РУССКИЙ

ENGLISH

Что ж он делал дома? Читал? Писал? Учился?

What did he do at home, then? Did he read or write or study?

Да: если попадётся под руки книга, газета, он её прочтёт.

Yes, if he chanced to pick up a book or newspaper, he read it.

Услышит о коком-нибудь замечательном произведении – у него явится позыв познакомиться с ним; он ищет, просит книги, и если принесут скоро, он примется за неё, у него начнёт формироваться идея о предмете; ещё шаг – и он овладел бы им, а посмотришь, он уже лежит, гляля апатически в потолок, и книга лежит подле него недочитанная, непонятая.

If he heard of some remarkable work, he would feel an urge to become acquainted with it. He tried to get the book, asked for it, and if it was brought to him soon, he began it and formed some idea of what it was about; another step and he would have mastered it, but instead he lay looking apathetically at the ceiling, with the book lying beside him unfinished and not properly understood.

Охлаждение овладевало им ещё быстрее, нежели увлечение: он уже никогда не возвращался к покинутой книге.

He grew indifferent much faster than he had grown interested: he never went back to a book he had abandoned.

Между тем он учился, как и другие, как все, то есть до пятнадцати лет в пансионе; потом старики Обломовы, после долгой борьбы, решились послать Илюшу в Москву, где он волей-неволей проследил курс наук до конца.

And yet he had been educated like other people, like everyone in fact – that is to say, till the age of fifteen he had been in a boarding-school, then his old parents had decided, after a long struggle, to send their darling boy to Moscow, where willy-nilly he had to follow the course of his studies to the end.

Робкий, апатический характер мешал ему обнаруживать вполне свою лень и капризы в чужих людяъх, в школе, где не делали исключений в пользу балованных сынков.

His timid, apathetic nature prevented him from giving full play to his laziness and caprices among strangers at school, where no exceptions were made for spoiled children.

Он по необходимости сидел в классе прямо, слушал, что говорили учителя, потому что другого ничего делать было нельза, и с трудом, с потом, со вздохами выучивал задаваемые ему уроки.

He had to sit straight in his classroom and listen to what the teachers were saying, because there was nothing else he could do, and he learned his lessons with much labor, with sighs, in the sweat of his brow.

Всё это вообще считал он за накзание, ниспосланное небом за наши грехи.

All that he regarded as a punishment sent by heaven for our sins.

Дальше той строки, под которой учитель, задавая урок, проводил ногтем черту, он не заглядывал, расспросов никаких ему не делал и пояснений не требовал.

He never looked beyond the line which the teacher marked with his nail in setting the lesson: he never asked any questions and never required any explanations.

Он довольствовался тем, что написано в тетрадке, и докучливого любопытства не обнаруживал, даже когда и не всё пониамл, что слушал и учил.

He was quite satisfied with what was written in his notebook and showed no tiresome curiosity even when he failed to understand all that he heard and learned.

Если ему кое-как удавалось одолеть книгу, называемую статистикой, историей, политеической экономией, он совершенно был доволен.

If he managed somehow or other to master a book on statecraft, history, or political economy, he was perfectly satisfied.

Когда же Штольц приносил ему книги, какие надо ещё прочесть сверх выученного, Обломов долго глялел молча на него.

When Stolz brought him books, which he had to read in addition to what he had learned, he used to look at him in silence for a long time.

И ты, Брут, против меня! – говорил он со вздохом, принимаясь за книги.

‘So you, too, Brutus, are against me?’ he said with a sigh, as he sat down to read them.

Неестественно и тяжело ему казалось такое неумеренное чтение.

Such immoderate reading seemed hard and unnatural to him.

Зачем же все эти тетрадки, на которые изведёшь пропасть бумаги, времени и чернил?

Of what use were all those notebooks which had taken up so much time, paper, and ink?

Зачем учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь лет затворничества, все строгости, взыскания, сиденье и томленье над уроками, запрет бегать, шалить, веселиться, когда ещё не всё кончено?

What is the use of textbooks? And, last but not least, why waste six or seven years of your life being cooped up in a school? Why put up with all the strict discipline, the reprimands, the boredom of sitting over lessons, the bans on running about, playing, and amusing yourself when life is still ahead of him?

