РУССКИЙ

ENGLISH

Захару было за пятьдесят лет.

Zakhar was over fifty.

Он был уже не прямой потОмок тех русских Калебов, рыцарей лакейской, без страха и упрёка, исполненных преданности к господам до самозабвенния, которые отличались всеми добродетелями и не имели никаких пороков.

He no longer belonged to the direct descendants of those Russian Calebs, the knights of the servant’s hall without fear and without reproach, who were full of selfless loyalty to their masters and who had all the virtues and no vices.

Этот рыцарь был и со страхом, и с упрёком.

This knight was with fear and with reproach.

Он принадлежал двум эпохам, и обе положил на него печать свою.

He belonged to two different epochs, and each of them had left its mark on him.

От одной перешла к нему по наследству безграничная преданность к дому Обломовых, а тот другой, позднейшей, утончённость и развращение нравов.

From one he had inherited his boundless loyalty to the Oblomov family, and from the other, the later one, refinement and corrupt morals.

Страсно преданный барину, он, однако ж, редкий день в чём-нибудь не солжёт ему.

Passionately devoted to his master, not a day passed without his telling him a lie.

СлугА старого времени удерживал, бывало, барина от расточительности и невоздержания, а Захар сам любил выпить с приятелями на барский счёт; прежний слуга был целомудрен, как евнух, а этот всё бегал к куме подозрительного свойства.

In the old days a servant would have restrained his master from extravagance and intemperance, but Zakhar was himself fond of having a drink with his cronies at his master’s expense; an old-fashioned servant was chaste as a eunuch, but this one kept running to a lady friend of doubtful character.

Тот крепче всякого сундукА сбережёт барские деньги, а Захар норовИт усчитать у барина при какой-нибудь издержке привенник и непременно присвоить себе лежащую на столе медную привну или пятАк.

This one guarded his master’s money better than any safe, but Zakhar always tried to cheat his master of ten copecks over some purchase and never failed to appropriate any coppers that were left lying on the table.

Точно так же, если Илья Ильич забудет потребовать сдачи от Захара, она уже к нему обратно никогда не поступит.

In the same way, if Oblomov forgot to ask Zakhar for the change, he would never see it again.

Важнее сумм он не крал, может быть потому, что потребности свои измерял гривнами и гривенниками или боялся быть замеченным, но во всяком случае не от избытка честности.

He did not steal bigger sums because he measured his needs in coppers and ten-copeck pieces, or because he was afraid of being found out – certainly it was not because he was too honest.

Старинный Калеб умрёт скорее, как отлично выдрессированная охотничья собака, над съестным, которое ему поручат, нежели тронет;

An old-fashioned Caleb, like a well-trained gun-dog, would rather die than touch the food entrusted to his care;

а этот так и выглядывает, как бы съесть и выпить и то, чего не поручают;

but Zakhar was always watching out for an opportunity to eat and drink something he had been told not to touch;

тот заботился только о том, чтоб барин кушал больше, и тосковал, когда он не кушает; а этот тоскует, когда барин съедает дотлА всё, что ни положит на тарелку.

the one was anxious that his master should eat as much as possible and felt upset when he did not eat; the other felt upset if his master ate up all that had been put on his plate.

Сверх того, Захар и силетник.

Moreover, Zakhar was a gossip.

В кухне, в лавочке, на скодках у ворот он каждый день жалуется, что житья нет, что этакого дурного барина ещё и не слыхано: и капризен-то он, и скуп, и сердит, и что не угодишь ему ни в чём, что, словом, лучше умереть, чем жить у него.

In the kitchen, in the shop, and at all the meetings at the gate he complained every day of his hard life. He claimed that there had never been a worse master, that Oblomov was capricious, stingy, and bad-tempered, that there was no pleasing him – that, in short, he would rather be dead than go on living with him.

Это Захар делал не из злости и не из желания повредить барину, а так, по привычке, доставшейся ему по наследству от деда его и отца – обругать барина при всяком удобном случае.

Zakhar did these things not out of malice and not out of a desire to injure his master, but just because he had inherited from his father and grandfather the habit of abusing the master at every favorable opportunity.

