РУССКИЙ

ENGLISH

Захар, заперев дверь за Тарантьевым и Алексеевим, когда они ушли, не садился на лежанку, ожидая, что барин сейчас позовёт его, потому что слышал, как тот сбирался писать.

Having closed the door behind Tarantyev and Alexyev, Zakhar did not sit down on the stove, but waited for his master to call him any minute, for he had heard that Oblomov was going to write letters.

Но в кабинете Обломова всё было тихо, как в могиле.

But everything in Oblomov’s study was as silent as the grave.

Захар заглянул в щель – что ж? Илья Ильич лежал себе на диване, опершись головой на ладонь; перед ним лежала книга. Захар отворил дверь.

Zakhar peeped through the chink in the wall – and what did he see? Oblomov was lying quietly on the sofa, his head propped on his hand; a book lay open in front of him. Zakhar opened the door.

- Вы чего лежите-то опять? – спросил он.

‘Why are you lying down again, sir?’ he asked.

- Не мешай, видишь, читаю! – отрывисто сказал Обомов.

‘Don’t disturb me, you see I am reading,’ Oblomov said curtly.

- Пора умываться да писать, - говорил неотвязчивый Захар.

‘It’s time to wash and to write,’ Zakhar said mercilessly.

- Даб в самом деле пора, - очнулся Илья Ильич. – Сейчас: ты поди. Я подумаю.

‘Yes,’ Oblomov said, coming to himself. ‘As a matter of fact it is. I’ll be ready directly. You go now. I’ll think.’

- И когда это он успел опять лечь-то! – ворчал Захар, прыгая на печку. – Проворен!

‘How did he manage to lie down again?’ Zakhar growled, jumping on the stove. “He’s not half quick!’

Обломов успел, однако ж, прочитать пожелтевшую от времени страницу, на которой чтение прервано было с месяц назад.

Oblomov, however, managed to read the page which had turned yellow during the month since he had last read the book.

Он положил книгу на место и зевнул, потом погрузился в неотвязчивую думу «о двух несчастиях».

He put the book down, yawned, and then began thinking of ‘the two misfortunes’.

- Какая скука! – шептал он, то вытягивая, то поджимая ноги.

‘What a bore!’ he whispered, stretching his legs and tucking them under him again.

Его клонило к неге и мечтам; он обращал глаза к небу, искал своего любимого светила, но оно было на самом зените и только обливало ослепительным блеском известковую стену дома, за который закатывалось по вечерам в виду Обломова.

He felt like lying like that in comfort and dreaming. He gazed at the sky, looking for the sun that he loved so much, but it was right overhead, shining dazzingly on the whitewashed wall of the house behind which Oblomov watched it set in the evening.

«Нет, прежде дело, - строго подумал он, - а потом...»

‘No,’ he said to himself sternly, ‘first to business and then - -‘

Деревенское утро давно прошло, и петербургское было на исходе.

In the country the morning would long have been over, but in Petersburg it was just drawing to a close.

До Ильи Ильича долетал со двора смешанный шум человеческих и нечеловеческих голосов; пенье кочующих артистов, сопровождаемое большею частию лаем собак.

From the courtyard a mingled sound of human and animal noises reached Oblomov’s ears: the singing of some strolling street musicians, accompanied by the barking of dogs.

Приходили показывать и зверя морского, приносили и предлагали на разные голоса всевожные продукты.

A sea monster was being brought for show, hawkers shouted their wares in all sorts of voices.

Он лёг на спину и заложил обе руки под голову.

He lay on his back and put both hands under his head.

Илья Ильич занялся разработкою плана имения.

Oblomov was busy with his plan for reorganizing his estate.

Он быстро пробежал в уме несколько серьёзных, коренных статей об оброке, о запашке, придумал новую меру, построже, против лени и бродяжничества крестьян и перешёл к устройству собственного житья-бытья в деревне.

He rapidly ran through several important, vital points about the rent he was going to charge for leasing his land, the fields that had to be ploughed, thought of  a new and sterner measure against laziness and vagrancy among the peasants, and went over to the subject of arranging his own life in the country.

Его занимала постройка деревенского дома; он с удовольствием остановился несколько минут на расположении комнат, определи длину и ширину столовой, бильярдной, подумал и о том, куда будет обращён окнами его кабинет; даже вспомнил о мебели и коврах.

He was preoccupied with the problem of building his new country house; he dwelt pleasurably for a few minutes on the arrangement of the rooms, made up his mind about the size of the dining-room and billiard-room, thought on which side the windows of his study would look, and even remembered the furniture and carpets.

После этого расположил флигеля дома, сообразив число гостей, которое намеревался принимать, отвёл место для конюшен, сараев, людских и разных других служб.

After that he decided where to erect the outbuildings, taking into account the number of guests he intended to entertain, and allotted the space for the stables, barns, servants’ quarters, and so on.

Наконец обратился к саду: он решил оставить все старые липовые и дубовые деревья так, как они есть, а яблони и груши уничтожить и на место их посадить акации; подумал было о парке, но, сделав в уме примерно смету издержкам, нашёл, что доброго, и, отложив это до другого времени, перешёл к цветникам и оранжереям.

At last he turned his attention to the garden: he decided to leave all the old lime trees and oaks, to cut down the apple and pear trees and plant acacias in their place; he thought of having a park, but making a rough estimate of the expenses, found that it would cost too much and, leaving it for the time being, passed on to the flower-beds and hot-houses.

Тут мелькнула у него соблазнительная мысль о будущих фруктах до того живо, что он вдруг перенёсся на несколько лет вперёд в деревню, когда уж имение устроено по его плану и когда он живёт там безвыездно.

At this point the tempting thought of the fruit he would gather flashed through his mind so vividly that he suddenly transferred himself to the country as it would be several years hence when his estate was already reorganized according to his plan and when he lived there permanently.

Ему представилось, как он сидит в летний вечер на террасе, за чайным столом, под непроницаемым для солнца навесом деревьев, с длинной трубкой, и лениво втягивает в себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся из-за деревьев видом, прохладой, тишиной;

He imagined himself sitting one summer evening at the tea-table on the veranda under an impenetrable canopy of trees, lazily inhaling the smoke from a long pipe, dreamily enjoying the view from behind the trees, the cool air, the stillness; in the distance the corn in the fields was turning yellow, the sun was setting behind the familiar birch-wood and spreading a red glow over the mirror-like surface of the pond;

а вдали желтеют поля, солнце опускается за знакомый березняк и румянит гладкий, как зеркало, пруд; с полей восходит пар; становится прохладно, наступают сумерки; крестьяне толпами идут домой.

a mist was rising from the fields; it was getting cool, dusk was falling; the peasants were returning home in crowds.

Праздная дворня сидит у ворот; там слышатся весёлые голоса, хохот, балалайка, девки играют в горелки; кругом его самого резвятся его малютки, лезут к нему на колени, вешаются ему на шею; за самоваром сидит... царица всего окружающего, его божество... женщина! жена!

The idle servants were sitting at the gate; cheerful voices came from there, laughter, the sound of a balalaika; girls were playing a game of catch; his own little children were playing round him, climbing on his knees, putting their arms about his neck; at the samavor sat – the queen of it all – his divinity – a woman – his wife!

А между тем в столовой, убранной с изящной простотой, ярко заблистали приветные огоньки, накрывался большой круглый стол;

Meanwhile, in the dining room, furnished with elegant simplicity, bright, friendly lights were lighted, and the big, round table was being laid;

Захар, произведённый в можордомы, с совершенно седыми бакенбардами, накрывает стол, с приятным звоном расставляет хрусталь и раскладывает серебро, поминутно роняя на пол то стакан, то вилку; садятся за обильный ужин; тут сидит и товарищ его детства, неизменный друг его, Штольц, и другие, всё знакомые лица; потом отходят ко сну...

Zakhar, promoted to butler, his whiskers perfectly white by now, was setting the table, placing the glasses and the silver on it with a pleasant ringing sound, every moment dropping a glass or a fork on the floor; they sat down to and abundant supper; Stolz, the comrade of his childhood and his faithful friend, was sitting next to him, as well as other familiar faces; then they went to bed...

Лицо Обломова вдруг облилось румянцем счастья: мечта была так ярка, жива, поэтична, что он мгновенно повернулся лицом к подушке.

Oblomov’s face suddenly flushed with happiness: his dream was so vivid, so distinct, and so poetical that he at once buried his face in the pillow.

Он вдруг почувствовал смутное желание любви, тихого счастья, вдруг зажаждал полей и холмов своей родины, своего дома, жены и детей...

He suddenly felt a vague longing for love and peaceful happiness, a keen desire for his native fields and hills, for a home with a wife and children of his own....

Полежав ничком минут пять, он медленно опять повернулся на спину. Лицо его сияло кротким, трогательным чувством: он был счастлив.

After lying for five minutes with his face in the pillow, Oblomov slowly turned over on his back again. His face shone with tender, warm emotion; he was happy.

Он с наслаждением, медленно вытянул ноги, отчего панталоны его засучились немного вверх, но он и не замечал этого маленького беспорядка.

He stretched out his legs slowly and with delight, which made his trousers roll up a little, but he did not notice this slight disorder.

Услужливая мечта носила его, легко и вольно, далеко в будущем.

His obliging imagination carried him lightly and freely into the far-away future.

Теперь его поглотила любимая мысль: он думал о маленькой колонии друзей, которые поселятся в деревеньках и фермах, в пятнадцати или двадцати верстах вокруг его деревни, как попеременно будут каждый день съезжаться друг к другу в гости, обедать, ужинать, танцовать; ему видятся всё ясные дни, ясные лица, без забот и морщин, смеющиеся, круглые, с ярким румянцем, с двойным подбородком и неувядающим аппитом; будет вечное лето, вечное веселье, сладкая еда да сладкая лень...

Now he became absorbed in his favorite idea: he was thinking of a small group of friends settling in villages and farms within ten or fifteen miles of his estate, who would visit each other daily in turn, and dine, sup, and dance together; he saw nothing but bright days and bright, laughing people, without a care or a wrinkle, with round faces and rosy cheeks, double chins and insatiable appetites; it was going to be a perpetual summer, everlasting gaiety, lovely food, and sweet leisure. ...

- Боже, боже! – произнёс он от полноты счастья и очнулся.

‘Oh Lord!’ he murmured, overflowing with happiness and came back to reality.

А тут раздался со двора в пять голосов: «Картофеля! ПескУ, песку не надо ли? Уголя! Уголья!..

He heard five people shouting their wares in the courtyard: ‘Potatoes! Who wants sand – sand? Coals!

Пожертвуйте, милосердные господа, на построение храма господня!»

Spare a few coppers for building a temple of God, ladies and gentlemen!’

А из соседнего, вновть стоящегося дома раздавался стук топоров, крик рабочих.

And from the house that was being built next door came the sound of axes and the shouts of workmen.

- Ах! – горестно вслух вздохнул Илья Ильич. – «Что за жизнь! Какое безобразие этот столичный шум! Когда же настанет райское, желанное житьё? Когда в поля, в родные рощи? – думал он.

‘Oh dear!’ Oblomov sighed mournfully aloud. ‘What a life! How horrible these town noises are! When will the heavenly life I long for come? When shall I return to my native woods and fields? Oh,’ he thought,

- Лежать бы теперь на траве, под деревом, да глядеть сквозь ветки на солнышко и считать, сколько птичек перебывает на ветках.

‘if only I were lying under a tree on the grass now, looking at the sun through the branches and counting the birds on them.

А тут тебе на траву то обед, то завтрак принесёт какая-нибудь кранощёкая прислужница, с голыми, круглыми и мягкими локтями и с загорелой шеей; потупляет, плутовка, взгляд и улыбается... Когда же настанет эта пора?..»

Some rosy-cheeked maid-servant with soft, round bare arms and a sunburnt neck would bring me my lunch or dinner, lowering her eyes, the pretty rogue, and smiling. Oh, when will this time come at last?’

«А план! А староста, а квартира?» - вдруг раздалось в памяти его.

‘And what about my plan, the bailiff, the flat?’ he suddenly heard a voice inside him say.

- Да, да! – торопливо заговорил Илья Ильич, - сейчас, сию минуту!

