей в такой час, в таком месте и заметная. Маршрут второго дня: сорок минут ходьбы до Градчан, надпись “Sorosovo” на мусорном пластмассовом контейнере, улочка старинных скрипок и богемского стекла, за ней скоротечная красавица Лоретанская и вниз, в сам Град. Фотоаппарат уже рефлекторно дергается вверх, даже когда я нацеливаюсь не на архитектуру. Собор, базилика, Злата уличка, оловянные handmade солдатики, музей игрушек. Играть можно во все, шепчет невидимая надпись над входом. Особенно в войну, в работу и в семейную жизнь, то есть во все то, что доставляет взрослым столько волнений. В зверушек еще. Здешних медвежат хватит на большой русский лес. Ведьмы и солдаты, Барби и Кены, кукла подмигивающая, кукла голая, кукла с азиатским разрезом глаз. Два колгейтовски белых передних зуба мышки-домохозяйки. Первая пленка кончилась. Карлов мост с его ремесленниками и музыкантами напоминает наш Старый Арбат, только фонарей меньше, а вместо особняков и магазинных вывесок кругом вода. Схожу с моста и случайно набредаю на музей средневековых орудий пытки, который накануне долго искала на двух картах и не могла найти. Вот они все - кресло инквизиции и кресло ведьм, железные ошейники для особо жестоковыйных, клещи, прижигающие и клеймящие, проникающие во все естественные и не очень отверстия, якорь, маски позора, “скрипка божьей матери”, колесо, испанские сапожки, пила и топор, Billy Goat и просто кол, черный, человеческого роста. Даже мужской пояс верности под стеклом витрины обретается, рядом с женским своим аналогом. Купила музейную кепку, красную и страшную, через часочек одна пожилая пани меня в этой кепке сфотографировала в пивном ресторане “У Флеку”. Юбилейные картонки-подставки, пятьсот лет в этом году. Пятьсот первый год, как по часам, белые рубашки и зеленые жилетки, разносят темное в кружках и бехеровку в маленьких стаканчиках. Бехеровка - это нектар и амброзия на спирту. От человека, перебравшего бехеровки, наверняка должно приятно пахнуть, как от пьяного растения. Ботанический сад Карлова университета по дороге к Вышеграду чуть было не заставил отклониться от маршрута. Выставка кактусов в стеклянной оранжерее. Вышеградское кладбище, ротонда святого Мартина, миниатюрные домики с цветами, живыми и сухими, по обе стороны окон. В пиццерии “Эйнштейн” загадочное “крабице”, заказанное на ужин в качестве дополнения к пицце, обернулось тонкой белой картонной коробкой. В Кржижковы “поющие фонтаны” не принято бросать монетки, и все же вечером второго дня после концерта (играли Вангелиса) это место было чуть ли не единственным, куда хотелось вернуться немедленно, еще не покинув его. В отличие от балета, где звуки самого танца заглушаются музыкой, здесь шум водяных потоков вступает в композицию дополнительным инструментом. На обратном пути, посреди аллеи, из канализационного люка вдруг с тихим присвистом выходят три струйки пара, три непрозрачных теплых дымка. Magic Prague. После “поющих фонтанов” очень и долго хочется пить. Начитавшись в августе Павича, перед сном мою левую ногу холодной водой, а правую теплой. Зачем - не понимаю, но так надо, так завещали предки, так полагается для удачи в текущих делах и для будущих поколений. Мои часы отказываются идти по московскому времени, вчера отстали на десять минут, сегодня еще на пятнадцать. Так они скоро все два часа разницы наверстают. Мне не хотелось бы рассказывать обо всем этом не от первого лица. Утро третьего дня. Вкуснейшие шарики клубничного мороженого за пять крон. Птичий гравий Вальдштейнских садов. Нет, молодой человек, что вы, я не могу знать, как пройти к президентскому дворцу, но вы не отчаивайтесь, спрашивайте еще, вам обязательно помогут. В кафе “Малостранска каварна” полчаса уже сидит и что-то пишет на почтовых открытках черными чернилами один странный человек. Подкрепившись маленькой “Будвара”, спуститься от Малостранской площади вниз по улице Кармелитской до улицы Уезд (со всех сторон сладко пахнет подарками, прохладно взмахивают соломенными руками маленькие стены художественных галерей в сине-белых тонах, завлекает разнообразием выпечки угловая кондитерская), а там в подвальчике “Пивная под Петршином” разливают “Staropramen” и что-нибудь посильнее, конечно, тоже могут налить, если пожелаете. Хоть текилу, хоть абсент зелененький, коленками назад, разрешенный в этой стране вместе с фашистскими партиями и сомнительными развлечениями, ибо сладок, согласно давно сложившимся и крепко устоявшимся здешним вкусам, лишь плод запретный. Напротив меня сидит очень полная, и, похоже, довольно высокого роста бабулька лет семидесяти. Седые волосы, прежде совсем черные, собраны сзади в хвост, ярко-малиновая вязаная кофточка из тонкой шерсти. Руки загорелые, сплошь в шрамах. Перед ней на столе как-то уживается слишком много всего - большая кружка пива, чай в фарфоровой чашке, рядом пакетик сахара, пачка местных сигарет “Petra” и сборник таких же кроссвордов, выдающий ее языковую принадлежность, хотя похожие лица я встречала только в рекламных проспектах туроператоров по средиземноморским и арабским странам. Все остальные обитатели подвальчика молодые, располагаются компаниями, запускают и сталкивают в воздухе чешские, английские, немецкие глаголы и междометия. По стенам наклейки околомузыкального содержания, а еще в этом сезоне мода на пришельцев, их обтекаемые черно-белые или зелено-фиолетовые физиономии с конопляными листиками в глазах и подписью “we are not alone” совершили форменное нашествие на майки, косынки и пакетики. На выходе - красивейший вид вверх, в сады Петршина. Двигаюсь к острову Кампа, “пражской Венеции”, там один сплошной зеленый парк, слева река, справа слово “курва” латиницей на памятнике Яну Добровскому, не знаю, кем он был. При почти сплошной граффитизации городских вертикальных плоскостей (тихое самовыражение неразговорчивого народа) это первое за три дня опознанное мной письменное ругательство, интересно, означает ли оно здесь то же, что у нас? На Кампу хорошо смотреть с Моста Легионов. Дети в Чехии почти все светловолосые, красиво и без архитектурных излишеств одетые. Мальчик и девочка подпрыгивают у перил моста, зовут маму: “маме-е!” - с ударением на последнем слоге. Напротив здания Национального театра - как бы литературное кафе “Славия” и ресторан “Парнас”, полный официоз, зато в “Славии” бьет фонтанчик, можно умыться (два часа дня, солнышко выглянуло, жарко стало). В некоторых витринах попадаются устрашающего вида листовки, которые на расстоянии можно принять за рекламные, а на самом деле там написано “поможем Косову” или “поможем Турции”. Пристрастие местных обитателей к маленьким собачонкам. При мне одна такая черненькая моська нагадила серо-буро-зеленую кучку прямо на камни Вацлавске намести, напротив березового креста памяти жертв коммунистического режима. Владелица мелкой хулиганки моментально достала из сумочки салфетку, аккуратно убрала и тут же в рядом наготове стоящую урну это дело выкинула. На соседней скамейке мужчина (высокий, лет примерно под сорок, интеллектуальный профиль, узкие темные очки, разбавленно-зеленоватого цвета рубашка, коричневые брюки и кожаные ботинки большого размера, темно-русые волосы слегка растрепаны назло аккуратно подстриженным бакенбардам, усам и бородке) медленно пишет, тоже черными чернилами, но не на открытках, как тот в кафе на Малостранской, а на больших белых листах, закрепленных сверху металлическим держателем. Почти ничего не сочинил за пятнадцать минут. Издали то, что он писал, было похоже на стихи с длинными строчками, впрочем, с такого расстояния любой текст напоминает стихи с длинными строчками. Несколько раз он усмехался, поднимал голову и смотрел вверх, в сторону