Он иногда, от скуки, от недостатка материала для разговора или чтоб внушить более интереса слушающей его публике, вдруг распускал про барина какую-нибудь небывальщину.

Sometimes he told some cock-and-bull story about Oblomov out of sheer boredom or lack of a subject for conversation or out of a desire to impress his listeners.

- Мой-то повадился вон всё к той вдове ходить, - хрипел он тихо, по доверенности, - вчера писал записку к ней.

‘My master,’ he wheezed quietly in a confidential whisper, ‘has taken to visiting that widow. Wrote a note to her yesterday, he did.’

Или объявит, что барин его такой картёжник и пьяница, какого свет не производил; что все ночи напролёт до утра бьёться в карты и пьёт горькую.

Or he would declare that his master was the greatest gambler and drunkard in the world, that he played cards and drank all night long.

А ничего не бывало: Илья Ильич ко вдове не ходит, по ночам мирно почивает, карт в руки не берёт.

There was not a word of truth in it: Oblomov paid no visits to the widow, he spent his nights sleeping peacefully and did not touch cards.

Захар неопрятен. Он бреется редко и хотя моет руки и лицо, но, кажется, больше делает вид, что моет; да и никаким мылом не отмоешь.

Zakhar was slovenly. He seldom shaved and though he washed his hands and face, it was more for show; besides, no soap could wash off the dirt.

Когда он бывает в бане, то руки у него из чёрных сделаются только часА на два красными, а потом опять чёрными.

After a visit to the bath-house his hands turned red instead of black for a couple of hours, and then became black again.

Он очень неловок: станет ли отворять ворота или двери, отворяет одну половинку, другая затворяется, побежит к той, эта затворяется.

He was very clumsy; when he opened the other, and as he ran to the second half, the first one would shut.

Сразу он никогда не подымает с пола платкА или другой какой-нибудь вещи, а нагнётся всегда раза три, как будто ловит её, и уж разве в четвёртый поднимет, и то ещё иногда уронит опять.

He could never pick up a handkerchief or anything else from the floor at once, but always bent down about three times, as though he were trying to catch it, and only got hold of it at the fourth attempt, and even then he was liable to drop again.

Если он несёт чрез комнату кучу посуды или других вещей, то с первого же шага верхине вещи начинают дезертировать на пол.

If he carried a number of plates or some other crockery across the room, those on the top began to decamp to the floor at the first step he took.

Сначала полетит одна; он вдруг сделает позднее и бесполезное движение, чтоб помещать ей упасть, и уронит ещё две.

First one fell off: he suddenly made a belated and useless attempt to stop it, and dropped another two.

Он глядит, разиня рот от удивления, на падающие вещи, а не на те, которые остаются на руках, и оттого держит поднос косо, а вещи прод продолжают падать, - и так иногда он принесёт на другой конец комнаты одну рюмку или тарелку, а иногда с бранью и проклятиями бросит сам и последнее, что осталось в руках.

As he stood gaping with surprise at the falling plates, paying no attention to those he still held his hands and holding the tray aslant, the plates continued to drop on the floor; by the time he reached the other end of the room there was sometimes only on plate or wine-glass left on the tray, and, cursing and swearing, he very often deliberately flung down the last things that still remained in his hands.

Проходя по комнате, он заденет то ногой, то боком за стол, за стул, не всегда попадает прямо в отворенную половину двери, а ударится плечом о другую, и обругает при этом обе половинки, или хозяина дома, или плотника, который их делал.

Walking across the room he invariably caught his side or his feet against a table or a chair; he rarely passed though the open half of the door without knocking his shoulder against the other half, swearing at both, at the landlord, and the carpenter who made them.

У Обломова в кабинете переломаны или перебиты почти все вещи, особенно мелие, требующие осторожного обращения с ними, - и все по милости Захара.

In Oblomov’s study almost all articles, especially the small ones which required careful handling, were either broken or damaged, and all thanks to Zakhar.

Он свою способность брать в руки вещь прилагает ко всем вещам одниаков, не делая никакого различия в способе обращения с той или другой другой вещью.