‘Yes, yes!’ Oblomov said hurriedly. ‘At once! At once!’

Обломов быстро приподнялся и сел на диване, потом спустил ноги на пол, попал разом в обе туфли и посидел так; потом встал совсем и постоял задумчиво минуты две.

He quickly rose and sat up on the sofa, then he lowered his feet to the floor, got into both his slippers at once, and sat like that for several minutes; then he got up and stood thinking for a minute of two.

- Захар, Захар! – закричал он громко, поглядывая на стол и на чернильницу.

‘Zakhar! Zakhar!’ he called loudly, looking at the table and the inkstand.

- Что ещё там? – послышалось вместе с прыжком.

‘Oh, what is it now?’ Zakhar muttered as he jumped off the stove.

- Как только ноги-то таскают меня? – хриплым шёпотом прибавил Захар.

‘I wonder I’ve still strength left to drag my feet about,’ he added in a hoarse whisper.

- Захар! – повторил Илья Ильич задумчиво, не спуская глаз со стола.

‘Zakhar!’ Oblomov repeated thoughtfully, without taking his eyes off the table.

- Вот что, братец... – начал он, указывая на чернильницу, но, не кончив фразы, впал опять в раздумье.

‘Look here, old fellow,’ he began,’ he began, pointing to the inkstand, but sank into thought again, without finishing the sentence.

Тут руки стали у него вытягиваться кверху, колени подгибаться, он начал потягиваться, зевать...

Then he raised his arms slowly, his knees gave way, as he began stretching himself and yawning.

- Там оставался у нас, - заговорил он, всё потягваясь, с расстановкой, - сыр, да... дай мадеры; до обеда долго, так я позавтракаю немного...

‘We’ve still got some cheese left,’ he said slowly, still stretching himself, ‘and – er – yes, bring me some Madeira; dinner won’t be for some time yet, so I think I’ll have a little lunch. ...’

- Где это он оставался? – сказал Захар, - не оставалось ничего...

‘Where was it left, sir?’ Zakhar said. ‘There was nothing left.’

- Как не оставалось? – перебил Илья Ильич. – Я очень хорошо помню: вот какой кусок был...

‘What do you mean?’ Oblomov interrupted him. ‘I remember very well – it was a piece as big as that.’

- Нет, нету! Никакого куска не было! – упорно твердил Захар.

‘No, sir,’ Zakhar insisted stubbornly. ‘There wasn’t any piece left at all.’

- Был! – сказал Илья Ильич.

‘There was!’ said Oblomov.

- Не был, - отвечал Захар.

‘There wasn’t,’ replied Zakhar.

- Ну, так купи.

‘Well, go and buy some.’

- Пожалуйте, денег.

‘Give me the money, please, sir.’

- Вон мелочь там, возьми.

‘There’s some change on the table, take it.’

- Да тут только рубль сорок, а надо рубль шесть гривен.

‘There’s only one ruble forty copecks, sir, and the cheese costs one ruble sixty copecks.’

- Там ещё медные были.

‘There were some coppers there too.’

- Я не видал! – сказал Захар, переминаясь с ноги на ногу.

‘I never saw them, sir,’ said Zakhar, shifting from one foot to another.

- Серебро было, вон оно и есть, а медных не было!

‘There was some silver and it’s still there, but there were no coppers.’

- Были: вчера мне разносчик самому в руки дал.

‘There were – the pedlar gave them to me himself yesterday.’

- Он при мне дал, - сказал Захар, - я видел, что мелочь давал, а меди не видал...

‘Yes, sir, I saw him give you your change,’ said Zakhar, ‘but I never saw no coppers.’

«Уж не Тарантьев ли взял? – подумал нерешительно Илья Ильич. – Да нет, тот бы и мелочь взял».

‘I wonder if Taratyev took it,’ Oblomov thought irresolutely. ‘But no, he would have taken all the change.’

- Так что ж там есть ещё? – спросил он.

‘What is there left?’ he asked.

- А ничего не было. Вон вчерашней ветчины нет ли, надо у Анисьи спросить, - сказал Захар. – Принести, что ли?

‘Nothing, sir. There may be some ham left over from yesterday,’ said Zakhar. ‘I’ll go and ask Anisya. Shall I bring it?’

- Принеси, что есть. Да как это не было?

‘Bring what there is. But how is it there’s no cheese left?’

- Так, не было! – сказал Захар и ушёл. А Илья Ильич медленно и задумчиво прохаживался по кабинету.

‘Well, there isn’t,’ said Zakhar, and went out.  Oblomov slowly and thoughtfully paced about the study.

- Да, много хлопот, - говорил он тихонько. – Вон хоть бы в плане – пропасть ещё работы!..

‘Yes,’ he said softly, ‘there’s plenty to do. Take the plan alone – lots of work still to be done on it!

А сыр-то ведь оставался, - прибавил он задумчиво, - съул этот Захар, да и говорит, что не было!

I’m sure there was some cheese left,’ he added thoughtfully. ‘It’s that Zakhar who’s eaten it and he’s just saying there wasn’t any.

И куда это запропастлись медные деньги? – говорил он, шаря на столе рукой.

And where could the coppers have gone to?’ he went on, rummaging on the table.

Через четверь часа Захар отворил дверь подносом, который держал в обеих руках, и, войдя в комнату, хотел ногой притворить дверь, но промахнулся и ударил по пустому месту: рюмка упала, а вместе с не ещё пробка с графина и булка.

A quarter of an hour later Zakhar opened the door with the tray, which he carried in both hands. As he came into the room, he wanted to shut the door with his foot, but missed it and nearly fell over; a wine-glass, the stoppers of the decanter, and a roll dropped on the floor.

- Ни шагу без этого! – сказал  Илья Ильич.

‘You can’t take a step without dropping something,’ said Oblomov.

- Ну, хоть поними же, что уронил; а он ещё стоит да любуется!

‘Well, pick up what you’ve dropped! Look at him, standing there and admiring his handiwork!’

Захар, с подносом в руках, наклонился было подять булку, но, присев, вдруг увидел, что обе руки заняты и поднять нечем.

Zakhar, still holding the tray, bent down to pick up the roll, but as he squatted down, he realized that both his hands were still occupied and he could not possible do so.

- Ну-ка, подними! – с насмешкой говорил Илья Ильич.

‘Well, sir, pick it up!’ Oblomov said sarcastically.

- Что ж ты? За чем дело стало?

‘Why don’t you? What’s wrong?’

- О, чтоб вам пусто было, проклятые! - с яростью разразился Захар, обращаясь к уроненным вещам.

‘Oh, damn you all!’ Zakhar burst out furiously, addressing himself to the articles on the floor.

- Где это видано завтракать перед самым обедом?

‘Whoever heard of having lunch before dinner?’

И, поставив поднос, он поднял с пола, что уронил; взяв булку, он дунул на неё и положил на стол.

And putting down the tray, he picked up the things from the floor: taking the roll, he blew on it and then put it on the table.

Илья Ильич принялся завтракать, а Захар остановился в некотором отдалении от него, поглядывая на него стороной и намереваясь, по-видимому, что-то сказать.

Oblomov began his lunch, and Zakhar remained standing at some distance from him, glancing at him sideways and evidently intending to say something.

Но Обломов завтракал, не обращая на него ни малейшего внимания.

But Oblomov went on eating without taking the slightest notice of him.

Захар кашлянул раза два.

Zakhar coughed once or twice.

Обломов всё ничего.

Oblomov still paid no attention.

- Управляющий опять сейчас присылал, - робко заговорил, наконец, Захар, - подрядчик был у него, говорит: нельзя ли взглянуть на нашу квартиру?

‘The landlord’s agent, sir, has just called again,’ Zakhar at last began timidly. ‘The builder has been to see him and asked if he could have a look at our flat.

Насчёт переделки-то всё...

It’s all about the conversion, sir. ...’

Илья Ильич кушал, не отвечая ни слова.

Oblomov went on eating without answering a word.

- Илья Ильич, - пополчав, ещё тише сказал Захар.

‘Sir,’ Zakhar said after a pause, more quietly than ever.

Илья Ильич сделал вид, что он не слышит.

Oblomov pretended not to hear.

- На будущей неделе велят съезжать, - просипел Захар.

‘They say we must move next week, sir,’ Zakhar wheezed.

Обломов выпил рюмку вина и молчал.

Oblomov drank a glass of wine and said nothing.

- Как же нам быть-то, Илья Ильич? – почти шёптом спросил Захар

‘What are we going to do, sir?’ Zakhar asked almost in a whisper.

- А я тебе запретил говорить мне об этом, - строго сказал Илья Ильич и, привстав, подошёл к Захару.

‘I told you not to mention it to me again,’ Oblomov said sternly and, getting up, went up to Zakhar.

Тот попятился от него.

he (Zakhar) drew back from him.

- Какой ты ядовитый человек, Захар! – прибавил Обломов с чувством.

‘What a venomous creature you are, Zakhar!’ Oblomov added with feeling.

Захар обиделся.

Zakhar was hurt.

- Вот, - сказал он, - ядовитый! Что я за ядовитый? Я никого не убил.

‘Me, sir?’ he said. ‘Me venomous? I haven’t killed nobody.’

- Как же не ядовитый! – повторил Илья Ильич, - ты отравляешь мне жизнь.

‘Why, of course you are venomous,’ Oblomov repeated. ‘You poison my life.’

- Я не ядовитый! – твердил Захар.

‘No, sir,’ Zakhar insisted. ‘I’m not venomous, sir!’

- Что ты ко мне пристаёшь с квартирой?

‘Why, then, do you pester me about the flat?’

- Что ж мне делать-то?

‘But what can I do, sir?’

- А мне что делать?

‘What can I do?’

- Вы хотели ведь написать к домовому хозяину?

‘But you were going to write to the landlord, weren’t you, sir?’

- Ну и напишу; погоди; нельзя же вдруг!

‘Well, of course, I will write. But you must have patience. One can’t do it all at once.’

- Вот бы теперь и написали.

‘You ought to write to him now, sir.’

- Теперь, теперь! Ещё у меня поважнее есть лело. Ты думаешь, что это дрова рубить? тяп да ляп? Вон, - говорил Обломов, поворачивая сухое перо в чернильнице, - и чернил-то нет! Как я стану писать?

 ‘Now, now! I have much more important business to attend to. You think it’s just like chopping wood? Bang – and it’s done? Look,’ Oblomov said, turning a dry pen in the inkwell, ‘there no ink in the inkwell, either. How can I write?’

- А я вот сейчас квасом разведу, - сказал Захар и, взяв чернильницу, проворно пошёл в переднюю, а Обломов начал искать бумаги.

‘I’ll dilute it with kvas at once,’ said Zakhar, picking up the inkstand and he walked quickly out of the room, while Oblomov began looking for note-paper.

- Да никак и бумаги-то нет! – говорил он сам с собой, роясь в ящике и ощупывая стол!

‘I don’t think we have any notepaper in the house,’ he said, rummaging in a drawer and running his fingers over the table.

- Да и там нет? Ах, этот Захар: житья нет от него!

‘No, there isn’t Oh, that Zakhar – what a damned nuisance the fellow is!

- Ну, как же ты не ядовитый человек? – сказал Илья Ильич вошедшему Захару, - ни за чем не посмотришь! Как же в доме бумаги не иметь?

‘Well,’ said Oblomov to Zakhar as he came back, ‘aren’t you a venomous creature? You never look after anything! Why isn’t there any notepaper in the house?’

- Да что это, Илья Ильич, за наказание! Я христианин: что ж вы ядовитый-то браните? Далось: ядовитый! Мы при старом барине родились и выросли, он и щенком изволил бранить, и за уши драл, а этакого слова не слыхивали, выдумок не было! Долго ли до греха? Вот бумага, извольте.

‘But really, sir, how can you say that? I am a Christian, I am. Why do you call me venomous? Venomous, indeed! I was born and grew up in the old master’s time. He’d call me a puppy, and box my ears, but I never heard him call me that! He’d never have thought of such a word, he wouldn’t! There is no telling what you might do next! Here’s the paper, sir.’

Он взял с этажерки и подал ему пол-листА серой бумаги.

He picked up half a sheet of grey notepaper from the bookcase and gave it to Oblomov.