памятника Святому Вацлаву. Смею предположить, люди здесь так несуетливы и спокойны в движениях отчасти благодаря тому, что им не приходится заранее планировать место и время приема пищи. Что-нибудь съесть, причем немедленно, как и купить еду впрок, в Праге не проблема, на радость любителям длинных пеших прогулок. Одно из существенных достижений цивилизации являет собой возможность есть только там и тогда, где и когда тебе захочется есть. Например, перед зданием философского факультета Карлова университета, если идти к нему из центра, есть большая булочная, там столько всякого с тмином, с творогом, с фруктовыми начинками, что-нибудь этакое на заказ готовится, запить можно карловарской минералкой “Маттони”, простой или с лимонадом, в крайнем случае “Пльзенским Урквеллом” из банки, а рядом с булочной притаилась кофейня “Валентинка”, маленькая, уютная, должно быть, кому-то чудо как хороша для романтических встреч. Возвращаюсь потихоньку, уже шесть часов вечера, на моих восемь, потому что так и не перевела с московского и, вперед забегая, так и не переведу. Перед подъемом в Летенские сады неплохо бы отдохнуть, я достаю весомые еще остатки полутора литров этой самой карловарской жижицы “Маттони”, купленной утром на Кармелитской, быстро пью. Третий глоток получился неудачный, ну, то есть, не совсем безупречный, проливаю немножко на себя. Вид малопрезентабельный. Как раз в этот момент, как нарочно, мимо проходит местный парень (почему их тут столько в синих футболках?), смотрит на меня и ржет. Я тоже, как попугай в зеркале. Он переходит трамвайную линию и еще несколько раз на меня оглядывается. Я каждый раз не могу удержаться от нового приступа дурацкого смеха. Надо загадать пани хозяйке три сложных загадки. Во-первых, где в Праге водятся кнедлики? Во-вторых, с какого вокзала в какой город можно уехать? И в-третьих, спросить, наконец, как ее зовут. Люди в хостеле останавливаются почти все ненадолго. Американцев сменили три девицы-англичанки, позавчера приехал симпатичный парнишка немец, которого мои соотечественники из соседней комнаты немедленно прозвали “экологически чистым” - за то что не курит, не пьет даже пива, рано встает по будильнику и в темпе убегает гулять, взваливая каждый раз на стройную спину немаленький рюкзак. Работает он у себя в Германии медбратом, бойко говорит по-английски, ему двадцать один год, а на вид не больше восемнадцати, очень приятный парнишка. Мне, продолжающей жить по московскому времени, вставать рано тоже не составляет труда. Куда бы направиться завтра? Поискать, что ли, Смиховский холм? Что-то не хочется, подозреваю, он так себе гора. В девять утра я уже на автовокзале Florenc. Окрестности его совершенно жуткие - кругом невнятные тусклые граффити, настоящий шабаш мусорных контейнеров, даже праздновисящий кусок колючей проволоки откуда-то взялся. Все вместе напоминает задворки большого продуктового магазина, здесь и вправду есть такой, Delvita, супермаркет. Рядом с автобусными платформами - мама родная - натуральный вьетнамский рынок, кроссовки, костюмы тренировочные, черные вместительные сумки, совсем как дома. Чехи иностранцев вообще не очень любят, рассказывает хозяйка, особенно цыган. Американцев вот тоже, с этой весны тем более. Национализм у нас в характере, говорит, заметный, это да, но умеренный такой, не заводящий. Зато немцев уважают. Вот моравы, правда, автономии хотят. - А моравы сильно от чехов отличаются? - Да-а, конечно. В Чехии народ замкнутый, как это называется... интроверты, вот, а моравы очень любят пообщаться, и говорят они так быстро, глотают слова. - А на каком языке? - На моравском. Он, правда, почти как чешский, но немного напоминает ваш, русский. - Похоже, у вас с моравами тот самый случай, когда склонность и способность к различению во много раз превосходят собственно различия. В ожидании автобуса разглядываю прохожих. Пожилые люди и дети выглядят в среднем лучше, чем в отечестве, а все остальные - не то чтобы хуже, но в их манере одеваться есть какая-то небрежность, точнее, частичная аккуратность: вещи непременно чистые и с виду новые, никаких линялых кофточек или, боже сохрани, ветхой обуви, зато мятая, чужого размера, кое-как подобранная по цветовой гамме одежда, соприкосновение несочетаемых тканей - сплошь и рядом. Говорят, что люди здесь некрасивы, но это неправда. Очень хороши мелкие детки, а среди взрослых обаяние почти поголовно-генетическое. Особенно оно ощущается в момент перехода проходящего мимо человека от внешней замкнутости к немедленной доброжелательности и готовности помочь по любому ничтожному поводу. Я нарочно несколько раз без необходимости спрашивала, как пройти или который час, чтобы еще и еще раз поймать это удивительное мгновенное впечатление. Надо сказать, получалось. Первыми лезть в душу они не станут ни в коем случае, да, и женщины тоже, что лично меня особенно радует. Если бы наши женщины вели себя так хотя бы по выходным, средняя продолжительность жизни российских мужчин сразу подскочила бы лет на десять, как раз до здешних семидесяти и одного года. Чешские маленькие города, деревни и их окрестности описывать, откровенно говоря, лень. По всем дорогам - красные, желтые, белые вкрапления домиков на зеленом фоне, кукурузном, яблочном, лиственном, хвойно-лиственном. Городок Кутна Гора рельефом местности напоминает чашку с изогнутыми стенками, такие продаются в сувенирных лавочках с надписью “nobody is perfect”. Городок Мельник с виноградом во дворах, оранжевыми крышами замка и видом сверху на слияние Влтавы и Лабы единственный запомнился мокрым, сумеречным и осенним, погода испортилась всего на один день, двадцать первого сентября. По-настоящему мне, да и многим, никогда ничего нигде не дано увидеть, слишком велика вероятность того, что из-за отстутствия опыта средних (не слишком близких, но и не враждебных) отношений с вещами собственной страны, при почти невостребованной у себя дома склонности к имяславию, растеряться среди незнакомых предметов, уснуть на ходу и в беспомощном виде угодить в зоопарк, на всеобщее обозрение, в плен к их названиям, к превосходящему войску еще неразличимых лиц. Имя каждой маленькой улочки, всякого магазинчика и любого ресторанчика заставляет изнемогать все пять твоих чувств одновременно, а таких улочек, таких магазинчиков и ресторанчиков здесь полные, плотно полные, хорошо поевшие имен города. Под завязку сытые этими городами процветающие страны, в отдельно рассмотренных ракурсах вовсе не процветающие, то есть не растительной жизнью живущие, а утренними, дневными, вечерними и ночными мелкими действиями, зверьки. У безымянных зверьков жизнь была бы короче, любой владелец кошки или собаки вам это подтвердит. Игрушки, с которыми ребенок не разговаривает, ломаются и теряют вид быстрее, им незачем себя беречь и не от кого охранять. Заговоренные зверьки-города, надо бы, конечно, их частные зверьковые действия перечислить, но я как человек посторонний опять рискую сравнить простейшее умывание с чужим именем собственным, мне трудно от этого удержаться. Карловы Вары двадцать второго, осеннее равноденствие. Над мелководным ручейком по имени Тепла - сплошная русская речь. У всех горячих источников тоже есть имена, человеческие или символические. Особенно хорош, на мой вкус, девятый источник - “Либуше”, 62 градуса. На белой скамеечке возле кадок с пальмами, напротив колоннады, две совсем юные, худенькие девчонки, кажется, итальянки, треплются и обе кормят грудью младенцев. На двух других таких же скамеечках говорят по-нашему, только на одной - обыкновенно, а справа от меня - с одесской интонацией из анекдотов: “И давно вы в Америке?” Экскурсия из отечества подходит, подливает