This talent for handling things he applied equally to all articles, making no distinction in his method of treating them.

Велят, например, снять со свечи или налить в стакан воды: он употребит на это столько силы, сколько нужно, чтоб отворить ворота.

He was, for instance, told to snuff a candle or pour out a glass of water: to do that he used as much force as was needed to open the gates.

Не дай бог, когда Захар воспламенится усердием угодить барину и вздумает всё убрать, вычистить, установить, живо, разом привести в порядок!

But the real danger came when Zakhar, inspired by a sudden zeal to please his master, took it into his head to tidy everything, clean and put everything in its proper place quickly, at once!

Бедам и убыткам не бывало конца: едва ли неприятельский солдат, ворвавшись в дом, нанесёт столько вреда.

There was no end of trouble and breakages; an enemy soldier, rushing into the house, could not have done so much mischief.

Начиналась ломка, паденье разных вещей, битьё посуды, опрокидыванье стульев; кончалось тем, что надо было его выгнать из комнаты, или он сам уходил с бранью и с проклятиями.

Things fell down and broke, crockery was smashed, chairs turned over. In the end he had to be driven out of the room, or he went away, swearing and cursing, of his own accord.

К счастью, он очень редко воспламенялся таким усердием.

Fortunately, he was rarely inspired with such zeal.

Всё это происходило, конечно, оттого, что он получил воспитание и приобретал манеры не в тесноте и полумраке роскошных, прихотливо убранных кабинетов и будуаров, где чёрт знает чего ни наставлено, а в деревне, на покое, просторе и вольном воздухе.

All that, of course, happened because Zakhar had been brought up and acquired his manners not in the dark and narrow, but fastidiously furnished, drawing-rooms and studies, cluttered up with all sorts of fancy articles, but in the country, where there was plenty of room to move about.

Там он приквык служить, не стесняя своих движений ничем, около массивных вещей: обращался всё больше с здоровыми и солидными инструметнами, как то: с лопатой, ломом, железными дверными скобками и такими стульями, которых с места не своротишь.

There he was accustomed to work without being cramped and to handle things of solid dimensions and massive weight, such as a spade, a crowbar, iron door clamps, and chairs of such size that he could shift them only with difficulty.

Иная вещь, подсвечник, лампа, транспарант, пресспапье, стоит года три, четыре на месте – ничего; чуть он возьмёт её, смотришь – сломалась.

Some article, such as a candlestick, a lamp, a transparency, a paper-weight, remained undamaged for three or four years, but as soon as Zakhar picked it up, it broke.

- Ах, - скажет он иногда при этом Обломову с удивлением. – Посмотрите-ка, сударь, какая дикОвина: взял только в руки вот эту штучку, а она и развалилась!

‘Oh,’ he sometimes used to say to Oblomov when this happened, ‘look, sir, what an extraordinary thing: I just picked it up and it came to pieces in my hands.’

Или вовсе ничего не скажет, а тайком поставит поскорей опять на своё место и после уверит барина, что это он сам разбил; а иногда оправдывается, как видели в начале рассказа, тем, что и вещь должна же иметь конец, хоть будь она железная, что не век ей жить.

Or he said nothing at all, but would put it back secretly and afterwards assured his master that he had broken it himself; and sometimes he excused himself by saying that even an iron article must get broken sooner or later since it could not possibly last forever.

В первых двух случаях ещё можно было спорить с ним, но когда он, в крайности, вооружался последним аргументом, то уже всякое противоречие было бесполезно, и он оставался правым без апелляции.

In the first two instances one could still argue with him, but when, driven into a corner, he armed himself with the last argument, every objection was useless and nothing in the world could convince him that he was wrong.

Захар начертал себе однажды навсегда определённый круг деятельности, за который добровольно никогда не переступал.

Zakhar had drawn up a definite program of activity which he never varied, if he could help it.

Он утром ставил самовар, чистил сапоги и то платье, которое барин спрашивал, но отнюдь не то, которое не спрашивал, хоть висИ оно десять лет.