«Когда же жить? – спрашивал он опять самого себя. – Когда же, наконец, пускать в оборот этот капитал знаний, из которых большая часть ещё ни на что не понадобится в жизни? Политическая Экономия, На Пример, Алгебра, Геометрия – Что Я Стану С Ними Делать В Обломовке?»

‘When am I to live?’ he asked himself again. ‘When am I at last to put into circulation all this capital of knowledge, most of which will be of no use to me in life anyway? Political economy, for instance, algebra, geometry – what am I going to do with them in Oblomovka?’

И сама история только в тоску повергает: училь, читаешь, что вот-де настала година бедствий, нечастлив человек; вот собирается с силами, работает, гомозится, страшно терпит и трудится, всё готовит ясные дни.

History, too, depressed him terribly: you learn and read that at a certain date the people were overtaken by all sorts of calamities and were unhappy, then they summoned up their strength, worked, took infinite care, endured great hardships, labored in preparation for better days.

Вот настали они – тут бы хоть сама история отдохнула: не, опять появились тучи, опять здание рухнуло, опять работать, гомозиться...

At last they came – one would think history might take a rest, but no, clouds gathered again, the edifice crashed down, and again the people had to toil and labor...

Не остановятся ясные дни, бегут – и всё течёт, всё ломка да ломка.

The bright days do not remain, they fly, and life flows on, one crisis follows upon another.

Серьёзное чтение утомляло его.

Serious reading tired him.

Мыслителям не удалось расшевелить в нём жажду к умозрительным истинам.

Philosophers did not succeed in awakening in him a passion for speculative thought.

Зато поэты задели его за живое: он стал юношей, как все.

The poets, on the other hand, touched him to the quick: like everyone else, he became young again.

И для него настал счастливый, никому не изменяющий, всё улыбающийся момент жизни, расцветания сил, надежд на бытие, желания блага, доблести, деятельности, эпоха сильного биения сердца, пулься, трепета, восторженных речей и сладких слёз.

He, too, reached the happy time of life, which never fails anyone and which smiles upon all, the time when one’s powers are at their height, when one is conscious of life and full of hope and desire to do good, to show one’s prowess, to work, when one’s heart beats faster and the pulses quicken, when one thrills with emotion, makes enthusiastic speeches, and sheds sweet tears.

Ум и сердце просветлели: он стряхнул дремоту, душа запросила деятельности.

His heart and mind grew clear: he shook off his drowsiness and longed for activity.

Штольц помог ему продлить этот момент, сколько возможно было для такой натуры, какова была натура его друга.

Stolz helped him to prolong that moment as long as was possible for such a nature as his friend’s.

Он поймал Обломова на поэтах и года полтора держал его под ферулой мысли и науки.

He took advantage of Oblomov’s love of the poets and kept him for sixteen months under the spell of thought and learning.

Пользуясь восторженным полётом молодой мечты, он в чтение поэтов вставлял другие цели, кроме наслаждения, строже указывал в дали пути своей и его жизни и увлекал в будущее.

He made use of the ecstatic flight of his young friend’s fancy to introduce aims other than pure delight in the reading of poetry, pointed out the distant goals of his own and his friend’s life, and carried him off into the future.

Оба волновались, плакали, давали друг другу торжественные обещания идти разумною и светлой дорою.

Both grew excited, wept, and exchanged solemn promises to follow the path of reason and light.

Юношеский жар Штольца заражал Обломова, и он сгорал от жажды труда, далёкой, но обаятельной цели.

Oblomov was infected by the youthful ardor of Stolz, and he was aflame with the desire to work and to reach his distant, but fascinating goal.

Но цвет жизни распустился и не дал плодОв.

But the flower of life opened up and bore no fruit.

Обломов отрезвился и только изредка, по указанию Штольца, пожалуй, и прочитывал ту или другую книгу, но не вдруг, не торопясь, без жадности, а лениво пробегал глазами по строкам.

Oblomov sobered down, and only occasionally, on Stolz’s advice, read on book or another, though not at once, and without hurry or eagerness, lazily scanning the lines.

Как ни интересно было место, на котором он останавливался, но если на этом месте заставал его час обеда или сна, он клал книгу переплётом вверх и шёл обедать или гасил свечу и ложился спать.

However absorbing the passage that engaged his attention might be, if it was time to have dinner or to go to bed, he put the book face downwards and went to have dinner or blew out the candle and went to sleep.