русской речи в источники вод. Воробышек в кафе поклевывает поштучно продаваемые оплатки, которые вместе с бехеровкой и плоской керамической кружкой есть три вездесущих кита нынешнего Карлсбада. Последние три дня бываю в Праге только по вечерам. Кнедлик - это такой воздушный и мягкий, кремового цвета хлеб без корочки, похожий на большую клецку. Наши, кстати, в городе. Вчера видела на проезжавшем мимо пыльном автомобиле пальцем выведенное слово из трех малоупотребительных букв родной азбуки. И афишу на столбе недалеко от Града: “Неоклассицизм в чешской музыке и русской поэзии. Стихи Мандельштама, Цветаевой и Ахматовой в сопровождении флейты и клавира”. Двадцать третье сентября, пять вечера, Летна. Местный деклассированный элемент - высокий, худой, молодой еще, небритый, красная футболка с длинным рукавом, поверх нее розовая в белую полоску рубашка с коротким, еще выше - синий, плотный и длинный х/б жилет, джинсовые облезлые шорты с бахромой, черные кеды, рюкзак с наклейками, рваная женская косынка в несколько оборотов вокруг шеи, прозрачная и грязноватая, взгляд отсутствующий, из рюкзака свисают когда-то белые полотенца, пахнущие краской или растворителем. Он ходит между скамейками, где люди сидят и отдыхают за кружками светлого, стреляет сигареты у курящих, остальным просто что-то пытается говорить. Мне тоже сказал пару слов, я не поняла. А он, кажется, и не понял, что я не поняла. Всегда бы так. В хостеле поселились севернокорейские подданные. Они понимают по-русски, носят значки с товарищами Ким Ир Сеном и Лениным, по утрам слушают “Интернационал” и ходят ни свет ни заря, к восьми, отмечаться в свое недоверчивое посольство. Вскоре они съехали, забыв чехол от спальника с белыми трафаретными серпом и молотом на плотной черной ткани. Даже у самого голодного человека после поедания половины пятисотграммового, из полиэтиленовой пленки, холодного картофельного кнедлика не останется в отношении второй его половины никаких плотоядных намерений. Что поделаешь, он же кнедлик, а не медвяная роса. Разве что слепить из его остатков голема, чтобы помог дотащить до автовокзала багаж. Хоть и не вполне богоугодное это дело. Из лекарств я брала с собой только быстрорастворимые аспирин и эффералган. Ни тем, ни другим ни разу не воспользовалась. Меня передергивает при мысли, что я тоже кем-то была завезена сюда в качестве лекарства, на всякий случай, и сегодня этот кто-то без изменений возвращает меня домой. Текст на сувенирной майке, которую я не купила: “They say I was in Prague, but I can’t remember”. В бумажном пакетике из-под открыток я буду потом носить на работу яблоки. И последняя запись: “Вообще-то кнедлики давно перестали быть национальным чешским кушаньем. Теперь их место заняли гамбургеры”. Если кому-то кажется, что такая поездка слишком дорого обойдется, то это все из-за того, что кто-то слишком много ест. А все остальное - из-за всего остального. Законченный мизантроп может уложиться в свою месячную зарплату. Я никогда никуда не еду одна, всегда беру этого человека с собой. Он мой сбитый машиной Джимми и уцелевший Микки в одном лице. Я спрашиваю у него про знак Зодиака, называю свой, он не отвечает. - А по гороскопу друидов ты кто? - Лесной орех. - Вижу, что не домашний... - Ты же говорила, что едешь одна. - Я говорила? Я не могла так сказать. Купив по дороге кривой багет, завязываю полиэтиленовый пакет узлом, чтобы хлеб не пропитался бензиновыми испарениями, и несу его вдоль проезжей части, перехватив около центра тяжести, пусть распрямляется, если сможет. Он открывает не сразу, удивлен: “Ну вот, теперь и ты приходишь в гости без предупреждения” (пояснение: есть некоторые вещи, мне не свойственные - например, я не курю, не люблю много пить, не ругаюсь вслух матом и до сего дня не ходила в гости без предупреждения). Я парирую: “А ты теперь спишь в двенадцатом часу, да? Послушай, ты случайно не помнишь, второго мая девяносто седьмого года я действительно зашла к тебе в гости часа в четыре, или это плод моего воображения, в отсутствии других плодов временами не по-хорошему плодовитого”? Он ставит “Безобразную Эльзу”, я злобно смеюсь, потому что нам тоже по двадцать семь, кроме того, я не люблю музыку, у меня нет радиоприемника, я ни разу не включала MTV и не помню названия ни одной песни, появившейся за последние девять-одиннадцать лет. Музыка всегда мешает мне думать. Может быть, с возрастом это пройдет. Она мешает мне делать все. Он возражает, что музыку надо слушать в расслабленном состоянии, когда думать не хочется. А я, может быть, только в расслабленном состоянии и могу думать. В состоянии собранности мне не думать надо, а чем-нибудь полезно-профилактическим заниматься, читать, например, “веб-дизайн” Кирсанова для общего развития и поддержания вкуса к жизни. Он, вкус к жизни, почему-то очень быстро и бесследно исчезает, если его не поддерживать чем-нибудь вроде этого “веб-дизайна”. Никогда не спрашивает, чай или кофе - просто берет с полки, с закрытыми глазами. Эй, ты, прекрати эту песню немедленно. Без труда не вытащишь и каплю из пруда. Даже если это очень одаренная капля, понимающая, чего от нее хотят. В магазинах одного московского торгового дома, не буду его называть, соискателя должности продавца заставляют три дня трудиться безвозмездно, то есть даром, а потом выгоняют. Суки позорные. И не говори… Автобус подъезжает к центру, я узнаю места по воспоминаниям об оставленных там действиях, в некоторых местах даже отворачиваюсь от окна, так стыдно. На отрезке между улицей 1905-го года и Баррикадной, например, все мои случайные знакомства заканчивались необъяснимыми проклятьями в мой адрес - впрочем, я не в обиде, само стремление хоть к какому-то контакту дорого стоит, здесь, кстати, хорошо бы поставить мемориал Золотой Орды и памятник Чингиз-Хану лично, за пассионарность. Проходя по городу пешком, я узнаю места по воспоминаниям об оставленных там действиях еще быстрее. Вот здесь, обсуждая кое с кем возможность похода в лес за грибами на выходные, я посетовала на то, что их нестяжательство, то бишь чувство вины за любое приобретение, вечно заводит всю компанию в такие места, где нет даже поганок. Они обиделись, но это правда. Даже неизбежный житейский опыт они справедливо считают приобретением и всячески минимизируют. Что поделаешь, эволюция достигла в образе человека способности отторгать что-либо еще до возникновения. Простой клетке до этого как до луны. Вот здесь я впервые заметила, что когда человек ходит, одна нога у него стучит об асфальт немного громче другой. А на этом месте я жаловалась кое-кому на усталость и нечаянно сказала: “Не в том беда, что людей используют, а в том, что используют неравномерно и не на все сто процентов”. Эти слова выплеснулись из меня с явным, хотя и осознанным позже, умыслом обратить внимание собеседника на то, о каких именно неиспользованных возможностях я сожалею. Трансгенные особи, вегетативное размножение, хирургическое вмешательство в сознание - все средства хороши, чтобы наконец разделить нас всех по-настоящему. Только тогда мы перестанем ощущать силу отталкивания, заставляющую всех бежать ото всех, обоюдно компрометирующую нас, как полемика Канта и Гердера, как zip-дискета, на которую исподтишка перебрасываются все выяснения отношений в мире, неразделенного, но более чем реализованного безумия floppy дискета. Пока частицу что-то держит, она ничего не хочет и ничего не может. Нестабильное вещество должно распасться, иначе его атомы не смогут сложиться ни во что другое. И только тогда, когда они полностью отойдут друг без друга, им не нужно будет никуда бежать. Иногда по утрам мы встаем друг против друга по разные стороны кружевной