- На этом разве можно писать? – спросил Обломов, бросив бумагу. – Я этим на ночь стакан закрывал, чтоб туда не попало что-нибудь... ядовитое.

‘You don’t suppose I can write a letter on this, do you?’ Oblomov asked, throwing down the paper. ‘I’ve been using it to cover my glass at night so that nothing – venomous might drop into it!’

Захар отвернулся и смотрел в стену.

Zakhar turned away and looked at the wall.

- Ну, да нужды нет: подай сюда, я начерно напишу, а Алексеев ужо перепишет.

‘Oh, never mind, give it to me and I’ll write a rough draft and Alexyev will copy it.’

Илья Ильич сел к столу и быстро вывел: «Милостивый государь!..»

Oblomov sat down at the table and quickly wrote: ‘Dear Sir ...’

- Какие скверные чернила! – сказал Обломов. – В другой раз у меня держи ухо востро, Захар, и делай своё дело как следует!

‘What awful ink!’ said Oblomov. ‘Next time you’d better look out, Zakhar, and see everything’s done properly.’

Он подуал немного и начал писать.

He thought a little and began writing.

«Квартира, которую я занимаю во втором этаже дома, в котором вы предположили произвести некоторые перестройки, вполне соответствует моему образу жизни и приобретённой вследствие долгого пребывания в сём доме привычке.

‘The flat which I occupy on the second floor of the house in which you propose to make some alterations, entirely conforms to my mode of life and habits acquired by my long residence in this house.

Известясь через крепостного моего человека, Захара Трофимова, что вы приказали сообщить мне, что занимаемая мною квартира...»

Having been informed by my serf, Zakhar Trofimov, that you had asked him to tell me that the flat I occupy ...’

Обломов остановился и прочитал написанное.

Oblomov paused and read what he had written.

- Нескладно, - сказал он, - тут два раза сряду что, а там два раза который.

‘It’s awkward,’ he said. ‘There are two whichs at the beginning and the two thats at the end.’

Он пошептал и переставил слова: вышло, что который относится к этажу – опять неловко.

He read it through in a whisper and transposed the words: which now seemed to refer to the floor – again awkward.

Кое-как переправил и начал думать, как бы избежать два раза что.

He corrected it somehow and began thinking how he could avoid using that twice.

Он то зачеркнёт, то опять поставит слово.

He crossed out a word and then put it in again.

Раза три переставлял что, но выходило или бессмыслица, или соседство с другим что.

He transposed that three times, but it either made nonsense or was too near the other that.

- И не отвяжешься от этого другого-то что! – сказал он с нетерпением. – Э! да чёрт с ним совсем, с письмом-то! Ломать голову из таких пустяков! Я отвык деловые письма писать. А вот уж третий час в исходе.

‘Can’t get rid of the second that!’ he said impatiently. ‘Oh, to hell with the letter! Rack my brains over such trifles! I’ve lost the knack of writing business letters. Good Lord, it’s almost three o’clock!’

- Захар, на вот тебе. – Он разорвал письмо на четыре части и бросил на пол.

‘Well, Zakhar, here you are!’ He tore the letter into four and threw it on the floor.

- Видел? – спросил он.

‘Did you see that?’ he asked.

- Видел, - отвечал Захар, подбирая бумажки.

‘I saw it,’ replied Zakhar, picking up the bits of paper.

- Так не приставай больше с квартирой. А это что у тебя?

‘So don’t pester me any more about the flat, there’s a good fellow. And what have you got there?’

- А счёты-то.

‘The bills sir.’

- Ах ты, господи! Ты совсем измучишь меня! Ну, сколько тут, говори скорей!

‘Oh, good heavens, you’ll be the death of me! Well, how much is it? Tell me quickly?’

- Да вот мяснику восемьдесят шесть рублей пятьдесят четыре копейки.

‘Eighty-six rubles and fifty-four copecks – to the butcher, sir.’

Илья Ильич всплеснул руками.

Oblomov threw up his hands in dismay.

- Ты с ума сошёл? Одному мяснику такую кучу денег?

‘Have you gone mad? Such a lot of money for the butcher only?’

- Не платили месяца три, так и будет куча! Вот оно тут записано, не украли!

‘If you don’t pay for three months, sir, it’s liable to mount up. It’s written down here. No one has stolen it!’

- Ну, как же ты не ядовитый? – сказал Обломов. – На мильон говядины купил! Во что это в тебя идёт? Добро бы впрок.

‘And you still say you’re not venomous, do you?’ said Oblomov. ‘Spent a million on beef! And what good does it do you? None at all as far as I can see.’

- Не я съел! – огрызался Захар.

‘I didn’t eat it,’ Zakhar muttered angrily.

- Нет! Не ел?

‘You didn’t, didn’t you?’

- Что ж вы мне клебом-то попрекаете? Вот, смотрите! И он совал ему счёты.

‘So you begrudge me my food now, do you, sir? Here, have a look at it yourself! And he shoved the bills to Oblomov.

- Ну, ещё кому? – говорил Илья Ильич, отталкивая с досадой замасленные тетрадки.

‘Well, who else is there?’ said Oblomov, pushing away the greasy little books with vexation.

- Ещё сто двадцать один рубль восемнадцать копеек хлебнику да зеленщинкУ.

‘There’s another one hundred and twenty-one rubles and eighteen copecks owing to the baker and greengrocer.’

- Это разорение! Это ни на что не похоже! – говорил Обломов, выходя из себя. – Что ты, корова, что ли, чтоб столько зелени сжевать...

‘There is sheer ruin! It’s just madness!’ Oblomov said, losing his temper. ‘Are you a cow that you have munched so much greenstuff?’

- Нет! Я ядовитый человек! – с горечью заметил Захар, повернувшись совсем стороной к барину.

‘No, sir, I’m a venomous creature!’ Zakhar observed bitterly, turning almost entirely away from his master.

- Кабы не пускали Михея Андреича, так бы меньше выходило! – прибавил он.

‘If you didn’t let Mr. Tarantyev come, you wouldn’t have to pay so much,’ he added.

- Ну, сколько ж это будет всего, считал! – говорил Илья Ильич и сам начал считать.

‘Well, how much does it come to altogether? Count!’ said Oblomov and began counting himself.

Захар делал ту же выкладку по пальцам.

Zakhar was calculating on his fingers.

- Чёрт знает, что за вздор выходит: всякий раз разное! – сказал Обломов. – Ну. сколько у тебя? двести, что ли?

‘Goodness only knows how much it comes to: every time it’s different,’ said Oblomov. ‘Well, what do you make it? Two hundred, isn’t it?’

- Вот погодите, дайте срок! – говорил Захар, зажмуриваяся и ворча.

‘Half a minute, sir! Give me time!’ said Zakhar, screwing up his eyes and muttering.

- Восемь десятков да десять десятков – восемнадцать, да два десятка...

‘Eight tens and ten tens – eighteen and two more tens - -‘

- Ну, ты никогда этак не кончишь, - сказал Илья Ильич, - поди-ка к себе, а счёты подай мне завтра, да позаботься о бумаге и чернилах... Этакая куча денег! Говорил, чтоб понемножку платить, нет, норовит всё вдруг... народец!

‘Oh, you’ll never finish it,’ said Oblomov. ‘You’d better go back to your room and let me have the bills tomorrow, and see about the paper and ink too. ... What a lot of money! I told you to pay a little at a time, but no! he prefers to pay all at once – what people!’

- Двести пять рублей семьдесят две копейки, - сказал Захар, сосчитав. – Денег пожалуйтеу.

‘Two hundred and five rubles and seventy two copecks,’ said Zakhar, having added it up.

- Как же, сейчас! Ещё погоди: я поверю завтра...

‘Won’t you give me the money, sir?’

- Воля ваша, Илья Ильич, они просят...

‘You want it at once, do you?

- Ну, ну, отстань! Сказал – завтра, так завтра и получишь. Иди к себе, а я займусь: у меня поважнее есть забота.

I’m afraid you’ll have to wait a little longer. I’ll check it tomorrow. You go back to your room, and I’ll do a bit of work. I’ve something more important to worry about.

Ииья Ильич уселся на стуле, подобрал под себя ноги и не успел задуматься, как раздался звонок.

Oblomov settled in his chair and tucked his feet under him, but before he had time to start thinking, the doorbell rang.

Явился низенький человек, с умеренным брюшком, с белым лицом, румяными щеками и лысиной, которую с затылка, как бахрома, окружали чёрные густые волосы.

A shortish man with a small paunch, a fair complexion, red cheeks, and a bald head, covered at the back by a thick fringe of black hair, came into the room.

Лысина была кругла, чиста и так лоснилась, как будто была выточнена из слоновой кости.

The bald patch on his head was round, clean, and so shiny that it seemed to  have been carved out of ivory.

Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему, на что он ни глядел, выражением, сдержанностью во взгляде, умеренностью в улыбке и скромно-офицальным приличием.

The visitor’s face was remarkable for the carefully attentive look with which he regarded everything he saw; there was an expression of reserve in his eyes and of discretion in his smile; his behavior was distinguished by a modestly official decorum.

Одет он был в покойный фрак, отворявшийся широко и удобно, как ворота, почти от одного прикосновения.

He was wearing a comfortable frock-coat which opened widely and easily and easily like a gate at a single touch.

Бельё на нём так и блистало белизной, как будто под стать лысине.

His linen was dazzingly white, as though to match his bald head.

На указательном пальце правой руки надет был большой массивный перстень с каким-то тёмным камнем.

On the forefinger of his right hand he wore a massive ring with some dark stone in it.

- Доктор! Какими судьбами? – воскликнул Обломов, протягивая одну руку гостю, а другою подвигая стул.

‘Doctor, how nice to see you!’ Oblomov cried, holding out one hand to the visitor and pulling up a chair for him with the other.

- Я соскучился, что вы всё здоровы, не зовёте, сам зашёл, - отвечал доктор шутливо. – Нет, - прибавил он потом серьёзно, - я был вверху, у вашего соседа, да и зашёл проведать.

‘I’ve got tired of your being well all the time and not calling me in, so I called without being asked,’ the doctor replied jestingly. ‘Well, no,’ he added seriously afterwards. ‘I have been upstairs with your neighbor and have called in to see how you are.’

- Благодарю. А что сосед?

‘Thank you. And how’s the patient?’

- Что: недели три-четыре, а может быть, до осени дотянет, а потом... водяная в груди: конец известный. Ну, вы что?

‘Not so good, I’m afraid. He may last for three or four weeks or perhaps till the autumn, and then – it’s a dropsy in the chest; I’m afraid there’s no hope. Well, and how are you?’

Обломов печально тряхнул головой.

Oblomov shook his head sadly.

- Плохо, доктор. Я сам подумывал посоветоваться с вами. Не знаю, что мне делать. Желудок почти не варит, под ложечкой тяжесть, изхого замучили, дыханье тяжело... – говорил Обломов с жалкой мнной.

‘I’m not feeling at all well, doctor. I’ve been thinking of calling you in. I don’t know what to do. My digestion is awful; I’ve such a feeling of heaviness in the pit of the stomach, terrible heartburn, and attacks of breathlessness,’ Oblomov said, looking miserable.

- Дайте руку, - сказал доктор, взял пульс и закрыл на минуту глаза.

‘Give me your hand,’ said the doctor, closing his eyes for a minute and feeling Oblomov’s pulse.

- А кашель есть? – спросил он.

‘Any cough?’ he asked.

- По ночам, особенно когда поужинаю.

‘At night, especially after supper.’

- Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?

‘I see. Any palpitation? Headache?’

И доктор сделал ещё несколько подобных вопросов, потом наклонил свою лысину и глубоко задумался. Через две минуты он двруг приподнял голову п решительным голосом сказал:

‘The doctor asked several more questions of the same kind, then he bent his bald head and thought deeply. After two minutes he suddenly raised his head and said in a firm voice:

- Есил бы ещё года два-три проживёте в этом климате да будете всё лежать, есть жирное и тяжёлое – вы умрёте ударом.

‘If you spend another two or three years in this climate, and go on lying about and eating rich, heavy food, you’ll die of a stroke.’

Обломов встрепенулся.

Oblomov gave a start.

- Что ж мне делать? Научите ради бога! – спросил он.