Если давали ему первый том, он по прочтении не просил второго, а приносили – он медленно прочитывал.

If he was given the first volume of some work, he did not, after finishing it, ask for the second, but if it were brought to him, he read it slowly.

Потом уж он не осиливал и первого тома, а большую часть свободного времени проводил, положив локоть на стол, а на локоть голову; иногда вместо локтя употреблял ту книгу, которую Штольц навязывал ему прочесть.

Later on he found even the first volume too much for him and spent most of his leisure with his elbow on the table and his head on his elbow; sometimes, instead of his elbow, he used the book Stolz insisted that he should read.

Так совершил своё учебное поприще Обломов.

So ended Oblomov’s career as a student.

То число, в которое он выслушал последнюю лекцию, и было Геркулесовыми столпами его учёности. Начальник заведения подписью своею на аттестате, как прежде учитель ногтем на книге, провёл черту, за которую герой наш не считал уже нужным простирать свои учёные стремления.

The date on which he heard his last lecture was the utmost limit of his learning. The principal’s signature on his certificate, like his teacher’s nail-mark on his book in the old days, was the line beyond which our hero did not think it necessary to extend the field of his knowledge.

Головой его представляла сложный архив мёртвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, ничем не связанных политико-экономических, математических или других истин, задач, положений и т.  п.

His head was a complicated depository of past deeds, persons, epochs, figures, religions, disconnected political, economic, mathematical and other truths, problems, principles, and so on.

Это была как будто библоитека, состоящая из одних разрозненных томОв по разным частям знаний.

It was like a library composed entirely of odd volumes of various branches of knowledge.

Странно подействовало ученье на Илью Ильича: у него между наукой и жизнью лежала целая бездна, которой он не пытался перейти.

His studies had a strange effect on Oblomov; there was for him a gulf between life and learning which he never attempted to cross.

Жизнь у него была сама по себе, а наука сама по себе.

To him life was one thing and learning another.

Он учился всем существующим и давно не существующим правам, прошёл курс и практического судопроизводства, а когда, по случаю какой-то покражи в доме, понадобилось написать бумагу в полицию, он взял лист бумаги, перо, думал, думал, да и послал за писарем.

He had studied all the existing and the no longer existing systems of law, had had been through the course of practical jurisprudence, but when after a burglary in his house he had to write to the police, he took a sheet of paper and pen, spent a long time thinking over it, and in the end sent for a clerk.

Счёты в деревне сводил староста.

His estate accounts were kept by the bailiff.

«Что ж тут было делать науке?» - рассуждал он в недоумении.

‘What has learning to do with it?’ he asked himself in perplexity.

И он воротился в своё уединение без груза знаний, которые бы могли дать направление вольно гуляющей в голове или праздно или праздно дремлющей мысли.

He returned to his seclusion without any store of knowledge which might have given a direction to his roving and idly slumbering thoughts.

Что ж он делал? Да всё продолжал чертить узор собственной жизни.

What did he do? Why, he went on drawing the pattern of his own life.

В ней он, не без основания, находил столько премудрости и поэзии, что и не исчерпаешь никогда без книг и учёност.

He found in it, not without reason, so much wisdom and poetry that it provided him with an inexhaustible source of occupation even without any books and learning.

Изменив службе и обществу, он начал иначе решать задачу существования, вдумвывался в своё назначение и, наконец, открыл, что горизонт его деятельности и житьябытья кроется в нём самом.

Having given up the service and society, he began to ponder about the purpose of his life, and at last discovered that it was in himself that he had to look for its secret.

Он понял, что ему досталось в удел семейное счастье и заботы об имении.

He understood that family happiness and the care of the estate were his sole business in life.

До тех пор он и не знал порядочно своих дел: за него заботился иногда иногда Штольц.

Till then he had no idea of the position of his affairs: Stolz sometimes looked after them for him.

Не ведал он хорошенько ни дохода, ни расхода своего, не составлял никогда бюджета – ничего.

He did not know exactly what his income and expenditures were, he never drew up any budget – he did nothing.

Старик Обломов как принял имение от отца, так передал его и сыну.

Oblomov’s father left the estate to his son as he had received it from his father.

Он хотя и жил весь век в деревне, но не мудрил, не ломал себе головы над разными затеями, как это делают нынешние: как бы там открыть какие-нибудь новые источники производительности замель или распространять и усиливать старые и т.  п.