занавески, отделяющей, вместо двери, кухню от коридора, и смотрим, у кого какого цвета глаза. Это у нас проверка на готовность двигать внимание дальше, сообщать ему свойства, которых пока нет. Из мелких рыбных косточек, при обычных условиях застревающих в горле, взрастить скелет живого существа и осторожно-заинтересованным обращением помочь ему обрасти мягкими тканями и мехом. Об этом сочиняются все ранние стихи. - Смотри-ка, мышка. Я иду посмотреть на мышку, но в мышкины планы это не входит. Она живет в мусорном контейнере на улочке N и питается объедками ресторанчика M, а именно... (уловить, чем питается мышка, я не успеваю - мы идем дальше). Как хорошо не мешать, не просить, не преломлять ни с кем кружево решетки дифракционного назначения, только следить за мелькающими несовпадениями контуров, за эфемерными различиями в движениях, за тем, какими импульсами и какими словами другой человек сейчас настраивает себя на то же самое усилие - не надломить кружево решетки, с равной скоростью соскальзывающей под лед северного побережья Гренландии, на дно Влтавы или в виртуальные сточные воды трех московских вокзалов - сквозь пальцы, сквозь канцелярские бугорки, мозоли усердия и привычки, царапины коллизий, заусенцы невмешательства, вниз, по заигранным ногтевым пластинкам с непроставленным сроком хранения, угадать который с определенного расстояния легче легкого (не попасть в протяженную цель невозможно). Не мешать, не просить, только смотреть друг на друга сквозь уцелевшее кружево решетки, сквозь треснувшее во время игры чужих детей стекло. Рядом с нами жили и свободно гуляли по улицам зверьки различных семейств. Все они совсем не знали по-русски, а по-английски понимали только то, что им хотелось. Если нам нужно поговорить ночью, рассказать какую-нибудь подробную историю из своего детства вперемешку с местными байками, тогда мы не встаем по разные стороны занавески, мы ложимся на пол. Кто начинает разговор, тот и ложится на пол первым, и мы говорим, а потом возвращаемся на свои верхние этажи и засыпаем. Пока я поняла, что в любое время суток можно лечь на пол и поговорить, многие мои сверстники успели стать очень молчаливыми людьми. С ними я буду по возвращении пить моравское вино, обрывать и подкалывать, не звонить по полгода, со временем переставать сообщаться электронной почтой, и когда неприкосновенность частной жизни подведет нас к той черте, за которой исчезают все прочие принимаемые жизнью формы, с ними я буду вымирать поодиночке. За окном на траве, совсем близко друг к другу, лежат и перемигиваются два свежевыброшенных бычка. Недавно они оба попали в хорошие руки, и теперь делятся впечатлениями, им есть что вспомнить. - Тебе не кажется, - спрашивает первый, - что им следовало бы купить подарок ребенку еще в Москве? - Какая разница, - возражает второй, - все равно день рождения только завтра. Кстати, ты заметил, они оба в последнее время боятся прикасаться к детям после нашего брата. - Ага, - оживляется первый, - я тоже это понял. Не завидую им. А телефон-то у тебя откуда? - Помнишь, она держала меня вот так, - показывает второй, - я несколько раз прочел у нее на руке цифры и запомнил наизусть. - Ну и память у тебя, - удивляется первый. - Как ты думаешь, а чей это номер? За окном на траве. Днем на их месте уже сидел тот, мимо кого мы с тобой прошли. Он ждал нас. Он посмотрел так, как будто одного из нас не существует в природе вещей, непрозрачно залил всю нашу жалкую однослойную кортасаровскую togetherness одним взглядом, отозвал одного из нас в сторону, и вдруг они оба повернулись ко мне спиной и пошли. Я ненадолго остановилась полностью, соображая, идти за ними или в противоположную сторону, в голове у меня почему-то все время вертелись простые столбики арифметики, я по очередному кругу перепроверяла, действительно ли до 2000-го года осталось ровно сто одиннадцать дней. Эта встреча была легка и неотвратима, как наказание за мелкое хулиганство. Онтологически подозрительна, как борьба за мир. Одних людей похищают инопланетяне, других - вполне земные как бы знакомые, от нечего делать, впрочем, скорее от “делать”, чем от “нечего”, так уж устроен мир. Потом я заняла покинутое место и стала ждать, мысленно останавливая проходящих мимо людей и отмечая их количество поочередно длинной и короткой стрелками отказавших еще в дороге часов. Однажды я хотела выяснить принцип работы будильника, по звонку которого просыпаюсь вот уже десятый год, но у меня ничего не получилось. При моем характере и образе жизни никогда не знаешь, к кому обратиться с тем или иным вопросом, вечно боишься перепутать часовую мастерскую с профсоюзом работников железнодорожного транспорта, секция стрелочников. Когда-то с целью избегания подробных расспросов я и сама придумала универсальную оборонительную конструкцию. К примеру, меня спрашивают: - А что ты там ела? Я отвечаю: - Не помню, ударили по голове, очнулась - сыта. Или: - Где была? - Не помню, ударили по голове, очнулась уже дома. И так далее в том же духе и даже, ох ты господи, на те же буквы. Хамство, конечно, но что поделаешь, не нравится мне разворачивать скомканные бумажки, если только... но так не бывает почти никогда. Боюсь, моя же конструкция сработала слишком буквально и против меня, потому что, разбуженная яблочным запахом с застекленного балкона, открытого в комнату, я захотела встать и взять яблоко, но вместо этого открыла глаза на берегу воды и поняла, что меня ударили по голове этакой изящной и подвижной металлической палочкой длиной в 760 поставленных друг на друга вертикально миллиметров, совместно принявших на себя работу атмосферы. Теперь я совершенно спокойна, у меня царапины на руках и ногах, соленый песок под ногтями, я ничего не помню, забыла даже то имя, которым назвали меня родители или кто-то им подсказал, да не случится с вами ничего такого. Если спросят, лучше представляться первыми попавшимися именами, чтобы легче было вспомнить настоящее (смотрелась в воду сразу по пробуждении, это не помогло). Не знаю, куда идти. Не пришлось бы на помойке ночевать или в обезьяннике, да не случится с вами ничего такого. Такси я поймала быстро и легко, потому что не плакала, по крайней мере, не показывала этого. - Куда едем? - В парк. - В первый автобусно-троллейбусный? - Нет, в ближайший человеческий. Ни таксист, ни я не шутим. Вспомнила, как меня зовут. - А где твой муж, красавица? Сбежал? Открыв сумочку, показала ему игрушечный шприц, прямо в зеркальце заднего вида, иголкой к себе. Он медленно обернулся. - Употребляешь? - Дело в том, - отвечаю, - что если бы от меня, как вы только что изволили предположить, сбежал муж... вам интересно? Так вот, если бы он, как вы говорите, сбежал, я одела бы второе такое же, какое на мне сейчас, платье, только другого цвета, менее яркое, поскольку предварительно вымоченное в тяжелой прозрачной жидкости с ароматическим запахом, ввела бы с помощью этого простого инструмента в свою скучную кровь немного другой прозрачной жидкости, со сладким запахом, и перед погружением в сон поднесла бы поближе зажигалку “Золотое кольцо”, подаренную мне на одной табачной выставке в Питере прошлой весной. Не надо так на меня смотреть в ваше зеркальце задней мысли. Я еще ничего подобного не сделала. И вообще ненавижу лекарства, уколы, всю эту биохимию. А вы следите за дорогой, пожалуйста. - Да, - ответил он, - я понимаю. Где-то я видел похожую сцену, в каком-то, по-моему, латиноамериканском сериале. Одна девушка, тоже от несчастной любви... - Прошу вас, не верьте этим сериалам. Каким угодно, только не латиноамериканским. У них там все наоборот, все с ног на голову. Атмосферные явления пахнут государственными переворотами. Мужчины