‘What am I to do? Tell, me for heaven’s sake!’ he cried.

- То же, что другие делают: ехать за границу.

‘What everyone else does – go abroad.’

- За границу! – с изумлением повторил Обломов.

‘Abroad?’ Oblomov repeated in surprise.

- Да, а что?

‘Yes, why not?’

- Помилуте, доктор, за границу? Как это можно?

‘But! Good Lord, doctor – abroad! How can I?

- Отчего же неможно?

‘Why can’t you?’

Обломов молча обвёл глазами себя, потом свой кабинет и машинально повторил: - За границу!

Oblomov looked silently at himself, at his study, and repeated mechanically: ‘Abroad’!

- Что ж вам мешает?

‘What is there to prevent you?’

- Как что, Всё...

‘Why, everything.’

- Что ж всё? Денег, что ли, нет?

‘Everything? Have you no money?’

- Да, да, вот денег-то в самом деле нет, - живо заговорил Обломов, обрадовавшись этому самому естественному препятствию, [за которое он мог спрятаться совсем с головой].

‘Well, as a matter of fact, I haven’t any money at all,’ Oblomov said quickly, glad of this perfectly natural excuse. [translator omitted the last clause]

- Вы посмотрите-ка, что мне староста пишет... Где письмо, куда я его девал? Захар!

‘Just have a look what my bailiff writes me. Where’s the letter? Where have I put it? Zakhar!’

- Хорошо, хорошо, - заговорил доктор, - это не моё дело; мой долг сказать вам, что вы должны изменить образ жизни, место, воздух, занятие – всё, всё.

‘All right, all right,’ said the doctor. ‘That isn’t my business. It’s my duty to tell you that you must change the manner of your life, the place, air, occupation – everything, everything.’

- Хорошо, я подумаю, - сказал Обломов.

‘Very well, I’ll think about it,’ said Oblomov.

- Куда же мне ехать и что делать? – спросил он.

‘Where ought I to go and what must I do?’

- Поезжайте в Киссинген или в Эмс, - начал Доктор, - там проживёте июнь и июль; пейте воды; по том отправляйесь в Швейцарию или в Тироль: лечиться виноградом. Там проживёте сентябрь и октябрь...

‘Go to Kissingen or Ems, ‘the doctor began. ‘Spend June and July there, drink the waters, then go to Switzerland or the Tyrol for a grape cure. Spend September and October there - -‘

- Чёрт знает что, в Тироль! – едва слышно про шептал Илья Ильич.

‘Good Lord, the Tyrol!’ Oblomov whispered in a barely audible voice.

- Потом куда-нибудь в сухое место, хоть в Египет.. «Вона!» - подумал Обломов.

‘... then to some dry place, say, to Egypt - -‘Good Lord!’ thought Oblomov.

- Устраняйте заботы и огорчения...

‘Avoid worry and vexation - -‘

- Хорошо вам говорить, - заметел Обломов, - вы не получаете от старосты таких писем...

‘It’s all very well for you to talk,’ said Oblomov. ‘You don’t get such letters from the bailiff.’

- Надо тоже избегать мыслей, - продолжал доктор.

‘You must also avoid thinking,’ the doctor went on.

- Мыслей?

‘Thinking?’

- Да, умственного напряжения.

‘Yes, mental strain.’

- А план устройства имения? Помилуйте, разве я осиновый чурбан?..

‘And what about my plan for reorganizing my estate? Good heavens, doctor, I’m not a piece of wood, am I?’

- Ну, там как хотите. Моё дело только остеречь вас. Страстей тоже надо беречься: они вредят леченью. Надо стараться развлекать себя верховой ездой, танцами, умеренным движеньем на чистом воздухе, приятными разговорами, особенно с дамами, чтоб сердце билось слегка и только от приятных ощущений.

‘Well, do as you like. It’s my duty to warn you. That’s all. You must also avoid passionate entanglements: they interfere with the cure. You must try and divert yourself by riding, dancing, moderate exercise in the fresh air, pleasant conversation, especially with ladies, so that your heart should be stirred lightly and only by pleasant sensations.’

Обломов слушал его, повеся голову.

Oblomov listened to him dejectedly.

- Потом, - спросил он.

‘And then?’ he asked.

- Потом от чтения, писанья – боже вас сохрани! Наймите виллу, окнами на юг, побольше цветов, чтоб около были музыка да женщины...

‘And then keep away from reading and writing – that’s very important! Hire a villa with a southern aspect, with lots of flowers, and see there are women about you and music - -‘

- А пищу какую?

‘What sort of food ought I to have?’

- Пищи мясной и вообще животной избегайте, мучнистой и студенистой тоже. Можете кушать лёгкий бульон, зелень; только берегитесь: теперь холера почти везде бродит, так надо осторожнее... Ходить можете часов восемь в сутки. Заведите ружьё...

‘Avoid meat and animal food in general, also starchy food and meat jellies. You may have thin soup and vegetables, only remember there’s cholera about, so you must be careful. You may walk for about eight hours a day. Get yourself a shotgun - -‘

- Господи!.. – простонал Обломов.

‘Good heavens!’ Oblomov groaned.

- Наконец, - заключил доктор, - к зиме поезжайте в Париж и там, в вихре жизни, развлекайтесь, не задумывайтесь: из театра на бал, в маскарад, за город с визитами, чтоб около вас друзья, шум, смех...

‘- and, finally,’ the doctor concluded, ‘go to Paris for the winter and amuse yourself there – in the whirl of life – and try not to think; from the theater to a dance, a fancy-dress ball, pay visits to friends in the country, see that you have friends, noise, laughter around you.’

- Не нужно ли ещё чего-нибудь? – спросил Обломов с худо скрытой досадой.

‘Anything else?’ asked Oblomov with ill-disguised vexation.

Доктор задумался...

The doctor pondered.

- Разве попользоваться морским воздухом: сядьте в Англии на пароход да прокатитесь до Америки...

‘Perhaps you could try the sea air; get on a steamer in England and take a trip to America.’

Он встал и стал прощаться.

He got up to leave.

- Если вы всё это исполните в точности... – говорил он...

‘If you carry it all out exactly - -‘ he said.

- Хорошо, хорошо, непременно испоню, - едно отвечал Обломов, провожая его.

‘Very well, very well,’ Oblomov replied sarcastically, as he saw him off, ‘I shall certainly carry it out.’

Доктор ушёл, оставив Обломова в самом жалком положении.

The doctor went away, leaving Oblomov in a most pitiful condition.

Он закрыл глаза, положил обе руки на голову, сжался на стуле в комок и так сидел, никуда не глядя, ничего не чувствуя.

He closed his eyes, put both hands behind his head, huddled himself up in the chair and sat like that, seeing and feeling nothing.

Сзади его послышался робкий зов.

A timid voice called behind him:

- Илья Ильич!

‘Sir!’

- Ну? – откликнулся он.

‘Well?’ he replied.

- А что ж управляющему-то сказать?

‘And what shall I tell the landlord’s agent?’

- О чём?

‘What about?’

- А насчёт того, чтоб переехать?

‘About our moving?’

- Ты опять об этом? – с изумлением спросил Обломов.

‘You’re at it again?’ Oblomov asked in surprise.

- Да как же, батюшка, Илья Ильич, быть-то мне? Сами рассудите: и так жизнь-то моя горька, я в гроб гляжу...

‘But, sir, what am I to do? You must admit that my life’s not easy as it is. I’m worried to death - -‘

- Нет, ты выдно, в гроб меня хочешь вогнать своим переездом, - сказал Обломов.

‘Oh no, it’s me you’re worrying to death by your talk of moving’ said Oblomov.’

- Послушай-ка, что говорит доктор!

‘You’d better hear what the doctor has just told me!’

Захар не нашёл, что сказать, только вздохнул так, что концы шейного платка затрепетали у него на груди.

Zakhar did not know what to say to that and merely fetched so deep a sigh that the ends of the kerchief round his neck shook on his breast.

- Ты решился уморить, что ли, меня? – спросил опять Обломов.

‘You’ve made up to your mind to kill me, have you?’ Oblomov asked again.

- Я надоел тебе – а? Ну, говори же?

‘You’re sick of me, are you? Well, speak!’

- Христос с вами! Живите на здоровье! Кто вам зла желает? – ворчал Захар в совершенном смущении от трагического оборота, который начинала принимать речь.

‘Good Lord, sir, live as long as you like! I’m sure no one wishes you ill, sir,’ Zakhar growled, completely put out by the tragic turn the conversation was taking.

- Ты! – сказал Илья Ильич. – Я запретил тебе заикаться о переезде, а ты, не проходит дня, чтоб пять раз не напомнил мне: ведь это расстроивает меня – пойми ты. И так здоровье моё никуда не годится.

‘You do!’ said Oblomov. ‘I’ve forbidden you to mention moving to me, and you remind me of it half a dozen times a day. It upsets me – don’t you realize that? I’m in a bad way as it is.’

- Я думал, сударь, что... отчего, мол, думал, не переехать? – дрожащим от душевной тревоги голосом говорил Захар.

‘I thought, sir, that – I thought why shouldn’t we move?’ Zakhar said in a voice trembling with emotion.

- Отчего не переехать! Ты так легко судишь об этом! – говорил Обломов, оборачиваясь с креслами к Захару.

‘Why shouldn’t we move?’ Oblomov said, turning together with his chair towards Zakhar.

- Да ты вникнул ли хорошенько, что значит переехать – а? Верно, не вникнул?

‘You think it’s so easy, don’t you? But, my dear fellow, have you considered carefully what moving means? You haven’t, have you?’

- И так не вникнул! – смиренно отвечал Захар, готовый во всём согласиться с барином, лишь бы не доводить дела до патетических сцен, которые были для него хуже горькой редьки.

‘I don’t think I have, sir,’ Zakhar answered humbly, ready to agree with his master about everything so long as there were no pathetic scenes, which he could not endure.

- Не вникнул, так слушай, да и разбери, можно переезжать или нет.

‘If you haven’t,’ said Oblomov, ‘then listen and see for yourself whether we can move or not.

Что значит переехать? Это значит: барин уйди на целый день да так одетый с утра и ходи...

What does moving mean? It means that your master will have to leave the house for a whole day and walk about dressed from early morning.’

- Что ж, хоть бы и уйти? – заметил Захар.

‘Well, sir, why not leave the house?’ Zakhar remarked.

- Отчего же и не отлучиться на целый день? Ведь нездорово сидеть дома. Вон вы какие нехорошие стали! Прежде вы были как огурчик, а теперь, как сидите, бог знает на что похожи. Походили бы по улицам, посмотрели бы на народ или на другое что...

‘Why not go away for a whole day? It’s unhealthy to sit at home. You do look bad, sir! Before, you looked the picture of health, but now that you always sit at home you look like nothing on earth. If you only took a walk in the streets, had a look at the people or something. - -‘

- Полно вздор молоть, а слушай! – сказал Обломов. – Ходить по улицам!

‘Don’t talk nonsense and listen!’ said Oblomov. ‘Take a walk in the streets!’

- Да, право, - продолжал Захар с большим жаром.

‘Why not, sir?’ Zakhar went on warmly.

- Вон, говорят, какое-то неслыханное чудовище привезли: его бы поглядели.

‘I’m told, sir, there’s a terrible monster on show. Why not go and have a look at it?

В тиатр или маскарад бы пошили, а тут бы без вас и переехали.

Or you might go to a theater or a mask ball, and we’d do the moving without you.’

- Не болтай пустяков! Славно ты заботишься о барском покое! По-твоему, шатайся целый день – тебе нужды нет, что я пообедаю невесть где и как и не прилягу после обеда?..

‘Don’t talk rubbish! So that’s how you look after your master’s comfort! You don’t care if I tramp about the streets all day long, do you?

Без меня они тут перевезут! Не догляди, так и перевезут – черепки.

What would it matter to you if I had dinner in some poky little hole and couldn’t lie down after it?

Знаю я, - с возрастающей убедительностью говорил Обломов, - что значит перевозка!

They’ll do the moving without me! If I’m not here to keep an eye on things, you’d be moving – bits and pieces.

Это значит ломка, шум; все вещи свалят в кучу на полу: тут и чемодан, и спинка дивана, и картины, и чубуки, и книги, и слянки какие-то, которых в другое время  и не видать, а тут чёрт знает откуда возьмутся!

