Джон Чемплин ГАРДНЕР (1933 - 1982)
"ОСЕННИЙ СВЕТ"
(отрывки из романа)

(Предварительная реплика. Переведенный на русский язык еще при самой что ни на есть советской власти за т.н. "близкое к материалистическому гуманизму миропонимание", роман "Осенний свет", на мой взгляд, скорее мог бы служить учебным пособием по конфликтологии и рекомендоваться для обязательного прочтения студентам соответствующих специальностей. Даже как будто тщательно продуманные автором сюжетные переклички вскоре начинают производить впечатление военных действий с периодическими приступами забытья у представителей всех враждующих сторон, и биологическая целесообразность такого забытья лишь в том и заключается, оказывается, чтобы на время снять напряжение и дать войскам собраться с силами, дабы вооруженный конфликт не разрешился раньше положенного времени. А что враждуют всего-навсего старый дед с еще более старой бабкой, своей сестрицей - это не отменяет никаких законов ведения борьбы. Пока бабка будет читать отвлекающую книжку, она с дедом ни в какую не пойдет мириться. Может, потому и дожили до столь преклонных лет оба, что есть вот такая столетняя война на свете, которая кончится лишь при условии прохождения хотя бы двумя-тремя участниками всех ее стадий. Они должны быть непременно задеты чем-нибудь тяжелым. Серьезно, но не смертельно. Ровно в такой степени, чтобы помнили, где они были, что там делали сами и что делали с ними. Всего два-три ветерана затяжных действий, но от начала и до конца. И тогда все обойдется, а что касается книги, то она, в добавление ко всем прочим достоинствам, демонстрирует равновесное сочетание драматического и личностного под одной обложкой - тот редкий случай, когда можно увлечься развитием событий (причем сразу в двух сюжетных линиях) и при этом не упустить из виду их автора - некоего Джона Гарднера, склонного всю жизнь винить себя в случайной гибели младшего брата, амбивалентно относиться к совпадению собственного дня рождения с великим всеамериканским праздником 4-го июля и сводить между делом какие-то неведомые нам счеты со своим тезкой, писателем Апдайком.) - О.З.

Из главы I.

 
...................

На самом-то деле старик насчет своей сестры ошибался. Она постояла у столика при кровати, проливая жаркие слезы ярости и злобы и упиваясь мыслью о своей будущей неотвратимой страшной мести - уж он-то знает, какая она фурия, когда надо отомстить, - потом вытерла слезы, подсунув под очки в голубой оправе краешек носового платка, при этом, случайно взглянув вниз, увидела на полу под столиком и, нагнувшись, подняла, чтобы получше разглядеть, растрепанную книжонку в бумажной обложке, всю исколотую, то ли зубами чьими-то, то ли булавкой, и с безобразным пятном, присыпанным коричневыми крошками, - кофейная гуща, наверное, или присохшая каша. Книжка была вся рваная, словно по ней колесами проехались, старый переплетный клей не держал, листы распались, многих недоставало. Это была, верно, книга ее племянницы, мальчишкиной матери, - хотя почему та ее не выкинула, такую рванину, один господь бог знает. Племянница сегодня у нее в комнате прихорашивалась перед отъездом на собрание - а маленький Дикки сидел перед матерью и обещал хорошо себя вести, - и книжка явно была как раз в ее вкусе: пошлое дешевое чтиво, по обложке видно, в аптеках такие продаются. "Контрабандисты с Утеса Погибших Душ", - написано поперек, а сверху крупными буквами:

"Черный комикс. Супербоевик. Л-А таймс".

Она покрутила книжку в руках, постучала по обрезу, чтобы утрясти листы, попробовала, тщетно, стереть пальцем коричневое пятно и, прищурившись, стала читать, что написано красными буквами на обложке сзади:

Потрясающие откровения: мир подпольных торговцев марихуаной, групповой секс в высшем свете и душевные страдания бывшего хиппи. Больная книга, больная и порочная, как жизнь в сегодняшней Америке. - Нэшнл обсервер.

Глубоко волнует! - Сент-Луис пост-диспетч.

Помрешь со смеху! - Нью-Йорк таймс.