пахнут кровью убитых животных. Животные разные, а имена у мужчин из серии в серию одни и те же. Женщины все одинаково пахнут землей, дымом и атмосферными явлениями, и не различишь их даже по именам, какая разница, Флоринда, Люсинда или Ремедиос, там, на родине понимания государственного переворота как атмосферного явления, от всего пахнет дымом, даже нет необходимости жечь книги, кинопленки или статьи закона. - Если ты сделаешь то, что сказала, от тебя тоже будет пахнуть дымом. А потом землей. Ты не боишься? - Совершенная любовь изгоняет страх, совершенная любовь изгоняет желание внушать страх, она никогда не позволит себе принимать пугающие древние обличья перед своим избранником, не станет испытывать его на прочность, оборачиваясь вокруг их общей оси огненным столпом. Она совершит для него все, но только не это. Глубоко под землей, на главной станции метро главного города моей страны, в беломраморной нише, зимой и летом, в полдень и в полночь, всегда до краев налита грязная лужа, от сотворения мира лежит в ней грязная свинья, и никакой геракл не может ее прогнать, потому что десятки поколений людей моей страны неэкологично бросали мусор на землю, неэкологично делали и делили все с кем попало, да и сами появлялись на свет таким же образом. Заклинаю вас, не бросайте больше мусор на землю, ничего больше с кем попало не делите и не делайте. Правда, смотрится она там неплохо, весьма неплохо. Если бы вы знали, как эта свиноматка хороша. Обыкновенно я вижу не столь ласковые к закрытым глазам сны. Чего стоит одно большое серое млекопитающее, которое живет у меня дома в унитазе и при нажатии на спуск оттуда выпрыгивает, так что вставать и идти даже страшнее, чем засыпать и видеть. Беззвездное небо над головой и закон шариата внутри нас. Они плавали под водой, искали что делать, а нашли чего бояться. Предпочли тихой подводной охоте слалом вдоль маркеров избеганий с элементами биатлона на пологих участках. Сменили, можно сказать, стиль тариката. Речи суфиев, книги Сивилл. Я немедленно прихожу в восторг от людей, которым рассказываешь об убийстве соседа соседом в соседнем подъезде, замечаешь оживление у них в глазах, сперва ужасаешься, а потом до тебя доходит, что они не слушают, кивают из вежливости и радуются хорошей погоде. Вход в парк стоит пять рублей для взрослых, два рубля для полувзрослых или для слишком взрослых, большинство попадает через дырки в заборе. В дальнем уголке непременный шахматно-шашечно-картежно-доминошный клуб, два часа пополудни расслабленного воскресного июльского дня. Старики на площадке “Ретро плюс” под “Последнее танго нам дано судьбой” или “Борода, борода согревает в холода” предаются удовольствию танца, иные, менее бойкие, по многочисленным скамеечкам - удовольствию вязания, семейные пары среднего возраста с детьми прогуливаются от фонтана до луна-парка, туда и обратно, singles в компаниях, втроем-вчетвером, тяготеют к столикам с шашлыками, к хотдогам с кетчупом, жарко им, но кушать все равно хочется, одинокие люди почти всегда голодны. Роллеры-недоросли с бронированными локтями и коленками тренируются на металлической U-образной горке, распределяя остатки инстинкта самосохранения согласно ритмам шумного скрежета, младенцы в колясках толстыми ручками хватают себя за толстые ножки и от избытка сил раскачиваются, у всякого возраста здесь свои радости и свои отщепенцы. Вот один такой: он сидит на траве, среди деревьев, вполоборота ко мне, читает. То скрещивает ноги, то вытягивает, худые, длинные, кривые. Отрывается от чтения только для экзотических упражнений с гантелями и палкой. Часто делает в книге пометки. Молодой, не старше тридцати, худой, темные длинные прямые волосы. В черной футболке с написанным по-английски словом “сегодня”, мне видны только первые три из пяти белых округлых букв. Похож на Дмитрия Инсарова, но не накануне, а после того, как все уже совершилось. По привычке продолжает себя готовить, убежденный, что именно теперь, когда его жизненное пространство, маленькое и теплое, как та Болгария, освободилось до подобия с высоким вакуумом, каждый шаг требует особой тренировки, и даже самые простые решения вроде возвращения или невозвращения с прогулки домой, выбора знакомых, профессии, одежды, вредных привычек, надо принимать очень серьезно и в полной тишине. Все, что могло совершиться, уже совершилось. Но это ничего не меняет. Я давно ни на кого так долго не смотрела. Скоро совсем перестану сюда ходить. В самом центре парка ощущается нечто тянущее; чтобы проверить свою догадку, я отхожу на примерно равное расстояние за ограду и там чувствую той же силы тягу в противоположном направлении. В области перехода плотность пространства была максимальной, так, наверное, Тургенев его и написал в сорок лет с двойным гражданством, несколько раз преодолев границу в обе стороны. Асфальт в крапинку, будто побитый градом, а там, дальше, если ехать все время прямо, начинаются, уже начались, хоть никуда я и не еду, лиловые размытые цветы на зеленом склоне, непредумышленная тишина автостоянок. Девочка за десять рублей встает на весы, говорит “ах” и от этого аха становится еще легче. Я все-таки догнала его и спросила: - Вы случайно не знаете, сколько (он с готовностью посмотрел на часы) вам лет? - Случайно знаю - двадцать четыре. Ответил он, продолжая смотреть на часы. У нас похожие странности, но у одного из нас в более легкой форме. Мы были бы идеальной парой. В его возрасте меня нужно было усыпить. И не только меня, но это повредит разнообразию вида. Я настолько чту разнообразие видов, что никогда никого мизинцем не трону, даже собственный нос. Вспомнила, где живу. Сейчас попрошу остановить и толкну дверцу от себя, потом вторую к себе, хоть и неудобно, надо будет сказать пароль у входа в свой дом, чтобы дом понял. Девушка на пороге стихотворения в прозе, кажется, говорила слово “да”, обе двери я вижу впервые, а она видела в последний раз. Пароль не работает, ничего не получается, я засыпаю около двери, потом спящее тело исчезает, я оглядываюсь и вижу, что из машины на противоположной стороне улицы выхожу я или кто-то очень похожий, прячу в сумочку кошелек, подхожу к двери, набираю код, захожу, включаю наугад телевизор, заехав пальцем между кнопками, таким способом чуть не открыв тайный межпрограммный канал, но промахнувшись и попав на РТР, готовлю себе салат и яичницу с картошкой. Поев и отдохнув, резко срываюсь с места, открываю все двери в обратном порядке, перехожу дорогу и иду гулять в парк. Делаю круг до метро, покупаю журнал, его обложка похожа на искусственный каток, возвращаюсь домой, включаю НТВ, завариваю чай, но пью не его, а заранее приготовленный яблочный компот, злобно смотрю новости, приговаривая про себя прямо в лица главным людям страны: ну что, цвет нации, когда урожай собирать с вас будем, а? Все бегают и прыгают, все такие разные, им просто нельзя соревноваться друг с другом, никак нельзя, спорт бессмысленен (выключая новости спорта). Опять выхожу на улицу, на этот раз направляюсь сразу к метро и около часа катаюсь по кольцевой с журналом на руках, и догадываюсь, что мне сейчас следовало бы не кататься по кольцевой, а лежать перед закрытой дверью собственной квартиры, и что если я не там, а здесь, то это вовсе не значит, что никто другой меня не здесь, а там, не видит - догадываюсь на двадцать пятой минуте поездки, выпав из растворимо-кофейного, облегченно-сигаретного ритма журнального повествования. Еще незаметней впадаю туда опять, ну и что, что не курю и не люблю пить растворимый кофе, все равно в зубах застревают энклитические матерьяльчики “знаете-ли-вы-что”, и средник слишком широкий, не хотелось бы мне быть колонкой этого