In the morning he set the samovar, cleaned the boots and clothes his master asked for, but not those he did not ask for, though they might be hanging in the wardrobe for ten years.

Потом он мёл – не всякий день однако ж – середину комнаты, не добираясь до углов, и обтирал пыль только с того стола, на котором ничего не стояло, чтоб не снимать вещей.

Then he swept – not every day, though – the middle of the room without touching the corners and dusted only the table that had nothing on it, to save himself the trouble of moving anything.

Затем он уже считал себя вправе дремать на лежанке или болтать с Анисьей в кухне и с дворней у ворот, ни о чём не заботясь.

After this he considered that he had a right to snooze on the stove or chatter with Anisya in the kitchen or with the servants at the gates.

Если ему приказывали сделать что-нибудь сверх этого, он исполнял приказание неохотно, после споров у убеждений в бесполезности приказания или невозможности исполнить его.

If he was ordered to do something else besides, he did it only reluctantly after long arguments to show that what was asked of him was useless or impossible.

Никакими средствами нельзя было заставить его внести новую постоянную статью в круг начертанных им себе занятий.

It was quite impossible to make him introduce any permanent new item into his program of daily tasks.

Если ему велят вычистить, вымыть какую-нибудь вещь или отнести то, принести это, он по обыкновению с ворчаньем исполнял приказание; но если б кто захотел, что он потом делал то же самое постоянно сам, то этого уже достигнуть было невозможно.

If he was told to clean or wash some article, or fetch something or take something away, he carried out the order with his usual  growling; but Oblomov could never make him do that regularly and without being told.

На другой, на третий день и так далее нужно было бы приказывать то же самое вновь, и вновь входить с ним в неприятные объяснения.

The next day or the day after he had to be told to do it again with a resumption of the same unpleasant arguments.

Несмотря на всё это, то есть что Захар любил выпить, посплетничать, брал у Обломова пятаки и гривны, ломал и бил разные вещи и ленился, всё-тами выходило, что он был глубоко преданный своему барину слуга.

In spite of the fact that Zakhar liked to drink and gossip, took Oblomov’s coppers and silver ten-copeck pieces, smashed the crockery and damaged the furniture, and shirked his work, he was nevertheless deeply devoted to his master.

Он бы не задумался сгореть или утонуть за него, не считая этого подвигом, достойным удивления или каких-нибудь наград.

He would gladly have jumped into fire or water for him without a moment’s hesitation and without thinking it heroic or worthy of any admiration or reward.

Он смотрел на это, как на естественное, иначе быть не могущее дело, или, лучше сказать, никак не смотрел, а поступал так, без всяких умозрений.

He thought it a natural thing, as something that could not be otherwise, or rather he did not think at all, but acted without any reflection.

Теорий у него на этот предмет не было никаких.

He had no theories on the subject.

Ему никогда не приходило в голову подвергать анализу свои чувства и отношения к Илье Ильичу; он не сам выдумал их; они перешили от отца, деда, братьев, дворни, среди которой он родился и воспитался, и обратились в плоть и кровь.

It never occurred to him to analyze his feelings towards Oblomov; he had not invented them; they had descended to him from his father, his grandfather, his brothers, and the servants among whom he was brought up, and had become part of his flesh and blood.

Захар умер бы вместо барина, считая это своим неизбежным и природным долгом, и даже не считая ничем, а просто бросился бы на смерть, точно так же, как собака, которая при втрече с зверем в лесу бросается на него, не рассуждая, отчего должна броситься она, а не её господин.

Zakhar would have died instead of his master, since he considered it as his bounden duty, and even without thinking about it he would have rushed to his death just as a dog rushes at a wild beast in the forest, without thinking why it, and not its master, should rush upon it.

Но зато, если б понадобилось, например, просидеть всю ночь подле постели барина, не смыкая глаз, и от этого бы зависело здоровье или даже жизнь барина, Захар непременно бы заснул.

But if, on the other hand, he had to keep awake by his master’s bedside all night because his master’s health and even life depended on it, Zakhar would most certainly have fallen asleep.