I know, ‘Oblomov went on with growing conviction, ‘what moving furniture means! It means breakages, noise, everything will be piled together on the floor: trunks, the back of the sofa, pictures, books, pipes, all sorts of bottles one never sees at any other time which suddenly turn up goodness knows from where!

Смотри за всем, чтоб не растеряли да не переломали... половина тут, другая на возу или на новой квартире: захочется покурить, возьмёшь трубку, а табак уж уехал...

And you have to look after it all so that nothing gets broken or lost – one half here, another on the cart, or in the new flat! You want to smoke, you pick up your pipe, but the tobacco’s already gone -

Хочешь сесть, да не на что; до чего ни дотронулся – выпачкался; всё в пыли; вымыться нечем, и ходи вон с этакими руками, как у тебя...

you want to sit down, but there’s nothing to sit on, you can’t touch anything without getting dirty and covered with dust – nothing to wash with and you have to go about with hands as filthy as yours - -‘

- У меня руки чисти, – заметил Захар, показывая какие-то две подошвы вместо рук.

‘My hands are clean,’ Zakhar remarked, showing what looked more like two soles than a pair of hands.

- Ну, уж не показывай только! – сказал Илья Ильич, отворачиваясь.

‘Oh, you’d better not show them to me,’ said Oblomov, turning away.

- А захочется пить, - продолжал Обломов, - взял графин, да стакана нет...

‘And should you want to have a drink, the decanter’s there, but there’s no glass.’

- Можно и из графина напиться! – добродушно прибавил Захар.

‘You can drink from the decanter just as well, ’Zakhar observed good-naturedly.

- Вот у вас всё так: можно и не мести, и пыли не стирать, и ковров не выколачивать. А на новой квартире, - продолжал Илья Ильич, увлекаясь сам живо представившейся ему картиной переезда, - дня в три не разберутся, всё не на своём месте: картины у стен, на полу, галоши на постели, сапоги в одном узле с чаем да с помадой.

‘That’s just like you: one can just as well not sweep the floor, not dust, and not beat the carpets. And at the new flat, ‘Oblomov went on, carried away by the vivid picture of the moving he had conjured up, ‘things won’t be put straight for at least three days – everything is sure to be in the wrong place: the pictures on the floor by the walls, the goloshes on the bed, the boots in the same bundle as the tea and the pomatum.

То, глядишь, ножка у кресла сломана, то стекло на картине разбито или диван в пятнах.

There’s a chair with a broken leg, a picture with a smashed glass, a sofa covered in stains.

Чего ни спросишь, - нет, никто не знает – где, или потЕряно, или забыто на старой квартире: беги туда...

Whatever you ask for is not to be found, no one knows where it is – been or left at the old flat – go and run back for it.’

- В инУ пору раз десять взад и вперёд сбегаешь, - перебил Захар.

‘Aye,’ Zakhar interrupted, ‘sometimes one has to run there and back a dozen times.’

- Вот видишь ли! – продолжал Обломов. – А встанешь на новой ккартире утром, что за скука! Ни воды, ни угольев нет, а замой так холодом насидишься, настудят комнаты, а дров нет; поди бегай, занимай...

‘There you are!’ Oblomov went on. ‘And getting up in the morning in a new flat – what a bore! No water, no charcoal for the samovar, and in the winter you’re sure to freeze to death, the rooms are cold and there’s no firewood; you have to run and borrow some.’

- Ещё каких соседей бог даст, - заметил опять Захар, - от иных не то что вязанки дров – ковша воды не допросишься.

‘That depends on the kind of neighbors you get,’ Zakhar observed again. Some wouldn’t lend you a jug of water, let alone a bundle of firewood.’

- То-то же! – сказал Илья Ильич. – Переехал – к вечеру, кажется бы, и конец хлопотам: нет, ещё прововеру, кажется бы, и конец хлопотам: нет, ещё провозишьс недели две.

‘Yes, indeed!’ said Oblomov. ‘You move and you’d suppose that by the evening everything would be over, but not at all, you won’t be settled for another fortnight at least.

Кажется, всё расставлено... смотришь, что-нибудь да осталось: шторы привесить, картинки приколотить – душу всю вытянет, жить не захочется... А издержек, издержек...

Everything seems to be in its place, but there are still heaps of things to do: hang up the curtains, put up the pictures – you’d be sick and tired of it all, you’d wish you were dead. And the expense!’

- Прошлый раз, восемь лет назад, рублёв двести стало – как теперь помню, - подтвердил Захар.

‘Last time we moved, eight years ago,’ Zakhar confirmed, ‘it cost us two hundred rubles – I remember it as if it was today.’

- Ну вот, шутка! – говорил Илья Ильич. – А как дико жить сначала на новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да я ночей пять не усну на новом месте; меня тоска загрызёт, как встану да увижу вон вместо этой вывески токаря другое что-нибудь напротив, или вон ежели из окна не выглянет эта стриженая старуха перед обедом, так мне и скучно... Видишь ли ты сам теперь, до чего доводил барина – а? – спросил с упрёком Илья Ильич.

‘Well, that’s no joke, is it?’ said Oblomov. ‘And how strange life is in a new flat at first! How soon will you get used to it? Why, I shan’t be able to sleep for at least a week in the new place. I’ll be eaten up with misery when I get up and don’t see the wood-turner’s signboard opposite: if that old woman with the short hair doesn’t look out of the window before dinner, I feel miserable. So you see now what you’re trying to let your master in for, don’t you? Oblomov asked reproachfully.

- Вижу, - прошептал смиренно Захар.

‘I see, sir,’ Zakhar whispered humbly.

- Зачем же ты предлагал мне переехать? Станет ли человеческих сил вынести всё это?

‘Then why did you try to persuade me to move?’ said Oblomov. ‘Do you think I’m strong enough to stand it?’

- Я думал, что другие, мол, не хуже нас, да переезжают, так и нам можно... – сказал Захар.

‘I thought, sir, that other people are no better than us, and if they move, why can’t we?’

- Что? Что? – вдруг с изумлением спросил Илья Ильич, приподнимаясь с кресел. – Что ты сказал?

‘What? What?’ Oblomov asked in surprise, rising from his chair. ‘What did you say?’

Захар вдруг смутился,Ю не зная, чем он мог подать барину повод к патетическому восклицанию и жесту. Он молчал.

Zakhar was utterly confused, not knowing what he could have said to cause his master’s pathetic words and gestures. He was silent.

- Другие не хуже! – с ужасом повторил Илья Ильич. – Вот ты до чего договорился! Я теперь буду знать, что я для тебя всё равно что «другой»!

‘Other people are no better!’ Oblomov repeated in dismay. ‘So that’s what you’ve been leading up to! Now I shall know that I’m the same as “other people” to you!’

Обломов поклонился иронически Захару и сделал в высшей степени оскорблённое лицо.

Oblomov bowed to Zakhar ironically, and looked highly offended.

- Помилуйте, Илья Ильич, разве я равняю вас с кем-нибудь?..

‘Good Lord, sir, I never said that you were the same as anyone else, did I?’

- С глаз долой! – повелительно сказал Обломов, указывая рукой на дверь. – Я тебя видеть не могу. А! «другие» Хорошо!

Get out of my sight, sir! Oblomov cried imperiously, pointing to the door. ‘I can’t bear to look at you! “Other people!” That’s nice!’

Захар с глубоким вздохом удалился к себе.

Zakhar heaved a deep sigh and withdrew to his room.

- Эка жизнь, подумаешь! – ворчал он, садясь на лежанку.

‘What a life!’ he growled, sitting down on the stove.

- Божу мой! – стонал тоже Обломов. – Вот хотел посвятить утро дельному труду, а тут расстроили на целый день! И кто же? свой собственный слуга, преданный, испытанный, а что сказал! И как это он мог?

‘Good Lord,’ Oblomov, too, groaned. ‘Here I was going to devote the morning to some decent work, and now I’m upset for the whole day. And who’s done it? My own tried and devoted servant. And the things he has said! How could he have said it?’

Обломов долго не мог успокоиться; он ложился, вставал, ходил по комнате и опять ложился.

Oblomov could not compose himself for a long time; he lay down, he got up, paced the room, and again lay down.

Он в низведении себя Захаром до степени других видел нарушение прав своих на исключительное предпочтение Захаром особы барина всем и каждому.

In Zakhar’s attempt to reduce him to the level of other people he saw a violation of his rights to Zakhar’s exclusive preference of his own master.

Он винкал в глубину этого сравнения и разбирал, что такое другие и что он сам, в какой степени возможна и справедлива эта параллель и как тяжела обида, нанесённая ему Захаром;

He tried to grasp the whole meaning of that comparison and analyze what the others were and what he was, and to what an extent a parallel between him and other people was justified, and how gravely Zakhar had insulted him.

наконец, сознательно ли оскорбил его Захар, то есть убеждён ли он был, что Илья Ильич всё равно, что «другой», или так это сорвалось у него с языка, без участия головы.

Finally, he wondered whether Zakhar had insulted him consciously, that is to say, whether he was convinced that he, Oblomov, was the same as ‘another’, or whether the words had escaped him without thinking.

Всё это задело самолюбие Обломова, и он решился показать Захару разницу между ним и теми, которых разумел Захар под именем «других», и дать почувствовать ему всю грусность его поступка.

All this hurt Oblomov’s vanity and he decided to show Zakhar the difference between himself and those ‘others’ and make him feel the whole baseness of his action.

- Захар! – протяжно и торжественно кликнул он.

‘Zakhar!’ he called solemnly in a drawn-out voice.

Захар, услышав этот зов, не прыгнул по обыкновению с лежанки, стуча ногами, не заворчал; он медленно сполз с печки и пошёл, задевая за всё и руками и боками, тихо, нехотя, как собака, которая по голосу господина чувствует, что проказа её открыта и что зовут её на расправу.

Hearing this call, Zakhar did not growl or jump off the stove as usual, making a noise with his feet, but got down slowly and, brushing against everything with his arms and sides, walked out of his room quietly and reluctantly like a dog which knows by the sound of its master’s voice that its trick has been discovered and that it is being called to receive punishment.

Захар отворил вполовину дверь, но войти не решался.

Zakhar half opened the door, but did not venture to go in.

- Войди! – сказал Илья Ильич.

‘Come in!’ said Oblomov.

Хотя дверь отворяласть свободно, но Захар отворял так, как будто нельзя было пролезть, и оттого отолько завяз в двери, но не вошёл.

Though the door could be opened easily, Zakhar opened it only an inch and stuck in the doorway instead of walking in.

Обломов сидел на краю постели.

Oblomov was sitting on the edge of his couch.

- Поди сюда! – настойчиво сказал он.

‘Come here!’ Oblomov ordered.

Захар с трудом высвободился из двери, но тотчас притворил её за собой и прислонился к ней плотно спиной.

Zakhar disentangled himself from the door with difficulty, but at once closed it behind him and leant against it firmly with his back.

- Сюда! – говорил Илья Ильич, указывая пальцем место подле себя.

‘Here!’ said Oblomov, pointing to a place beside him.

Захар сделал полшага и остановился за две сажени от указанного место.

Zakhar took half a step and stopped five yards from the place indicated.

- Ещё! – говорил Обломов.

‘Nearer!’ said Oblomov.

Захар сделал вид, что будто шагнул, а сам только качнулся, стукнул ногой и остался на месте.

Zakhar pretended to take another step, but merely swayed forward, stamped his foot, and remained where he was.

Илья Ильич, видя, что ему никак неудаётся на этот раз подманить Захара блихе, оставил его там, где он стоял, и смотрел на него несколько времени молча, с укоризной.

Seeing that this time he could not make Zakhar come nearer, Oblomov let him stay where he was and looked at him for some time reproachfully and in silence.

Захар, чувствуя неловкость от этого безмолвного созерцания его особы, делал вид, что не замечает барина, и более, нежели когда-нибудь, стороной стоял к нему и даже не кидал в эту минуту своего одностороннего взгляда на Илью Ильича.

Embarrassed by this silent contemplation of his person, Zakhar pretended not to notice his master and stood turning from him more than usual and did not even at that moment look at Oblomov out of the corner of his eye.