текста, пожалуйста, подскажите, где я могу найти беззазорное примыкание, мне совсем не хочется знать, за какой фильм в номинации “лучшая мелодрама года” проголосуют сегодня двадцать восемь маленьких девочек из школ юго-западного округа, которых никто об этом не просил, и теперь мне ясно, почему все попытки слушать это, читать это и смотреть это заканчивались одинаково, теперь мне ясно, что слушала я одну длинную песню, читала об одном огромном фильме, разбитом для удобства на многие серии, с той же, вероятно, целью, с какой почтовые программы разбивают большие сообщения. Новость, почерпнутая сегодня в этом журнале, так навсегда и останется для меня новостью, почерпнутой сегодня в этом журнале, я никогда не произнесу ее как свою, у меня едва хватило ресурсов спорадического интеллекта и оперативной памяти на то, чтобы краем глаза эту новость заметить. Не пентиум я, не итаниум и не джи-фо, и неизвестна мне ни одна сплетня о себе, и если кто обидит меня, то не раньше чем через полгода отнесу я эту обиду на свой счет и буду думать, что мне с нею делать дальше. Некоторые называют причиной моих неприятностей кумулятивный эффект размывания защитных покрытий, да не случится с вами ничего такого, а я переверну страницу. Какую музыку не выключать, к какой одежде прикасаться не одними руками, какие книги открывать, как спутника жизни найти, как развод пережить, как работу получить, короче, как дерьмо поглубже внутрь загнать и в согласии с ним жить. Доверительно так пишут, вкрадчиво, долго подбирали слова, хотят помочь. Только если вы это мне, хорошие мои, если вы это для меня старались, то опоздали, милые, не ваш я пациент. Серия “Пионеры-герои”, господа Васильев с Алексиным и некоторые другие достойные люди уже лет пятнадцать как сделали свое дело. Не к вам я в гости, простите, ошиблась номером, но читаю внимательно, вдруг да пригодится, мне тоже интересно, каких людей стоит избегать в этой жизни, по каким таким признакам, тем более, что построчно нахожу все перечисленные признаки у себя, ну, может быть, кроме болезненного пристрастия к алкоголю и наркотическим веществам, да и то еще не вечер. Приведите ко мне немедленно того, кто составлял этот список, кто ночи не спал из-за этих признаков, приведите сейчас, прямо сюда, на кольцо, на ring, а если темно, то потяните меня за ресницы и поднимите мне веки, я хочу видеть этого человека, этого тайного советника по явным проблемам, я хочу знать, с обложки какого двухдолларового magazine’а, из файла какого трехдолларового клипарта срисовал он свои бесстыжие глаза. Было бы глупо пытаться так разговаривать не от первого лица. Если у меня будут когда-нибудь время, средства и силы, я соберу немодный журнал для всех остальных. Назову его “Ход ногой”. Или “Ход головой”, не все ли равно. Нет, лучше вот так: “Ход собой”. “Ход собой” с мая по сентябрь и “Ход собою”, для теплоты звучания, с октября по апрель. Я непременно найду в этом городе доброго человека, который объяснит первокурснику Васе Вилкину, что смертная тоска - не заноза, подлежащая извлечению и лабораторному анализу, а законное чувство, имеющее равные с другими чувствами на него, Васю Вилкина, права. Тебе еще никто не рассказывал, что некоторые эмоции недостойны человека? Вижу, рассказывали, а ты не знал, что возразить, лишь безусловный протест упал в тебя и глухо там обо что-то стукнулся, потеряв сознание, так вот, милейший Вася Вилкин, нет эмоций, недостойных человека, вопрос надо ставить обратно с головы на ноги, достойны ли люди, не делают ли они все возможное, чтобы повернуть то, о чем речь, себе во вред, выбирая самые что ни на есть неудачные точки воздействия, самые тупые углы приложения сил? Второй добрый человек, если кольца ближних и дальних не передушат раньше времени всех таковых, будет методично вносить разнообразие в культурные обзоры строгими букварными заметками о том, как можно жить и радоваться, читая одни детективы и анекдоты, слушая одни пошлые песенки на примитивные мелодии, кормясь одним святым духом противоречия. Третий добрый человек, сам того не желая, внушит Васе Вилкину, что бедность - не порок, а один из неплохо разработанных стилей полноценной жизни, которым весьма желательно, наряду с другими стилями, свободно владеть. Возвращаюсь домой обходным путем, пью чай, испортивший характер ожиданием, оставляю немытую чашку в раковине, сначала забываю включить телевизор, потом полчаса болтаю по телефону при включенном уже, опять на каком-то трехбуквенном канале, от нечего делать напрашиваюсь в гости, скорей от “делать”, чем от “нечего”. Многое из того, что некоторые известные мне люди выполняют регулярно, я способна делать только в состоянии глубокого ужаса - например, звонить хорошим знакомым, рассказывать о своих делах и спрашивать об их. - Что-что, не расслышал? Работа? Какая работа? Да ну что ты, да только мы и... да только на нас все и держится, спасаем, можно сказать, страну, из болота вытягиваем, способствуем обороту всего. - Куда вытягиваем? - Не грузись, бога ради. - Нет, ты скажи. Зачем бегемота из болота тянуть? - Чтобы посадить в прозрачную лужу с твердым дном. - И что он там будет делать? - Сидеть. - Просто сидеть? - Ну да. А ты как поживаешь? - А никак. Да ну ее, эту меня, вообще. От нее одни неприятности. - Это какие же? - Да все такие же, как всегда. - Что-нибудь нужно? - Да. Мне нужен русско-английский словарь сленга и бранных слов, у тебя нет? - Есть, только англо-русский. - А мне нужен русско-английский. - Зачем? - Забыла. Вчера знала, сегодня забыла. Кстати, мне вчера вечером звонили из независимой социологической службы. - Да ну? И чего ж они от тебя хотели? - Только два вопроса. Они спросили, сколько мне лет... - Что значит - они спросили? Они там что, на голоса разбились? - И еще спросили, решила ли я уже, где буду встречать новый двухтысячный год. Я ответила, что да, решила, я встречу его у себя дома, заблаговременно выключив телевизор из розетки и сбившись со счету дней, я спрячу все часы, чтобы не знать, когда это самое тридцать первое декабря, двенадцать пи-эм наступит, что я сама себе новогодний стол в минималистском стиле, идеально отталкивающая поверхность, сама себе елка, вместо кожи пощелкивает разглаженная искусственная ткань в ожидании антистатика, а другой, настоящей елки, у меня не будет, она постучится в дверь, а я не пущу, и не сгорит мой кошкин дом под новый год. Зачем мы так много знаем об этом смолистом дереве и повторяем каждую зиму? Сходимся вокруг, задаем елочке нескромные вопросы, собираем круглые шишки ее анкетных данных. Родилась, росла, где была, как сюда попала, зачем пришла. Зачем-зачем, за тобой. За тобой пришла, в этом году твоя очередь. Ночная гостья, свежая покойница, хрустящая вечнозеленая панночка, срубленная под самый корешок неотвратимости. Зачем елочку наряжают со всех сторон, стараются на каждую веточку хотя бы одну погремушку приладить? А затем, что она мавка, у нее с ненаряженной стороны все внутренности просвечивают. Когда игрушка падает с ветки и бьется, мы слышим отвлекающий звук, это нарочно подстроено, чтобы елочка успела прикрыться мишурой и никто ее страхолюдной сущности не углядел. Таков порядок. Есть еще и второй порядок под новый год. Пока ты загадываешь желание между биениями, все, что возводит тебя в степень, убирается в маленький горбик за спиной и не спеша уменьшается на единицу. Был ты колобком, а стал кругом. Был кругом, а стал точкой. Я от елочки ушел, от себя и подавно уйду, из второго порядка самопроизвольно в третий, в четвертый, если что-то останется. Это только между первым и вторым есть пробел, барьер и сложность. Я убираю елочку, падаю в мягкое кресло и запрокидываю голову, но знамения