Наружно он не выказывал не только подобострастия к барину, но даже был грубоват, фамильярен в обхождении с ним, сердился на него, не шутЯ, за всякую мелочь, и даже, как сказано, злословил его у ворот; но всё-таки этик только на время заслонялось, а отнюдь не умалялось кровное, родственно чувство преданности его не к Илье Ильичу собственно, а ко всему, что носит имя Обломов, что близко, мило, дорого ему.

Outwardly he did not show any servility to his master, he even treated him familiarly and rudely, was angry with him in good earnest over every trifle and even, as already said, told tales about him at the gate; but all this merely pushed into the background for a time, but not by any means diminished, his inborn and intimate feeling of devotion not to Oblomov as such, but to everything that bore the name Oblomov and that was close, dear, and precious to him.

Может быть, даже это чувтсво было в противоречии с собственным взглядом Захара на личность Обломова, может быть, изучение характера барина внушало другие убеждения Захару.

It is possible even that this feeling was opposed to Zakhar’s own opinion of Oblomov personally; it is possible that a close study of his master’s character gave Zakhar a far from flattering opinion of him.

Вороятно, Захар, если б ему объяснили о степени привЯзанности его к Илье Ильичу, стал бы оспаривать это.

Quite probably Zakhar would have objected if the degree of his devotion to Oblomov had been explained to him.

Захар любил Обломовку, как кошка свой чердак, лошадь – стойло, собака – конурУ, в которой родилась и выросла.

Zakhar loved Oblomovka as a cat loves its attic, a horse its stable, and a dog the kennel in which it has been born and grown up.

В сфере этой привязанности у него вырабатывались уже свои особенные, личные впечатления.

Within the sphere of this attachment he developed certain personal impressions.

Например, обломовского кучера он любил больше, нежели повара, скотницу Варвару больше их обоих, а Илью Ильича меньше их всех; но всё-таки обломовский повар для него был лучше в выше всех других поваров в мире, а Илья Ильич выше всех помещиков.

For instance, he liked the Oblomov coachman better than the cook, the dairy-maid Varvara better than either of them, and Oblomov himself least of all; but still, the Oblomovka cook was in his eyes better than any other cook in the world, and Oblomov better than all other landowners.

Тараску, буфетчика, он терпеть не мог; но этого Тараску он не променял бы на самого хорошего человека в целом свете потому только, что Тараска был обломовский.

He could not stand Taras the butler, but he would not exchange even him for the best man in the world simply because Taras was an Oblomov servant.

Он обращался Фамильярно и ррубо с Обломовым, точно так же, как шаман грубко и фамильярно обхдится с своим идолом: он и обметает его, и уронит, иногда, может быть, и ударит с досадой, но всё-таки в душе его постаянно присутствует сознание превосходства наруры этого идола над своей.

He treated Oblomov familiarly and rudely just as a medicine-man treats his idol: he dusts it, drops it, sometimes even strikes it in vexation, but nevertheless at heart he is always conscious of the idol’s superiority to himself.

Малейшего повода довольно было, чтоб вызвать это чувство из глубины души Захара и заставить его смотреть с благоговением на барина, иногда, даже удариться, от умиления, в слёзы.

The slightest occasion was sufficient to call forth this feeling from the very depths of Zakhar’s soul and make him look at his master with reverence, and sometimes even burst into tears with emotion.

Боже сохранИ, чтоб он поставил другого какого-нибудь барина не телько выше, даже наревне с своим!

He would never dream of regarding any other gentleman as being in any way better than his master – or even equal to his master.

Боже сохрани, если б это вздумал сделать и другой!

And God help any man who dared compare his master to his disadvantage with anyone else!

Захар на всех других госпрод и гостей, приходивших к Обломову, смотрел несколько свысокА и служил им, подавал чай и проч., с каким-то снисхождением, как будто давал им чувствовать честь, которою они пользуются, находясь у его барина. 

Zakhar could not help looking down on the gentlemen who came to visit Oblomov; he served them, handed them tea and so on, with a kind of condescension, as though making them feel the honor his master bestowed on them by receiving them.