Он упорно стал смотреть налево, в другую сторону: там увидал он давно знакомый ему предмет – бахрому из паутины около картин, и в пауке – живой упрёк своему нерадению.

He looked stubbornly to the left, where he saw a long familiar sight: the fringe of the spider’s web round the pictures and the spider – a living reproach to his remissness.

- Захар! – тихо, с достойнством произнёс Илья Ильич.

‘Zakhar!’ Oblomov said quietly and with dignity.

Захар не отвечал; он, кажется, думал: «Ну, чего тебе? Другого,что ли, Захара? Ведь я тут стою», и перенёс взгляв свой мимо барина, слева направо; там тоже напомнило ему о нём самом зеркало, подёрнутое, как кисеёй, густою пылью: сквозь неё дико, исподлобья смотрел на него, как из тумана, собственный его же угрюмый и некрасивый лик.

Zakhar made no answer. ‘Well,’ he seemed to be thinking, ‘what do you want? Some other Zakhar? Can’t you see that I’m here?’ He transferred his gaze from the left to the right, past his master; there, too, he was reminded of himself by the looking-glass covered with a thick layer of dust as with muslin – his own gloomy and unattractive face looked at him sullenly and wildly from there as though a mist.

Он с неудовольствием отвратил взгляд от этого грустного, слишком знакомого ему предмета и решился на минуту остановить его на Илье Ильиче. Взгляды их встретились.

He turned away with displeasure from that melancholy and all-too-familiar object and made up his mind to glance for a moment at Oblomov. Their eyes met.

Захар не вынес укора, написанного в глазах барина, и потупил свои вниз, под ноги: тут опять, в ковре, про питанном пылью и пятнами, он прочёл печальный аттестат своего усердия к господской службе.

Zakhar could not bear the reproach in his master’s eyes, and lowered his own eyes: there again, in the carpet, impregnated with dust and covered with stains, he read the sad testimony to his zeal in his master’s service.

- Захар! – с чувством повторил Илья Ильич.

‘Zakhar!’ Oblomov repeated with feeling.

- Чего изволите? – едва слышно прошептал Захар и чуть-чуть вздрогнул, предчувствуя патетическую речь.

‘What is it, sir?’ Zakhar asked in a barely audible whisper and gave a slight shudder, anticipating a pathetic speech.

- Дай мне квасу! – сказал Илья Ильич.

‘Give me some kvas,’ said Oblomov.

У Захара отлегло от сердца; он, с радости, как мальчишка, проворно бросился в бужет и принёс квасу.

Zakhar breathed freely; he felt so happy that he rushed like a boy to the sideboard and brought some kvas.

- Что, каково тебе – кротко спросил Илья Ильич, отпив из стакана и держа его в руках. – Ведь нехорошо?

‘Well, how do you feel?’ Oblomov asked gently, taking a sip from the glass and holding it in his hands. ‘You’re sorry, aren’t you?’

Вид дикости на лица Захара мгновенно смягчился блеснувшим в чертах его лучом раскаяния.

The crestfallen expression on Zakhar’s face was immediately softened by a ray of repentance that appeared on his features.

Захар почувствовал первые признаки проснувшегося в груди и подступившего к сердцу благоговейного чувства к барину, и он вдруг стал смотреть прямо ему в глаза.

Zakhar felt the first symptoms of awakening reverence for his master and he suddenly began to look straight in his eyes.

- Чувствуешь ли ты свой проступок? – спросил Илья Ильич.

‘Are you sorry for your misdemeanor?’ asked Oblomov.

«Что это за «проступок» за такой? – думал Захар с горестью, - что-нибудь жалкое; ведь нехотя заплачешь, как он станет этак-то пропекать».

‘Why, what “misdemeanour” is this? Zakhar thought bitterly. ‘Something awful, I’ll be bound. I shall burst into tears if he goes on lecturing me like this.’

- Что ж, Илья Ильич, - начал Захар с самой низной ноты своего диапзона, - я ничего не сказал, окроме того, что мол...

‘Well, sir,’ Zakhar began on the lowest note of his register, ‘I haven’t said nothing except that - -‘

- Нет, ты погоди! – перебил Обломов. – Ты понимаешь ли, что ты сделал? На вот, поставь стакан на стол и отвечай!

‘No, wait!’ Oblomov interrupted. ‘Do you realize what you’ve done? Here, put the glass on the table and tell me.’

Захар ничего не отвечал и решительно не понимал, что он сделал, но это не поешало ему с благоговением посмотреть на барина: он даже понурил немного голову, сознавая свою вину.

Zakhar said nothing, being completely at a loss to understand what he had done, but that did not prevent him from looking with reverence at his master; he even hung his head a little, conscious of his guilt.

- Как же ты не явдовитый человек? – говорил Обломов.

‘Well, aren’t you are a venomous creature?’ Oblomov said.

Захар всё молчал только крупно мигнул раза три.

Zakhar still said nothing, and only blinked slowly a few times.

- Ты огорчил барина! – с расстановкой произнёс Илья Ильич и пристально смотрел на Захара, наслаждаясь его смущением.

‘You’ve grieved your master!’ Oblomov declared slowly, looking fixedly at Zakhar and enjoying his embarressment.

Захар не знал, куда деваться от тоски.

Zakhar felt so miserable that he wished he could sink through the floor.

- Ведь огорчил? – спросил Илья Ильич.

‘You have grieved him, haven’t you?’ asked Oblomov.

- Огорчил! – шептал, растерявшись совсем, Захар от этого нового жалкого слова.

‘Grieved!’ Zakhar whispered, utterly bewildered by that new, pathetic word.

Он метал взгляды на право, налево и прямо, ища в чём-нибудь спасения, и опять замелькали перед ним и паутина, и пыль, и собственное отражение, и лицо барина.

He glanced wildly from the right to the left, looking in vain for some deliverance, and again all he saw was the spider’s web, the dust, and his own and his master’s reflections in the looking-glass.

«Хоть бы сквозь землю провалиться! Эх, смерть нейдёт!» - подумал он, видя, что не избежать ему патетической сцены, как ни вертись.

‘Oh, I wish I could sink through the ground! Oh, why aren’t I dead?’ he thought, seeing that, try as he might, he could not avoid a pathetic scene.

И так он чувствовал, что мигает чаще и чаще, и вот того и гляли брызнут слёзы.

He felt that he was blinking more and more and that any moment tears would start in his eyes.

Наконец он отвечал барину известной песней, только в прозе.

At last he regaled his master with his familiar song, except that it was in prose.

- Чем же я огорчил вас, Илья Ильич? – почти плача сказал он.

‘How have I grieved you, sir?’ he asked, almost in tears.

- Чем? – повторил Обломов. – Да ты подумал ли, что такое другой?

‘How?’ Oblomov repeated. ‘Why, did it occur to you to think what other people are?’

Он остановился, продолжая глядеть на Захара.

He stopped, still looking at Zakhar.

- Сказать ли тебе, что это такое?

‘Shall I tell you what they are?’

Захар повернулся, как медведь в берлоге, и вздохнул на всю комнату.

Zakhar turned like a bear in its lair and heaved a loud sigh.

- Другой – кого ты разумеешь – есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живёт грязно, бедно, на чердаке; он и выспится себе на войлоке где-нибудь на дворе.

‘The other people you’re thinking of are poor wretches, rough, uncivilized people who live in dirt and poverty in some attic; they can sleep comfortably on a felt mat somewhere in the yard.

Что этакому сделается? Ничего.

What can happen to such people? Nothing.

Трескает-то он картофель да селёдку.

They guzzle potatoes and salt herring.

Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской.

Poverty drives them from one place to another, and so they rush about all day long.

Он, пожалуй, и переедет на новую квартиру.

They, I’m sure, wouldn’t mind moving to a new flat.

Вон, Лягаев, возьмёт линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и идёт... «Куда, мол, ты?» - «Переезжаю», - говорит.

Lyagayev, for instance. He would put his ruler under his arm, tie up his two shirts in a handkerchief, and go off. “Where are you going?” “I’m moving,” he would say.

Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» - а?

That’s what other people are like. Aren’t they?’

Захар взглянул на барина, переступил с ноги на ногу и молчал.

Zakhar glanced at his master, shifted from foot to foot, and said nothing.

- Что такое другой? – продолжал Обломов. – Другой есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда и барином смотрит, да врёт, он и не знает, что такое прислуга; послать некого – сам слегает за чем нужно; и дрова в печке сам помешает, иногда и пыль оботрёт..

‘What are other people?’ Oblomov went on. ‘They are people who do not mind cleaning their boots and dressing themselves, and though they sometimes look like gentlemen, it’s all a put-up show; they don’t know what a servant looks like. If they have no one to send out on an errand, they run out themselves. They don’t mind stirring the fire in the stove or dusting their furniture. ...’

- Из немцев много этаких, - угрюмо сказал Захар.

‘There are many Germans who are like that,’ Zakhar said gloomily.

- То-то же! А я, Как ты думеушь, я «другой»?

‘No doubt there are! And I? What do you think? Am I like them?

- Вы совсем другой! – жалобно сказал Захар, всё не понимавший, что хочет сказать барин. – Бог знает, что это напустило такое на вас...

‘You’re quite different, sir,’ Zakhar said piteously, still at a loss to know what his master was driving at. ‘What has come over you, sir?’

- Я совсем другой – а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь!

‘I’m quite different, am I? Wait, think carefully what you’re saying.

Ты разберки-ка, как «другой»-то живёт?

Just consider how the “others” live.

«Другой» работает без устали, бегает, суетится, -продолжал Обломов, - не поработает, так и не поест.

The “others” work hard, they rush about, they’re always busy,’ Oblomov went on. ‘If they don’t work, they don’t eat.

«Другой» кланяется «другой» просит, унижается... А я?

The “others” bow and scrape, beg, grovel. And I?

Ну-ка, реши: как ты думаешь, «другой» я – а?

Well, tell me, what do you think: am I like “other people”?’

- Да, полно вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! – умолял Захар. – Ах ты, господи!

‘Please, sir, don’t go on torturing me with pathetic word,’ Zakhar implored. ‘Oh dear, oh dear!’

- Я «другой»! Да разве я мечусь, разве работаю?

‘I am like the “others”, am I? Do I rush about? Do I work?

Мало ем, что ли? Худощав или жалок на вид?

Have I not enough to eat? Do I look thin and wretched?

Разве недостаёт мне чего-нибудь?

Do I go short of things?

Кажется, подать, сделать – есть кому!

It seems to me I have someone to wait on me and do things for me!

Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу!

Never in my life, thank God, have I had to pull a sock on my foot myself!

Стану ли я беспокоиться? Из чего мне? И кому я это говорю?

Why should I worry? Whatever for? And who am I saying this to?

Не ты ли с детства ходил за мной?

Haven’t you looked after me since I was a child?

Ты всё это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужнды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще чёрным делом не занимался.

You know all this; you’ve seen how tenderly I’ve been brought up; you know that I’ve never suffered from hunger or cold, that I’ve never lacked anything, that I haven’t had to earn my living and never done any heavy work.

Так как же это у тебя достало духу равнять меня с другими?

So how did you have the heart to compare me to “others”?

Разве у меня такое здоровье, как у этих «других»?

Do you think I am as strong as those “others”?

Разве я могу всё это делать и перенести?

Can I do and endure what they can?’

Захар потерял решительно всякую способность понять речь Обломова; но губы у него вздулись от внутреннего волненния; патетическая сцена гремела, как туча, над головой его. Он молчал.

Zakhar was no longer capable of understanding what Oblomov was talking about. But his lips were blown up with emotion: the pathetic scene was raging like a storm-cloud over his head. He was silent.

- Захар! – повторил Илья Ильич.

‘Zakhar!’ Oblomov repeated.

- Чего изволите? – чуть слышно прошипел Захар.

‘Yes, sir?’ Zakhar hissed in a barely audible whisper.

- Дай ещё квасу.

‘Give me some more kvas.’

Захар принёс квасу, и когда Илья Ильич, напившись, отдал ему стакан, он было проворно пошёл к себе.

Zakhar brought the kvas, and when Oblomov had drunk it and handed him back the glass, he made a dash for the door.