Though he had spent all his life in the country, he never tried to be clever or racked his brains over different improvements as landowners do nowadays: how to discover new sources of productivity of the land or to enlarge and increase old sources, and so on.

Как и чем засевались поля при дедушке, какие были пути сбыта полевых продуктов тогда, такие остались и при нём.

The fields were cultivated in the same way as in his grandfather’s time, and the methods of marketing the agriculture produce was the same.

Впрочем, старик бывал очень доволен, если хороший урожай или возвышенная цена даст дохода больше прошлогоднего: он называл это благословением божиим.

The old man, to be sure, was very pleased if a good harvest or a rise in prices provided him with a larger income than the year before: he called it a divine blessing.

Он только не любил выдумок и натяжек к приобретению денег.

He had merely an aversion to making money in all sorts of new-fangled and devious ways.

- ОтцЫ и деды не глупее нас были, - говорил он в ответ на какие-нибудь вредные, по его мнению, советы, - да прожили же век счастливо; проживём и мы: даст бог, сыты будем.

‘Our fathers and forefathers were no stupider than we,’ he used to say in answer to what he regarded as harmful advice, ‘and yet they lived happily, and so shall we: God willing, we shall not starve.’

Получая, без всяких лукавых ухищрений, с имения столько дохода, сколько нужно было ему, чтоб каждый день обедать и ужинать без меры, с семьёй и разными гостями, он благодарил бога и считал грехом стараться приобретать больше.

Receiving, without various cunning shifts, and income from the estate that was sufficient to provide a good dinner and supper for his family and guests, he thanked God and thought it a sin to try to get more than that.

Если приказчик приносил ему две тысячи, спрЯтав третью в карман, и со слезами ссылался на град, засуху, неурожай, старик Обломов крестился и тоже со слезами приговаривал: «Воля божья; с богом спорить не станешь! Надо благодарить господа и за то, что есть».

If his steward brought him 2,000 rubles, having put another 1,000 in his own pocket, and tearfully blamed the hail, drought, or bad harvest for it, old Oblomov crossed himself and said also with tears: ‘God’s will be done. I shall not argue with God. We must thank God for what there is.’

Со времени смерти стариков хозяйственные дела в деревне не только не улучшились, но, как видно из письма старосты, становились хуже.

Since the death of Oblomov’s parents the affairs on the estate had not improved; on the contrary, as was evident from the bailiff’s letter, they had grown worse.

Ясно, что Илье Ильичу надо было самому съездить туда и на месте разыскать причину постепенного уменьшения доходов.

It was obvious that Oblomov had to go there himself and find out on the spot the reason for the gradual decline in his income.

Он и сбирался сделать это, но всё откладывал, отчасти и потому, что поездка была для него подвигом, почти новым и неизвестным.

He intended to do so, but kept delaying, partly because such a journey meant almost a new and unknown feat for him.

Он в жизни совершил только одно путешествие, на долгих, среди перин, ларцов, чемоданов, окороков, булок, всякой жареной и варёной скотины и птицы и в сопровождении нескольких слуг.

In all his life he had made only one journey – in a big, old-fashioned coach, amidst featherbeds, chests, trunks, hams, loaves, all sorts or roasted and cooked beef and poultry, and accompanied by several servants.

Так он совершил единственную поездку из своей деревни до Москвы и эту поездку взял за норму всех вообще путешествий.

That was how he had made his only journey from the estate to Moscow, and this journey he took as the standard for all journeys.

А теперь, слышал он, так не ездят: надо скакать сломя голову!

And now, he was told, one no longer journeyed like that: one traveled at breakneck speed.

Потом Илья Ильич откладывал свою поездку ещё и оттого, что не приготовился как следует заняться своими делами.

Again, Oblomov put off his journey because he was not yet ready to put his affairs in order.

Он уж был не в отца и не в деда.

He was certainly not like his father and grandfather.

Он учился, жил в свете: всё это наводило его на разные чуждые им соображения.

He had studied and lived in the world: all that suggested all sorts of ideas that were new to him.

Он понимал, что приобретение не только не грех, но что долг всягого гражданиина честными трудами поддерживать общее благосостояние.

He understood that acquisition was not a sin, but that it was the duty of every citizen to help raise the general welfare by honest labor.