Отказывал им грубовато: «Барин-де почивает», - говорил он, надменно оглядывая пришедшего с ног до головы.

He turned them away rather rudely: ‘Master’s asleep, ‘he would say, looking the visitor up and down haughtily.

Иногда вместо сплетней и злословия он вдруг принимался неумеренно возвышать Илью Ильича по лавочкам и на сходках у ворот, и тогда не было конца восторгам.

Sometimes, instead of telling tales about Oblomov and abusing him, he would extol him immoderately at the shops and the meetings at the gate, and there was no end of his enthusiasm.

Он врдруг начинал вычислять достоинства барина, ум, ласковость, щедрость, доброту; и если у барина его недоставало качеств для панегирика, он занимал у других и придавал ему знатность, богатство или необычайное могущество.

He would suddenly begin to enumerate his master’s virtues, his intelligence, dexterity, generosity, good nature; and if his master’s fine qualities were not sufficient merit his panegyrics, he borrowed them from others and declared Oblomov to be a person of high rank, wealth, and extraordinary influence.

Если нужно было ностращать дворника управляющего домом, даже самого хозяина, он стращал всегда барином: «Вот постой, я скажу барину, - говорил он с угрозой, - будет ужо тебе!» Сильнее авторитета он и не подозревал на свете.

If he had to put the fear of God into the caretaker, the landlord’s agent, or even the landlord himself, he always threatened them with Oblomov. ‘You wait,’ he would say menacingly, ‘I’ll tell my master and then you’ll catch it.’ He did not expect there could be a higher authority in the whole world.

Но наружные сношения Обломова с Захаром были всегда как-то враждебны.

Outwardly, however, Oblomov’s relations with Zakhar were always rather hostile.

Они, живучи вдвоём, надоели друг другу.

Living together, they got on each other’s nerves.

Короткое, ежедневное, сближение человека с человеком не обходится ни тому, ни другому даром: много нада и с той и с другой стороны жизненного опыта, логики и сердечной теплоты, чтоб, наслаждаясь только достоинствами, не колоть и не колоться взаимными недостатками.

A close, daily intimacy between two people has to be paid for: it requires a great deal of experience of life, logic, and warmth of heart on both sides to enjoy each other’s good qualities without being irritated by each other’s shortcomings and blaming each other for them.

Илья Ильич знал уже одно необъятное достоинство Захара – преданность к себе, и привык к ней, считая также, с своей стороны, что это не может и не ложно быть иначе; привыкши же к достоинству однажды навсегда, он уже не наслажался им, а между тем не мог, и при своём равнодушии к всему, сносить терпеливо бесчисленных мелких недостатков Захара.

Oblomov knew at least one inestimable virtue in Zakhar – his devotion to himself – and was used to it, believing too, that it couldn’t and shouldn’t be otherwise; but having grown used to the virtue once and for all, he could no longer enjoy it; at the same time, however, he could not, in spite of his indifference to everything, patiently put up with Zakhar’s innumerable shortcomings.

Если Захар, питая в глубине души к барину преданность, свойственную старинным слугам, разнился от них современными недостатками, то и Илья Ильич, с своей стороны, ценя внутренно преданность его, не имел уже к нему того дружеского, почти родственного раположения, какое питали прежние господа к слугам своим.

If Zakhar, while being greatly devoted to his master, differed from the old-fashioned servants by his modern shortcomings, Oblomov, too, much as he appreciated his servant’s loyalty, differed from the masters of former times in not cherishing the same friendly and almost affectionate feelings towards Zakhar that they had had for their servants.

Он позвоял себе иногда крупно браниться с Захаром.

Occasionally, indeed, he had rows with Zakhar.

Захару он тоже надоедал собой.

Zakhar, too, was often tired of his master.

Захар, отслужив в молодости лакейскую службу в барском доме, был произведён в дядьки к Илье Ильичу и с тех пор начал считать себя только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома назначенною для поддержания полноты и блека старинной фамилии, а не предметом необходимости.