- Нет, нет, ты постой! – заговорил Обломов. – Я спрашиваю тебя: как ты мог так горько оскорбить барина, которого ты ребёнком носил на руках, которому век служишь и который благодетельствует тебе?

‘No, no wait!’ said Oblomov. ‘I’m asking you how you could so terribly insult your master whom you carried in your arms as a baby, whom you have served all your life, and who has been your benefactor?’

Захар не выдержал: слово благодетельствует доконало его!

Zakhar could not bear it anymore. The word ‘benefactor’ finished him!

Он начал мигать чаще и чаще.

He began blinking more and more.

Чем меньше понимал он, что говорил ему в патетической речи Илья Ильич, тем грустнее становилось ему.

The less he understood what Oblomov was saying to him in his pathetic speech, the sadder he became.

- Виноват, Илья Ильич, - начал он сипеть с раскаянием, - это я по глупости, право, по глупости...

‘I’m very sorry, sir,’ he began to wheeze penitently. ‘It was out of foolishness, sir, out of foolishness that I - -‘

И Захар, не понимая, что он сделал, не знал, какой глагол употребить в конце своей речи.

Not understanding what he had done, Zakhar did not know what verb to use at the end of his speech.

- А я, - продолжал Обломов голосом оскорблённого и не оценённого по достоинству человека, - ещё за бочусь день и ночь, тружусь, иногда голова горит, сердце замирает, по ночам не спишь, ворочаешься, всё думаешь, как бы лучше... а о ком?

‘And I,’ went on Oblomov in the voice of a man who had been insulted and whose merits had not been sufficiently appreciated, ‘and I go on working and worrying day and night, sometimes with a burning head and a sinking heart. I lie awake at night, toss about, always thinking how to improve things – and for whom?

Для кого? Всё для вас, для крестьян; стало быть, и для тебя.

Who is it I’m worrying about? All for you, for the peasants, and that means you, too

Ты, может быть, думаешь глядя, как я иногда покроюсь совсем одеялом с головой, что я лежу как пень да сплю; нет, не сплю я, а думаю всё крепкую думу, чтоб крестьяне не потерпели ни в чём нужды, чтоб не позавидовали чужим, чтоб не плакались на меня господу богу на страшно суде, а молились бы да поминали меня добром.

... I daresay when you see me pull my blankets over my head you think I lie there asleep like a log. But no, I don’t sleep, I keep thinking all the time what I can do that my peasants should not suffer any hardships, that they should not envy the peasants belonging to other people, that they should not complain against me to God on the Day of Judgement, but should pray for me and remember me for the good I had done them.

Неблагодарные! – с горьким упрёком заключил Обломов.

Ungrateful ones!’ Oblomov concluded bitterly.

Захар тронулся окончательно последними жалкими словами.

Zakhar was completely overcome by the last pathetic words.

Он начал понемногу всхлипывать; сипенье и хрипенье слились в этот раз в одну, невозможную ни для какого инструмента ноту, разве только для какого-нибудь китайского гонга или индийского там-тама.

He began to whimper quietly. [translator omitted all after semi-colon]

- Батюшка, Илья Ильич! – умолял он. – Полно вам!

‘Please, sir,’ he implored, don’t carry on like that!

Что вы, господь с вами, такое несёте! Ах ты, мать пресвятая богородица! Какая беда вдруг стряслась нежданно-негаданно...

What are you saying, sir? Oh, Blessed Virgin, Mother of God, what a terrible calamity has befallen us!’

- А ты, - продолжал, не слушая его, Обломов, - ты бы постыдился выговорить-то!

‘And you,’ Oblomov went on, without listening to him – ‘you ought to be ashamed to say such things.

Вот какую змею отогрел на груди!

That’s the sort of snake I’ve warmed in my bosom!’

- Змея! – произнёс Захар, всплеснув руками, и так приударил плачем, как будто десятка два жуков влетели и зажужжали в комнате.

‘Snake!’ Zakhar repeated, throwing up his hands and bursting out sobbing so loudly that it sounded as though two dozen beetles had flown into the room and begun buzzing.

- Когда же я змею поминал? – он говорил он среди рыданий. – Да я и во сне-то не вижу её, поганую!

‘When have I mentioned a snake?’ he said amidst his sobs. ‘Why, I never even dreamed of the cursed things!’

Оба они перестали поминмать друг друга, а наконец каждый и себя.

Each had ceased to understand the other and, at last, they no longer understood themselves.

- Да как это язык поворотился у тебя? – продолжал Илья Ильич.

‘How could you have brought yourself to say a thing like that?’ Oblomov went on.

- А я ещё в плане моём определил ему особый дом, огород, отсыпной хлеб, назначил жалованье!

‘And in my plan I had assigned you a house of your own, a kitchen garden, a quantity of corn, and a regular wage!

Ты у меня и управляющий, и мажордом, и поверенный по делам!

I had appointed you my steward, my butler, and my business manager!

Мужики тебе в пояс; все тебе: Захар Трофимыч да Захар Трофимыч!

The peasants would bow low to you, they all would call you Zakhar Trofimych!

А он всё ещё недоволен, в «другие» пожаловал!

And you’re still dissatisfied, you put me on the same level as the “others”!

Вот и награда! Славно барина честит!

That’s how you reward me! That’s how you abuse your master!’

Захар продолжал всхлипывать, и Илья Ильич был сам растроган.

Zakhar continued to sob, and Oblomov himself was moved.

Увещевая Захар, он глубоко проникся в эту минуту сознанием благодеяний, оказанных им крестьянам, и последние упрёки досказал дрожащим голосом, со слезами на глазах.

While admonishing Zakhar admonishing Zakhar, he was filled with the consciousness of the benefits he had conferred on his peasants, and he uttered his last reproaches in a trembling voice with tears in his eyes.

- Ну, теперь иди с богом! – сказал он примирительным тоном Захарару.

‘Well, you can go now,’ he said to Zakhar in a conciliatory tone of voice.

- Да постой, дай ещё квасу! В горле совсем пересохло: сам бы догадался – слышишь, барин хрипит? До чего довёл!

‘Wait, give me some more kvas! My throat is parched. You might have thought of it yourself – can’t you hear your master is hoarse? That’s what you have brought me to!

- Надеюсь, что ты понял свой проступок, - говорил  Ильич Ильич, когда Захар принёс класу, - и вперёд не станешь сравнивать барина с другими.

I hope,’ he went on when Zakhar had brought him the kvas, ‘you’ve understood your misdemeanor and that you won’t ever again compare your master to “other people”!

Чтоб загладить свою вину, ты как-нибудь уладь с хозяином, чтоб мне не переезжать.

To atone for your guilt, you must make some arrangement with the landlord so that we have got to move.

Вот как ты бережёшь покой барина: расстроил совсем и лишил меня какой-нибудь новой, по-лезной мысли.

This is how much you care for your master’s peace of mind: you have thoroughly upset me and made it impossible for me to think of any new and useful idea.

А у кого отнял? У себя же; для вас я посвятил всего себя, для вас вышел в отставку, сижу взаперти...

And who will suffer from it? You will. It is to my peasants that I have devoted all my life, it is for all of you that I have resigned from the service and sit shut up in my room.

Ну, да бог с тобой! Вон, три часа бьёт!

Well, never mind! There, it’s striking three.

Два часа только до обеда, что успеешь сделать в два часа? – Ничего.

Only two hours left before dinner, and what can one do in two hours?

А дела куча. Так и быть, письмо отложУ до следующей почты, а план набросаю завтра.

Nothing. And there’s lots to be done. Oh well, I shall have to put off my letter till next post and jot down the plan tomorrow.

Ну, а теперь прилягу немного: измучился совсем; ты опусти шторы да затвори меня поплотнее, чтоб не мешали; может быть, я с часик и усну; а в половине пятого разбуди.

And now I’ll lie down for an hour: I’m worn out. Draw the blinds, shut the door, and be sure I’m not disturbed. Wake me at half-past four.’

Захар начал закупоривать барина в кабинете; он сначала покрыл его самого и подоткнул одеяло под него, потом опустил шторы, плотно запер все двери и ушёл к себе.

Zakhar began to seal up his master in the study; first he covered him up and tucked the blanket under him, then he drew the blinds, closed the doors tightly, and retired to his own room.

- Чтоб тебе издохнуть, леший этакой! – ворчал он, отирая следы слёз и влезая на лежанку. - Право, леший! Особый дом, огород, жалованье! – говорил Захар, понявший только последние слова.

‘May you never get up again, you devil,’ he growled, wiping away the traces of tears and climbing the stove. ‘He knows how to talk, he does, just like cutting your heart with a knife! This is my house and my kitchen garden, and this is where I’ll peg out! he said, hitting the stove furiously.

- Мастер жалкие-то слова говорить: так по сердцу точно ножом и режет... Вот тут мой и дом, и огород, тут и ноги протянУ! – говорил он, с яростью ударяя по лежанке.

‘A devil he is, and no mistake! A house of your own, a kitchen garden, wages!’ Zakhar, who had understood only the last words, muttered.

- Жалованье! Как не приберёшь гривен да пятаков к рукам, так и табакУ не на что купить, и куму нечем попотчевать!

‘Wages! If I didn’t pick up a few coppers now and then, I shouldn’t have anything to buy tobacco with or to treat my friend.

Чтоб тебе пусто было... Подумаешь, смерть-то нейдёт!

Curse you! ... I wish I was dead and buried!’

Илья Ильич лёг на спину, но не вдруг заснул.

Oblomov lay on his back, but he did not fall asleep at once.

Он думал, волновался, волновался...

He kept thinking and thinking, and got more and more agitated.

- Два несчастья вдруг! – говорил он, завёртываясь в одеяло совсем с головой. – Прошу устоять!

‘Two misfortunes at once!’ he said, pulling the blanket over his head. ‘How is one to stand up to it?’

Но в самом-то деле эти два несчастья, то есть зловещее письмо старосты и переезд на новую квартиру, переставали тревожить Обломова и поступали уже только в ряд беспокойных воспоминаний.

But actually those two misfortunes – that is, the bailiff’s ominous letter and the moving – no longer worried Oblomov and were already becoming mere disturbing memories.

«До Бед, Которыми Грозит Староста, Ещё Далеко, - Думал Он, - До Тех Пор Многое Может Перемениться: Авось, Дожд Поправят Хлеб; Может Быть, Недоймки Староста Пополнит; Бежавших Мужиков «Водворят На Место Жительства», как он пишет».

‘The troubles the bailiff is threatening me with are still far off,’ he thought. ‘All sorts of things can happen before that: the rains may save the crops, the bailiff may make good arrears, the runaway peasants may be returned to their “place of domicile” as he writes.

«И куда это они ушли, эти мужики? – думал он и углубился более в художественное рассмотрение этого обстоятельства. – Поди, чай, ночью ушли, по сырости, без хлеба. Где же они уснут? Неужели в лесу? Ведь не сидится же! В избе хоть и скверно пахнет, да тепло по крайней мере...»

...And where could those peasants have gone to?’ he thought, getting more and more absorbed in an artistic examination of that circumstance. ‘They could not have gone off at night, in the damp and without provisions. Where would they sleep? Not in the woods, surely? They just can’t stay there! There may be a bad smell in a peasant’s cottage but at least it’s warm.

«И что тревожиться? – думал он. – Скоро и план подоспеет – чего ж пугаться заранее? Эх, я...»

... And what am I so worried about?’ he thought. ‘Soon my plan will be ready – why be frightened before I need to? Oh, you - -‘

Мысль о переезде тревожила его несколько более.

He was a little more troubled by the thought of moving.

Это было свежее, позднейшее несчастье; но в успокоительном духе Обломов и для этого факта наступала уже история.

That was the new and the latest misfortune. But in his present hopeful mood that fact, too, was already pushed into the background.

Хотя он смутно и предвидел неизбежность переезда, тем более, что тут вмешался Тараньев, но он мысленно отдалял это тревожное событе своей жизни хоть на неделю, и вот уже выиграна целая неделя спокойствия!

Though he vaguely realized that he would have to move, particularly as Tarantyev had taken a hand in this business, he postponed it in his mind for at least a week, and thus gained a whole week of peace!