От этого большую часть узора жизни, который он чертил в своём уединении, занимал новый, свежий, сообразный с потребностями времени план устройства имения и управления крестьянами.

That was why the greatest part of the pattern of life which he drew in his seclusion was devoted to a fresh plan for re-organization of the estate and dealing with the peasants in accordance with the needs of the times.

Основная идея плана, расположение, главные части – всё давно готово у него в голове; остались только подробности, сметы и цифры.

The fundamental idea of the plan, its arrangement and its main parts had long been ready in his head; only the details, the estimates and the figures remained.

Он несколько лет неутомимо работает над планом, думает, размышляет и ходя, и лёжа, и в людях; то дополняет, то изменяет разные статьи, то возобновляет в памяти придуманное вчера и забытое ночью; а иногда вдруг, как молния, сверкнёт новая, неожиданная мысль и закипит в голове – и пойдёт работа.

He worked untiringly on the plan for several years, thinking it over continually as he was pacing his room or lying down or visiting friends: he kept adding to it or changing various items, recalling what he had thought of the day before and forgotten during the night; and sometimes a new, unexpected idea would flash like lightning through his mind and set it simmering – and the work would start all over again.

Он не какой-нибудь мелкий исполнитель чужой, готовой мысли; он сам творец и сам исполнитель своих идей.

He was not some petty executor of somebody else’s ready-made notions; he had himself created his own ideas and he was going to carry them out.

Он, как встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас на диван, подопрёт голову рукой и обдумывает, не шадя сил, до тех пор, пока, наконец, голова утомится от тяжёлой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага.

As soon as he got up in the morning and had taken his breakfast, he lay down at once on the sofa, propped up his head on his hand and plunged into thought without sparing himself till at last his head grew weary from the hard work and his conscience told him that he had done enough for the common welfare.

Тогда только решается он отдохнуть от трудов и переменить заботливую позу на другую, менее деловую и строгую, более удобную для мечтаний и неги.

Only then did he permit himself to rest from his labors and change his thoughtful pose for another less stern and business-like and a more comfortable one for languorous day-dreaming.

Освободясь от деловых забот, Обломов любил уходить в себя и жить в созданном им мире.

Having done with the cares of business, Oblomov liked to withdraw into himself and live in the world of his own creation.

Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; он не чужд был всеобщих человеческий скорбей.

He was not unacquainted with the joys of lofty thoughts; he was not unfamiliar with human sorrows.

Он горько в глубине души плакал в иную пору над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, и тоску, и стремление куда-то вдаль, туда, вероятно, в тот мир, куда увлекал его, бывало, Штольц

Sometimes he wept bitterly in his heart of hearts over the calamities of mankind and experienced secret and nameless sufferings and anguish and a yearning for something far away, for the world, perhaps, where Stolz used to carry him away.  

...Сладкие слёзы потекут по щекам его...

...Sweet tears flowed from his eyes.

Случается и то, что он исполнится презрением к людскому порОку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать человеку на его язвы, и вдруг загораются в нём мысли, ходят и гуляют в голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нём, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в стремления:

It would also happen that sometimes he would be filled with contempt for human vice, lies, and slanders, for the evil that was rife in the world, and he was consumed by a desire to point out to man his sores, and suddenly thoughts were kindled in him, sweeping through his head like waves of the sea, growing into intentions, setting his blood on fire, flexing his muscles, and swelling his veins; then his intentions turned to strivings

он, движимый нравственною силою, в одну минуту быстро изменит две-три позы, с блистающими глазами привстанет до половины на постели, протянет руку и вдохновенно озирается кругом...

; moved by a striving force, he would change his position two or three times in one minute, and half-risings on his couch with blazing eyes, stretch forth his hand and look around him like one inspired...

Вот-вот стремление осуществится, обратится в подвиг... и тогда, господи!

In another moment the striving would turn into a heroic act – and then, heavens!

Каких чудес, каких благих последствий могли бы ожидать от такого высокого усилия!...

What wonders, what beneficent results might one not expect from such a lofty-effort!

Но, смотришь, промелькнёт утро, день уже клонится к вечеру, а с ним клонятся к покою и утомлённые силы Обломова: бури и волнения смиряются в душе, голова отрезвляется от дум, кровь медленнее пробирается по жилам.

But the morning passed, the day was drawing to its close, and with it Oblomov’s exhausted energies were crying out for a rest: the storms and emotions died down, his head recovered from the spell of his reverie, and his blood flowed more slowly in his veins.