Она опустила книгу, затем опять рассеянно поднесла к глазам - хотя руки у нее еще дрожали, но книжка была такая высохшая, поблекшая, дешевая, она просто ничего не весила - и равнодушно раскрыла на главе первой. Брезгливо поджав губы, ребром ладони счищая грязь, прочла одну фразу, потом другую. Буквы перед глазами расплывались, ползли в стороны, смысл курился в голове, как дымок. Она еще раз приподняла очки в голубой оправе и промокнула платочком глаза. У нее, понятно, вовсе не было намерения браться за чтение книги, в которой, как ей наперед известно, не хватает многих страниц; но, с другой стороны, что же ей тут делать, раз она оказалась взаперти, как узница, и даже шитья с ней нет, чтобы занять мысли (шитье осталось внизу на столе возле погубленного телевизора). Забывшись, едва ли сознавая, что делает, она опустилась на кровать и перелистнула страницы, назад, к самому началу. С совершенно пустой, легкой головой, как обычно садилась за телевизор, она приступила к чтению.

1

УТОПЛЕННИК

- Накось, прикури, крошка, - в сердцах прохрипел он вселенной, но вселенная томительно продолжалась.

После тридцати трех лет пресного разгула - бабы, виски, унылые книги (стихи и проза, философия и естествознание), иностранные порты без счета, он всех и не упомнит, а от одного до другого - долгие недели в море, и в эти промежутки он еще больше загружал башку книгами, - после всего этого Питер Вагнер дошел в жизни до последней точки или, вернее (на этот раз), до наивысшей точки мостового пролета. Жизнь, как он теперь осознал, - это скучный роман. Смерть - она, конечно, тоже не веселей, но тут хоть можно ни о чем не беспокоиться.

- Истинная правда! - вслух произнесла Салли Эббот, поднимая голову от книги, словно с ней заговорили. Почему она так сказала, она бы объяснить не смогла, просто давным-давно, когда-то, она, бывало, говорила эти слова своему покойному мужу Горасу, когда он читал ей вслух. Правда, которую она вычитала теперь из книжки, была в лучшем случае банальной - она это в какой-то мере сознавала, - вернее, прямо-таки даже глупой. Но она сейчас особенно не вдумывалась. Собственно, она сейчас вообще не думала, застыв где-то посредине между злобой на брата и забвением, сулимым книгой. Откачнувшись назад к злобе, она затаила дыхание и прислушалась, не донесется ли снизу, сквозь тиканье часов, какой-нибудь звук. Все было тихо: со двора ни кудахтанья, ни ржанья, ни хрюканья, снизу, из гостиной, ни шепота. Джеймс, конечно, читает журналы, маленький Дикки спокойно уснул. Бессердечные они, и старый и малый. Она горько вздохнула, с отвращением посмотрела на растрепанную книжонку и снова поднесла ее к глазам.
____________

 
Вторжение (заключительный отрывок)

...................

На пчельнике, когда Джеймс кончал дело, начатое утром: выбирал последний мед, доставал соты с утолщениями, означавшими, что там заложена матка - ей только дай вылупиться, пол-улья займет, - ставил сахарную воду и запечатывал летки, - у него произошла странная встреча. Он работал как бы в полусне, дробовик оставил в стороне, прислонив у крайнего улья, руки двигались сами собой, а мысль опять упивалась горечью и сладостью обретенных воспоминаний. Началось все с трутня: увидел трутня - и вспомнил, как, бывало, давал маленьким Ричарду и Джинни этих пчелок поиграть, трутни ведь не жалятся, и жизнь у них все равно короткая. И ему ясно представились Ричард и Джинни в детстве - у них обоих волосы были как у матери - светлые-светлые. Разглядывая в памяти обоих своих детей - второй его сын тогда еще не родился, - он от них незаметно перешел к другому образу, к еще одному воспоминанию о жене.

Он заехал за нею на своей двуколке. Было солнечно-солнечно. Тогда он еще и не помышлял о женитьбе, ему не на что было бы содержать семью: на ферме хозяйничал отец, вернее, отец вместе с дядей. А если б и помыслил, то, наверно, не Арию назвал бы, спроси у него кто-нибудь имя избранницы. Она была его веселой, доброй приятельницей - девушка из хорошей семьи, гораздо образованней, богаче его. И сделать ей предложение он бы никогда в жизни не смог иначе, чем это у него вышло. Она выбежала к нему улыбающаяся, радуясь встрече, как она всегда радовалась, встречаясь с ним - удивительно, до чего им всю жизнь хорошо было вместе, хотя, конечно, размолвки между ними тоже бывали, большей частью, как понимал он теперь, из-за его новоанглийского заносчивого трудолюбия, из-за его жадности, из-за нежелания остановиться и просто посмотреть вокруг, как вон посмотрел Эд Томас, остановиться и поиграть, - и он бросил вожжи через оглоблю и спрыгнул, чтобы подсадить ее в двуколку. А она вдруг остановилась в трех шагах от колеса и сказала: "Джеймс Пейдж, у тебя сейчас такой смешной вид! Признавайся, о чем ты думал?" И тогда, не успев опомниться, только по своей варварской привычке к абсолютной честности, он ответил (и ему показалось, будто это солнце на головой произнесло или сам господь бог, приманивающий его счастьем): "Я думал, что хорошо бы нам пожениться". Она склонила голову к плечу, улыбнулась, на щеках заиграли ямочки. И сказала: "Давай". Они поженились через три года.