«А может быть, ещё Захар постарается так уладить, что и вовсе не нужно будет переезжать, авось обойдутся: отложат до будущего лета или совсем отменят перестройку: ну, как-нибудь да сделают! Нельзя же в самом деле... переезжать!...»

‘And perhaps Zakhar will succeed in coming to some arrangement so that it will not be necessary to move at all. Perhaps it could be arranged somehow! They might agree to put it off till next summer or give up the idea of conversion altogether; well, arrange it in one way or another! After all, I really can’t – move!’

Так он попеременно волновался и успокойвался, и наконец, в этих примирительных и успокоительных словах авось, может быть и как-нибудь Обломов нашёл и на этот раз, как находил всегда, целый ковчег надежд и утешений, как в ковчеге завета отцов наших, и в настоящую минуту он успел оградить себя ими от двух несчастий.

So he kept agitating and composing himself in turn, and, as always, found in the soothing and comforting words perhaps, somehow, in one way or another, a whole ark of hope and consolation as in the old ark of the Covenant, and succeeded with their help in warding off the two misfortunes for the time being.  

Уже лёгкое, приятное онемение пробежало по членам его и начало чуть-чуть туманить сном его чувства, как первые, робкие морозцы туманят поверхность вод; ещё минута – и сознание улетело бы бог весть куда, но вдруг Илья Ильич очнулся и открыл глаза.

Already a slight, pleasant numbness spread over his body and began to cast a mist over his senses with sleep, just as the surface of the water is misted over with the first, timid frosts; another moment and his consciousness would have slipped away heaven only knows where, when suddenly he came to and opened his eyes.

- А ведь я не умылся! Как же это? Да и ничего не сделал, - прошептал он.

‘But, good Lord, I haven’t washed! I haven’t done a thing!’ he whispered.

- Хотел изложить план на бумагу и не изложил, к исправнику не написал, к губернатору тоже, к домовому хозяину начал письмо и не кончил, счётов не поверил и денег не выдал – утро так и пропало!

‘I was going to put down my plan on paper, and I haven’t done so. I haven’t written to the police inspector or the Governor. I began a letter to the landlord, but haven’t finished it. I haven’t checked the bills – or given Zakhar the money – a whole morning wasted!’

Он задумался...

He sank into thought.

«Что ж это такое? А другой бы всё это сделад? – мелькнуло у него в голове. – Другой... Что же это такое другой?»

‘What’s the matter with me? And would the “others” have done that?’ flashed through his mind. ‘”Others, others” – who are they?’

Он углубился в сравнение себя с «другим». Он начал думать, думать: и теперь у него формировалась идея, совсем противоположная той, которую он дал Захару о другом.

He became absorbed in a comparison of himself with those ‘others’. He thought and thought, and presently an idea quite different from the one he had been expounding to Zakhar was formed in his mind.

Он должен был признать, что другой успел бы написать все письма, так что который и что ни разу не столкнулись бы между собою, другой и переехал бы на новую квартиру, и план исполнил бы, и в деревню съездил бы...

He had to admit that another one would have managed to write all the letters so that which and that would never have clashed with one another, that another would moved to a new flat, carried out the plan, gone to the country.

«Ведь и я бы мог всё... – думалось ему, - ведь я умею, кажется, и писать; писывал, бывало, не то что письма, а помудрёнее этого! Куда же всё это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! «Другой» и халат никогда не надевает, - прибавилось ещё к характеристике другого, - «другой»... тут он завнул... почти не спит... «другой» тешится жизнью, везде бывает, всё видит, до всего ему дело... А я! я... не «другой»! уже с грустью сказал он и впал в глубокую думу.

... ‘Why, I, too, could have done it,’ he reflected. ‘I can write well enough. I have written more complicated things than ordinary letters in my time! What has become of it all? And what is there so terrible about moving? It’s only a question of making up one’s mind! The “others”,’ he added a further characteristic of those other people, ‘never wear a dressing-gown’ – here he yawned – ‘they hardly ever sleep, they enjoy life, they go everywhere, see everything, are interested in everything. ... And I – I am not like them!’ he added sadly and sank into deep thought.

Он даже высвободил голову из-под одеяла.

He even put his head out from under the blanket.

Настала одна из ясных сознательных минут в жизни Обломова.

It was one of the most clear-sighted and courageous moments of Oblomov’s life.

Как страшно стало ему, когда вдруг в душе его возникло живое и ясное представление о человеческой судьбе и назначении, и когда мелькнула параллель между этим назначением и собственной его жизнью, когда в голове просыпались, один за другим, и беспорядочно, пугливо носились, как птицы, пробуждённые внезапным лучом солнца в дремлющей развалине, разные жизненные вопросы.

Oh, how dreadful he felt when there arose in his mind a clear and vivid idea of human destiny and the purpose of a man’s life, and when he compared this purpose with his own life, and when various vital problems wakened one after another in his mind and began whirling about confusedly, like frightened birds awakened suddenly by a ray of sunlight in some dark ruin.

Ему грустно и больно стало за свою неразвитость, остановку в росте нравственных сил, за тяжесть, мешающую всему; и зависть грызла его, что другие так полно и широко живут, а у него как будто тяжёлый камень брошен на узкой и жалкой тропе его существования.

He felt sad and sorry at the thought of his own lack of education, at the arrested development of his spiritual powers, at the feeling of heaviness which interfered with everything he planned to do; and was overcome by envy of those whose lives were rich and full, while a huge rock seemed to have been thrown across the narrow and pitiful path of his own existence.

В робкой душе его выработывалсь мучительное сознание, что многие стороны его натуры не пробуждались совсем, другие были чуть-чуть тронуть, и ни одна не разработана до конца.

Slowly there arose in his mind the painful realization that many sides of his nature had never been awakened, that others were barely touched, that none developed fully.

А между тем он болезненно чувствовал, что в нём зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть, теперь уже умершее, или лежит оно, как золото в недрах горЫ, и давно бы пора этому этому золоту быть ходячей монетой.

And yet he was painfully aware that something good and fine lay buried in him as in a grave, that it was perhaps already dead or lay hidden like gold in the heart of a mountain, and that it was high time that gold was put into circulation.

Но глубоко и тяжело завален клад дрянью, наносным сором.

But the treasure was deeply buried under a heap of rubbish and silt.

Кто-то будто украл и закопал в собственной его душе принесённые ему в дар миром и жизнью сокровища.

It was as though he himself had stolen and buried in his own soul the treasures bestowed on him as a gift by the world and life.

Что-то помешало ему ринуться на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли.

Something prevented him from launching out into the ocean of life and devoting all the powers of his mind and will to flying across it under full sail.

Какой-то тайный враг наложил на него тяжёлую руку в начале пути и далеко отбросил от прямого человеческого назначения.

Some secret enemy seemed to have laid a heavy hand upon him at the very start of his journey and cast him a long way off from the direct purpose of human existence.

И уж не выбраться ему, кажется ему, кажется, из глуши и дичи на прямую тропинку.

And it seemed that he would never find his way to the straight path from the wild and impenetrable jungle.

Лес кругом его и в душе всё чаще и темнее; тропинка зарастает более и более; светлое сознание просыпается всё реже и только на мгновение будит спящие силы.

The forest grew thicker and darker in his soul and around him; the path was getting more and more overgrown; clear consciousness awakened more and more seldom, and roused the slumbering powers only for a moment.

Ум и воля давно парализованы и, кажется, безвозвратно.

His mind and will had long been paralyzed and, it seemed, irretrievably.

События его жизни умельчились до микроскопических размеров, но и с теми событиями не справится он; он не переходит от одного к другому, а перебрасывается ими, как с волны на волну; он не в силах одному противопоставить упругость воли или увлечьс разумом вслед за другим.

The events of his life had dwindled to miscroscopic dimensions, but even so he could not cope with them; he did not pass from one to another, but was tossed to and fro by them as by waves; he was powerless to oppose one by the resilience of his will or to follow another by the force of his reason.

Горько становилось ему от этой тайной исповеди перед самим собою.

He felt bitter at having to confess it all to himself in secret.

Бесплодные сожаления о минувшем, жгучие упрёки совести язвили его, как иглы, и он всеми силами старался свергнуть с себя бремя этих упрёков. найти виноватого вне себя и на него обратить жало их. Но на кого?

Fruitless regrets for the past, burning reproaches of his conscience pricked him like needles, and he tried hard to throw off the burden of those reproaches, to find someone else to blame and turn their sting against. But who?’

- Это всё... Захар! – прошептал он.

‘It’s all – Zakhar’s fault,’ he whispered.

Вспомнил он подробности сцены с Захаром, и лицо его вспыхнуло целым пожаром стыда.

He recalled the details of the scene with Zakhar, and his face burned with shame.

«Что, если б кто-нибудь слышал это?.. – думал он, цепенея от этой мысли. - Слава богу, что Захар не сумеет пересказать никому; да и не поверят; слава богу!»

‘What if someone had overheard it?’ he wondered turning cold at the thought. ‘Thank goodness Zakhar won’ be able to repeat it to anyone, and no one would believe him, either.’

Он вздыхал, проклинал себя, ворочался с боку на бок, искал виноватого и не находил.

He sighed, cursed himself, turned from side to side, looked for someone to blame and could not find anyone.

Охи и вздохи его достигли даже до ушей Захара.

His moans and groans even reached Zakhar’s ears.

- Эк его там с квасу-то раздувает! – с сердцем ворчал Захар.

‘It’s that kvas that’s given him wind,’ Zakhar muttered angrily.

«Отчего же это я такой? – почти со слезами спосил себя Обломов и спрятал опять голову под одеяло, - право?»

‘Why am I like this?’ Oblomov asked himself almost with tears, hiding his head under the blanket again. ‘Why?’

Поискав бесполезно враждебного начала, мешающего ему жить как следует, как живут «другие», он вздохнул, закрыл глаза, и чрез несколько минут дремота опять начала понемногу оковывать его чувства.

After seeking in vain for the hostile source that prevented him form living as he should, as the ‘others’ lived, he sighed, closed his eyes, and a few minutes later drowsiness began once again to benumb his senses.

- И я бы тоже... хотел... – говорил он, мигая с трудом, - что-нибудь такое... Разве природа уж так обидела меня... Да нет, слава богу... жаловаться нельзя...

‘I, too, would have liked – liked,’ he murmered, blinking with difficulty, ‘something like that – has nature treated me so badly – no, thank God – I’ve nothing to complain of - -‘

За этим послышался примирительный вздох.

There followed a resigned sigh.

Он переходил от волнения к нормальному своему состоянию, спокойствию и апатии.

He was passing from agitation to his normal state of calm and apathy.

- Видно, уж так судьба... Что ж мне тут делать?... – едва шептал он, одолеваемый сном.

‘It’s fate, I suppose – can’t do anything about it,’ he was hardly able to whisper, overcome by sleep.

- «Яко две тысячи поменее доходу»... – сказал он вдруг громко в бреду. – Сейчас, сейчас, погоди... – и очнулся вполовину.

‘Some two thousand less than last year,’ he said suddenly in a loud voice, as though in a delirium.

- Однако... любопытно бы знать... отчего я... такой? – сказал он опять шёпотом. Веки у него закрылись совсем. – Да, отчего?.. Должно быть... это оттого... – силился выгвоворить он не выговорил.

‘Wait – wait a moment - -‘ And he half awoke. ‘Still,’ he whispered again, ‘it would be interesting – to know why – I am like that!’ His eyelids closed tightly. ‘Yes – why? Perhaps it’s – because –‘ He tried to utter the words but could not.

Так он и не додумался до причины; язык и губы мгновенно замерли на поуслове и остались, как были, полуоткрыты.

So he never arrived at the cause, after all; his tongue and lips stopped in the middle of the sentence and remained half open.

Вместо слова послышался ещё вздох, и вслед за тем начало раздаваться ровное храпенье без мятежно спящего человека.

Instead of a word, another sigh was heard, followed by the sound of the even snorting of a man who was peacefully asleep.

Сон остановил медленый и ленивый поток его мыслей и мгновенно перенёс его в другую эпоху, к другим людям, в другое место, куда перенесёмся за ним и мы с читателем в следующей главе.

Sleep stopped the slow and lazy flow of his thoughts and instantly transferred him to another age and other people, to another place, where we, too, gentle reader, will follow him in the next chapter.