второго порядка давно покинули меня, а елочка убранная все понимает, да сказать не скажет. Вам зря так кажется, будто сбиться со счету и пропустить тридцать первое декабря трудно. У меня для этого особенный отрывной календарик есть, весь год работает нормально, а за неделю примерно до финиша начинается: отрываешь листочки, а они опять вырастают, ведь бесконечность - это не неубывание, это просто невозможность прийти вовремя и посмотреть последнюю серию. Такой вот у меня бесконечный отрывной календарик, а есть еще один, называется отрывной календарик навсегда. В нем странички совсем не разнимаются. Склеены, наверное, или я просто не пыталась их разделить, не помню. - Ты это серьезно, ты все им так и сказала, независимой социологической службе, по телефону? - Кажется, так. - Немедленно покайся. - Да, я давно собираюсь. По-гречески оно звучит похоже на “паранойя”, раскаяние, оно же мыслеперемена, она же раскаяние, оно, она, он ответил, что сегодня лучше не приходить, завтра удобней, и переспросил - тебе нечего делать? Ты же всегда умела находить себе занятия. Я ответила, что сегодня мне не хочется уметь искать себе занятие, и то единственное, мысль о чем сегодня не вызывает у меня сопротивления - это навязывание себя кому-нибудь в гости, например, ему, ну ладно, насильно елочкой не будешь, да не случится с вами ничего такого. Еще на полчаса закрыться крючком в ванной неизвестно от кого, оставить там всю одежду, но не забыть почему-то выключить телевизор. Чашку подумать, что надо бы вымыть, но не мыть, уже поздно, и кроме того, иногда кажется неестественным выполнять действия второстепенной важности в чем мать родила. Подойти к компьютеру, передумать, лучше сразу в комнату, выключить свет и заснуть на неразложенном диванчике, используя таким образом от силы треть его полезной площади, завернувшись в пыльное покрывало защитного цвета, прообраз джирикона, пожелавший остаться неизвестным. Причесываясь, закрывать глаза, но это по утрам. Когда я засыпаю, все противодействия, порожденные за сутки моими действиями, со всех сторон недовытянутой в вертикально-бытовом плане страны собираются вокруг моей постели и медленно решают, что им делать. Мои противодействия привыкли есть по часам. Поэтому мне каждый вечер бывает пора домой. Мне было бы просто смешно писать об этом не от первого лица. Всю ночь они ходят по комнате, шуршат покрывалом и по очереди спят у меня на локтевых сгибах, пока поодиночке не растеряют свои силы. Они едва успели стянуться в мою комнату, пока я ужинала и принимала душ. Во сне я прислоняюсь к вертикальной опоре и совершаю то единственное в природе действие, которое не рождает противодействия. Совершив его, я сползаю вниз и сажусь на землю. Мы живем в такое время, когда по всему городу спокойно разгуливают животные. Два пушных зверька, вызывающе ушастых, похожих только на себя, тихо занимаются любовью, мимо трамвайной остановки бежит койот. Совместное парковое ночное пение щенков койота и медвежат слышно далеко на противоположной стороне улицы. Мне рассказали недавно историю о том, как одной женщине из Бибирева несколько раз звонили в дверь, а когда она открывала, там никого не было. Оказалось, что на звонок садились мыши или крысы. По воскресеньям в парке дети состоятельных родителей катаются на собаках и больших кошках, у несостоятельных родителей детей не бывает вообще никогда. В рекламе кошачьего корма раньше снимали рыжего откормленного кота, а теперь его заменили серым длинношерстным. - Мама, а куда делся рыжий кот? Он что, сдох? - Нет, маленький, котик просто уволился. Написал заявление об уходе по собственному. Надоела ему эта работа, так бывает, особенно с откормленными рыжими, да и с длинношерстными серыми, даже с пушистыми белыми такое тоже иногда случается. Если бы я была мужчиной, я говорила бы только те слова, которые достигнут пункта назначения прежде, чем его достигну я. Но я не он, и говорю только те слова, которые будут защитой моим действиям. Голодные женские легенды базарной площади набрасываются на меня, страшные истории про гроздь черного винограда и молоко козы отпущения снятся мне каждую ночь с субботы на воскресенье, не говоря уж об очередной серии осквернения двух белых батонов и черного бородинского - это с понедельника по пятницу, в прайм-тайм сновидения и отмене не подлежит даже во дни общенародного траура. Окружающие меня люди так безответственны, что рекомендациям третьих лиц я доверяю больше, чем непосредственным обещаниям. Это никогда не помогает, и сегодня утром тоже не помогло - человек, который был мне отрекомендован как никогда никуда не опаздывающий, обсчитал-таки меня на целых сорок минут. Я не знаю, за что мне это, но знаю, что есть за что. Что-нибудь хорошее мне тоже есть за что, но нельзя же все сразу. Всегда готов. Гвозди бы делать из этих людей, - нет, фигушки, не гвозди из них будут делать, а молоточки на батарейках “Eveready”, а гвозди будут делать из таких как я. Но человеку с открытой системой ценностей я могу простить почти все. Это я ни о ком, так, абстрактно. Утро. На мне рубашка для поднятия самооценки и другая одежда того же сорта. Если я хочу чувствовать себя под защитой, то надеваю только один из трех возможных своих костюмов, он не самый удобный, но у него в правом рукаве есть нитка, которая снаружи не видна. Она достаточно длинная, чтобы просунуть левую руку в рукав, ухватиться за эту нитку, намотать ее на палец и так ходить, держаться. Когда меня спрашивают о том, кто я есть, я каждый раз с трудом подавляю искушение ответить “я тот самый, который..” - и все самые большие неудачи своей жизни по порядку пересказать. Жаль, что я не родился в этой рубашке. Не хочу описывать внешность того, кто сегодня опоздал и подвел меня, я нарочно не ношу очков без крайней необходимости. Как только я перестал их носить, сразу освободилась уйма памяти, я даже представить себе не мог, сколько ее расходовалось на незаметное запоминание четких очертаний. Я стал быстрее соображать, живее реагировать, внимательнее слушать. С хорошим зрением я давно был бы полным кретином. Все мои знакомые, у кого стопроцентное зрение - стопроцентные кретины. Кроме одного, но он всегда, когда ходит, смотрит себе под ноги, а при разговоре отворачивается, это некрасиво, и многие его считают за пришибленного, хотя на самом деле он-то как раз и не совсем безнадежен. Потому что его неадекватность, в отличие от их кретинизма - это адекватность второго порядка, временно видимое соответствие чему-то невидимому. Возможность, не помнящая своего имени. А я сквозь минус семь-минус восемь могу смело смотреть собеседнику прямо в глаза, и по сторонам тоже, не опасаясь за свое душевное здоровье. Впрочем, оно у меня в другие черные дыры уходит, и с этим я ничего не могу поделать - когда очередной запал стремления к совершенству выгорает, непременно начинается период экспериментов на усовершенствованном себе. По отдельности перфекционизм и естествоиспытательские склонности, конечно, вполне конструктивны, но проявляясь во мне поочередно и с одинаковой силой, они раскачивают меня из стороны в сторону до тошноты космических перегрузок и абсолютно изматывают. В таком состоянии мне свойственна некоторая резкость в не требующих того ситуациях: чтобы вымыть полтора несчастных овоща, я включаю воду на полную катушку, причем сначала горячий кран, и только через полминуты - холодный. Умолчу о том, сколько лишнего я срезаю вместе с кожурой. Хотел подуть на горячую ложку, но вместо этого с наслаждением выпустил предназначенный бульону воздух в потолок. - Извините, что я опоздал и заставил вас ждать. - Ничего страшного, у меня полжизни так проходит. Бульон после пива - определенно адская смесь.