Обломов тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный взгляд в окно, к небу, с грустью провожает глазами солнце, великолепно садящееся за чей-то четырёхэтажный дом.

Oblomov turned on his back quietly and wistfully and, fixing a sorrowful gaze at the window and the sky, mournfully watched the sun getting gorgeously behind a four-storied house.

И сколько, сколько раз он провожал так солнечный закат!

How many times had he watched the sun set like that!

Наутро опять жизнь, опять волнения, мечты!

Next morning there was life once more, new excitements and dreams!

Он любит вообразить себя иногда каким-нибудь непобедимым полководцем, перед которым не только Наполеон, но и Еруслан Лазаревич ничего не значит; выдумает войну и причину её: у него хлынут, например, народы из Африки в Европу, или устроит он новые крестовые походы и воюет, решает участь народов, разоряет города, щадит, казнит оказывает подвиги добра и великодушия.

He liked to imagine himself sometimes as some invincible general, compared with whom not only Napoleon, but also Yeruslau Lazarevich dwindled into insignificance; he invented a war and a cause for it, such as, for instance, an invasion of Europe by the peoples of Africa, or he organized new crusades, and fought to settle the fate of nations, devastating cities, showing mercy, putting to death, performing deeds of goodness and magnanimity.

Или изберёт он аренду мыслителя, великого художника: все поклоняются ему; он пожинает лавры; толпа гоняется за ним, восклицая: «Посмотрите, поспотрите, вот идёт Обломов, наш знаменитый Илья Ильич!»

Or he would choose to be a thinker or a great artist: everyone worshipped him, he was crowned with laurels, the crowd ran after him, shouting: ‘Look, look, here comes Oblomov, our famous Ilya Ilyich!’

В горькие минуты он страдает от забот, перевёртывается с боку на бок, ляжет лицом вниз, иногда даже совсем потеряется; тогда он встанет с постели на колени и начнёт молиться жарко, усердно, умоляя небо отвратить как-нибудь угрожающую бурю.

At bitter moments he suffered greatly, tossed from side to side, lay face downwards, and sometimes lost heart completely; then he rose from his bed, knelt down and began to pray ardently, zealously, imploring heaven to avert the storm that threatened him.

Потом, сдав попечение о своей участи небесам, делается покоен и равнодушен ко всему на свете, а буря так как себе хочет.

After entrusting the care of his future to Providence, he grew calm and indifferent to everything in the world – let the storm do its worst!

Так пускал он в ход свои нравственные силы, так волновался часто по целым дням, и только тогда разве очнётся с глубоким вздохом от обаятельной мечты или от мучительной заботы, когда день склонится к вечеру и солнце огромным шаром станет великолепно опускаться за четырёхэтажный дом.

This was how he used his spiritual powers, after spending days in a state of agitation and only recovering with a deep sigh from an enchanting dream or an agonizing anxiety when the day was drawing to a close and the sun began to set gorgeously in an enormous ball behind the four-storied house.

Тогда он опять проводит его задумчивым взглядом и печальной улыбкой и мирно опочиет от волнений.

Then he once more watched it with a wistful look and a sorrowful smile and rested peacefully from his emotional exertions.

Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье, и что больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и мысли в голове.

No one saw or knew this inner life of Oblomov: they all thought that there was nothing special about him, that he just lay about and enjoyed his meals, and that that was all one could expect from him; that it was doubtful whether he was able to form any coherent thoughts of his head.

Так о нём и толковали везде, где его знали.

That was what the people who knew him said about him.

О способностях его, об этой внутренней вулканической работе пылкой головы, гуманног сердца, знал подробно и мог свидетельствовать Штольц, но Штольца почти никогда не было в Петербурге.

Only Stolz knew and could testify as to his abilities and the volcanic work that was going on inside his ardent head and humane heart; but Stolz was hardly ever in Petersburg.

Один Захар, обращающийся всю жизнь около своего барина, знал ещё подробнее весь его внутренний быт; но он был убеждён, что они с барином дело делают и живут нормально, как должно, и что иначе жить не следует.

Only Zakhar, whose whole life centered round his master, knew his inner life even better than Stolz; but he was convinced that both he and his master were doing useful work and living a normal life, as they should, and that they could not possibly live otherwise.