А сердце его продолжало оттаивать. Он вспомнил смерть младшего сына - первую смерть - и вспомнил ужас и негодование Салли, когда Джинни собралась замуж за этого странного парня, Льюиса Хикса. "Он вроде бы неплох на вид", - сказал ей тогда Джеймс. Но Салли возмущалась: "Не пара он ей. Наша Джинни замечательная девушка. И умница. А ты заметил, какие у него глаза?" "Просто он тебе не нравится, потому что в нем есть индейская кровь", - отбрил ее Джеймс. Удачно так отбрил, до сих пор приятно вспомнить.

Так он стоял, упиваясь воспоминаниями, замерев, будто лягушка, и опустив убеленную голову, как вдруг за спиной у него что-то появилось, возникло, материализовалось из ничего и уронило на него свою тень. У него похолодела кровь в жилах - ноздри уловили лесной запах, - и медленно, готовый увидеть бог знает что, он обернулся. В пяти шагах, между ним и дробовиком, стоял черный медведь - фунтов на шестьсот, как он заключил потом, судя по следам. То ли он не заметил старого Джеймса, то ли был больной, или просто не обращал внимания... Медведь был очень стар, это Джеймс сразу бесстрастно определил, хотя ноги под ним чуть не подогнулись. Шерсть на морде вся сивая, и с глазами вроде бы что-то было не так.

Два старика смотрели друг на друга, оба стоя более или менее в рост - медведь много прямее, чем человек, - и Джеймс даже пальцем не в силах был шевельнуть для защиты, не мог из-за слабости в коленях ни броситься бежать, ни прыгнуть за дробовиком, и даже крикнуть был не в состоянии, потому что сердце бешено колотилось чуть ли не в горле. Впоследствии он часто думал, что то же самое, должно быть, ощутил тот англичанин, который обернулся и увидел на стене форта Тайкондерога огромную, могучую фигуру Итена Аллена, воздвигшегося на фоне звезд и бледной зари и наполнившего небо непотребной божбой. Он, этот англичанин, был обыкновенный человек, как и Джеймс Пейдж среди своих ульев был обыкновенный человек. А Итен Аллен жил на земле, как Геркулес, неким знамением сверхъестественного. И так же тот огромный старый медведь, который тогда стоял, поводя носом и приглядываясь к нему, словно ждал решения небес. Так прошла минута, а зверь все стоял и раздумывал, быть может недоумевая, откуда тут взялся этот старик, зачем подобрался к нему так неслышно. А потом вдруг опустился на четвереньки, отвернулся к ящику с вынутыми сотами и стал есть, будто знать не знает никакого Джеймса и времени у него в запасе целый день. Джеймс на подкашивающихся ногах все-таки дотащился до дробовика, схватил его. Медведь обернулся, глухо, гортанно рыкнул, но тут же спокойно вернулся к своему занятию. Трясущимися руками Джеймс поднял к плечу дробовик и прицелился медведю в затылок. Что произошло потом, он впоследствии ясно вспомнить не мог. Он уже готов был нажать крючок, но тут что-то словно бы вздернуло дуло кверху - верней всего, его собственная рука. Он выстрелил в небо, как стреляют, предупреждая грабителя. Медведь подскочил и затрясся, в точности как Джеймс, ухватил в охапку сколько смог сот и стал пятиться от ульев.

- И вы так в него и не выстрелили? - спрашивал Льюис, глядя мимо него одним карим, одним голубым глазом.

- Не помню, - отвечал Джеймс, теребя пальцами нижнюю губу. - Мне почудилось...

Он не договорил, понимая, что, должно быть, на мгновение уснул тогда и увидел сон. Старому Джеймсу почудилось, будто медведь сказал ему что-то, произнес отчетливо, с укором: "Ах, Джеймс, Джеймс".

1977 г.

Перевод И. Бернштейн