- А чем вы занимаетесь? - поинтересовался я из вежливости. - Мы? Во-первых, мы поставляем поленья для каминов. До сих пор эти поленья не выходят у меня из головы, но мне все равно холодно. Меня так долго поощряли, да я и сам отнюдь не сопротивлялся, искать во всем скрытый смысл, что теперь ни одна область скрытого не греет меня от щедрот своих ничем, кроме просвечивающих смыслов. У меня, наверное, нарушена та самая теплоактивная защита, которую рекомендуют для красоты под видом шампуня “солнечный шелк”. Около троллейбусной остановки я услышал несколько громких слов. Вот до чего может довести людей внезапная перемена погоды. Я прислушался. Дело было плохо. Они явно путали взаимный вампиризм с энергетическим обменом, поэтому ругались самозабвенно. Девушка, когда заметила постороннего, нашла у себя в сумочке длинный шнурок и стала играть в веревочку сама с собой. Ее приятель тем временем отдыхал от бурной ссоры, из оригинальности лежа на скамейке лицом вниз. Наигравшись, она подошла к нему и привязала его ноги к скамейке. Он не возражал. У меня в дипломате случайно оказался точно такой же шнурок, и я помог ей, соединил ему руки и закрепил за спиной, потому что порыв ее тронул меня. Дальше она написала ему что-то на спине черным, кажется, это было слово “привязанность”, не уверен без очков. Для удобства она придерживала и растягивала его и без того неплотную на ощупь рубашку. Наверное, маркер хорошо промочил ткань. Только что смеялась, а теперь плачет. Оборотень, женский род, третье склонение. Довольно искры, чтобы капля побежала, как во время грозы. В детстве я дико боялся одной книжки, там у медведя болели зубы, и он ходил на двух ногах с подвязанной щекой к дантисту, как человек. По статистике восемь из десяти владельцев легковых автомобилей в вечернее время не выносят женских слез, а остальные два, видимо, просто боятся подпускать незнакомых близко, потому что пока она не успокоилась, ее никто не хотел подвозить. Не плачь, говорил я ей, не надо, а то глаза уплывут. Есть у меня друг, он очень слабый и больной человек, а знаешь, почему? Представь себе, прямым оказался потомком первого мужчины, не прошедшего инициатического испытания. И такой же, вероятно, женщины. У него и свидетельство есть. Но она все равно плакала. Я не мог ее убедить остановиться. Она ведь в свое время так долго, не иначе как под страхом оцепенения, пыталась примириться с нелогичностью самосохраняющих действий, и так тяжело удалось ей это примирение, что не заставила себя ждать обратная реакция - все нелогичные действия, ее собственные и всех остальных, мгновенно приобретают в ее глазах оттенок самосохранения. Поэтому уговорить ее можно на что угодно, а вот убедить почти ни в чем нельзя. Хорошо мы его сделали, повторила она на прощание. Если бы с машиной не повезло, и не сейчас, а зимой, она ушла бы по тротуару в сторону метро, по левой стороне, в сером платке, в шубе с поднятым воротником. Крупный мокрый снег падал бы ей на лоб, обязательно попал бы на волосы, которые до бровей, и в темные в темноте глаза. Войдя в метро, она несколько раз подпрыгнула бы, чтобы стряхнуть с себя снег, и стряхнула бы, и снежинки, разгоняющиеся фрагменты многооборотной воды, никогда бы ее больше не видели. Однажды в двадцатых числах декабря со мной захотела познакомиться на улице немного похожая на нее девушка. Она прошла рядом черт знает сколько, но я так и не назвал своего имени, только извинился несколько раз, а чтобы ей не совсем было скучно так за мной идти, дал послушать свой плеер, поставив ту самую кассету и на той самой песне, которая лично мне способна облегчить предсмертные страдания. Я всех проверяю этой песней - если не нравится, то нам не по пути, это точно. Правда, с теми, кому она нравится, тоже ничего серьезного пока не выходило. Ей, кстати, понравилась, но я все равно не сказал, как меня зовут. Я не человек стиля, но я ничего не люблю делать ниже своих возможностей, единственный мой проблеск стиля от этого источника и светится, потому и не сказал. Каждый раз, прикасаясь к другому человеку без волнения, от этого еще никто не умирал, да не случится с вами ничего такого, я чувствую себя как на экзамене по общей мимикрии, а это совсем не та наука, которую мне хотелось бы изучать долго. От моей скромности с возрастом сохранилась только скрытность, и когда она поняла, что я не скажу ей своего имени и адреса, она забежала на несколько десятков метров вперед и остановилась. Я подошел поближе, что сделало ее лицо похожим на моток проволоки, подобранный первоклассником по дороге из школы и назло родителям принесенный домой, она опять побежала. Эй, ты куда? Подожди, не надо туда ходить, зачем тебе разговорный английский, если на пути его постижения у тебя нет ни единого личного врага? Вернись, продолжай идти рядом со мной, важней завоевать одно не любящее тебя сердце, чем выучить десять языков и прыгнуть на десять метров. Сегодня особенный день, люди моей страны выглядят так лишь однажды в году, да и то год на год не приходится. Одни в плащах или куртках, пенсионеры даже в пальто попадаются, а другие уже с коротким рукавом. Из отсутствия головных уборов неопровержимо следует, что демисезонье, столь резко расколотое сегодня на две неравные части, принадлежит весне, а не наоборот. У меня тоже с собой учебник, но не английского, а французского, не то чтобы я всерьез надеюсь запомнить хотя бы один повседневный диалог, но допускать такую возможность приятно. Учебник тяжелый, я читаю его только в подземке. Филипп и Реми пишут. Они пишут быстро. Они пишут здесь. Сильвия читает. Они смеются. Белобрысая, очень коротко стриженая молодая женщина с помятым лицом сообщает по экстренной связи “пассажир-машинист”, что слышимость во всех вагонах отличная. Машинист просит ее повторить еще раз. Она повторяет: “Слышимость во всех вагонах отличная”. Уважаемые пассажиры, остерегайтесь бежать по эскалатору. Очень легко можно получить тяжелейшие травмы. Тяжелейшие очень легко. Старушка шла-шла по двору среди бело-зеленых выморочных пятиэтажек, да и устала, остановилась вдруг и стоит себе, лицом к подземной автостоянке соседнего шестнадцатиэтажного, не небоскреба, но недоскреба. Здесь я открыл закон современной помойки. Он гласит, что в темное время суток как ни посмотришь на современную помойку - там непрерывно кто-то шевелится. Всегда, даже если около нее хорошо освещенный плакат, бигборд во славу московской городской народной дружины, недвусмысленно утверждает порядок в городе, он же порядок в моем доме, в моем подъезде, на моем этаже, у моего порога. Дежурно вставшего на дыбы коня оседлал вечно юный, бессмертный и неуязвимый (это разные вещи), правда, какой-то малохольный на вид Георгий Победоносец, похожий на гуттаперчевого мальчика для внеклассного чтения. Этаким декоративно удлиненным дротиком он кокетливо поражает в самую точку серое чешуйчатое бревнышко. В обхвате бревнышко, пожалуй, будет раза в два толще самого победоносителя, что символизирует, должно быть, масштабы городской, домовой, подъездной, лестничноклеточной гадины. Теперь ты видишь, что мы натворили без присмотра? Где же ты бегаешь, ну хоть на один день появись, я прошу тебя, ты здесь очень нужна, нет, одного дня мало, что же делать, что делать, если бы только это от меня зависело, я ведь, если надо, сколько угодно продержусь с тобою против всего города, ты только будь завтра с утра там, где я сейчас тебе скажу, и никуда без меня не уходи, договорились, девять, десять, хочу, чтобы завтра утром на всех бигбордах была большая красивая лысая девочка пяти лет, одиннадцать, двенадцать, я не останавливаюсь.

апрель - ноябрь 1999 г.

© 1999 Ольга Зондберг