Having served his term as a footman in his youth, Zakhar had been appointed to look after the young master; from that day he began to regard himself as an article of luxury, an aristocratic accessory of the house, whose duty it was to keep up the prestige and splendor of an old family and not to be of any real use.

От этого он, одев барчонка утром и раздев его вечером, остальное время ровно ничего не делал.

That was why, having dressed the young master in the morning and undressed him in the evening, he spent the rest of the day doing nothing at all.

Ленивый от природы, он был ленив ещё и по своему лакейскому воспитнию.

Lazy by nature, he became even more so b his upbringing as a flunkey.

Он важничал в дворне, не давал себе труда ни поставить самовар, ни подмести полОв.

He gave himself airs before the servants, did not take the trouble to set the samovar or sweep the floors.

Он или дремел в прихожей, или уходил болтать в людскую, в кухню; не то так по целым часам, скрестив руки на груди, стоял у ворот и с сонною задумчивостью посматривал на все стороны.

He either dozed in the hall or went to have a chat in the servant’s hall or the kitchen; or he did neither, but just stood for hours at the gates, his arms crossed, and looked dreamily about him.

И после такой жизни на него вдруг навалили тяжёлую обузу выносить на плечах службу целего дома!

And after such a life, he was suddenly burdened with the heavy task of doing the work of a whole household single-handed!

Он и служии барину, и мети, и чисть, он и на побегушках!

He had to look after his master, sweep and clean, and run errands!

От всего этого в душу его залегла угрюмость, а в нраве проявиласть грубость и жёсткость; от этого он ворчал всякий раз, как голос барина заставлял его покидать лежанку.

No wonder he became morose, bad-tempered, and rude; no wonder he growled every time his master’s voice forced him to leave the stove.

Несмотря, однако ж, на эту наружную угрюмость и дикость, Захар был довольно мягкого и доброго сердца.

In spite, however, of his outward sullenness and unsociableness, Zakhar possessed a soft and kind heart.

Он любил даже проводить время с ребятишками.

He even liked to spend his time with children.

На дворе, у ворот, его часто видели с кучей детей.

He was often seen with a crowd of children in the courtyard or by the gate.

Он их мирит, дразнит, устроивает игры или просто сидит с ними, взяв одного на одно колено, другого на другое, а сзади шею его обовьёт ещё какой-нибудь шалун руками или треплет его за бакенбарды.

He settled their quarrels, teased them, organized games, or simply sat with one child on each knee, while another little rascal would throw his arms around his neck from behind or pull at his whiskers.

И там Обломов мешал Захару жить тем, что требовал поминутно егро услуг и присутствтвия около себя, тогда как сердце, сообщительный нрав, любовь к бездействию и вечная, никогда не умолкающая потребность жевать влекли Захара то к куме, то в кухню, то в лавочку, то к воротам.

And so Oblomov interfered with Zakhar’s life by constantly demanding his services and his presence, while Zakhar’s heart, his talkative nature, his love of idleness, and a perpetual, never ceasing need for munching something drew him to the gate, or to his lady friend, to the shop, or to the kitchen.

Давно знали они друг друга и давно жили вдвоём.

They had known each other and lived together for a very long time.

Захар нянчил маленького Обломов на руках, а Обломов помнит его молодым, проворным, прожорливым и лукавым парнем.

Zakhar had dandled little Oblomov in his arms, and Oblomov remembered him as a quick and sly young man with a prodigious appetite.

Старинная связь была не истребима мужду ними.

Nothing in the world could ever sever the old ties between them.

Как Илья Ильич не умел ни встать, ни лечь спать, ни быть причёсанным и обутым, ни отобедать без помощи Захара, так Захар не умел представить себе другого барина, кроме Ильи Ильича, другого существования, как одевать, кормить его, грубить ему, лукавить, лгать и в то же время внутренно благоговеть перед ним.

Just as Oblomov could not get up or go to bed, brush his hair, put on his shoes, or have his dinner without Zakhar, so Zakhar could imagine no other master than Oblomov and no other existence than that of dressing him, feeding him, being rude to him, cheating him, lying to him and, at the same time, inwardly revering him.