РУССКИЙ

ENGLISH

Обломов, дворянИн родом, коллежский секретарь чином, безвЫездно живёт двенадцатый год в Петербурге.

Oblomov, a gentleman by birth and a collegiate secretary by rank, had lived in Petersburg without a break for the last twelve years.

Сначала, при жизни родителей, жил потеснее, помещался в двух комнатах, довольствовался только вывезенным им из деревни слугой Захаром; но по смерти отца и матери он стал единственным облагдателем трёхсот пятидесяти душ, доставшихся ему в наследство в одной из отдалённых губерний, чуть не в Азии.

At first, while his parents were still alive, he had lived more modestly, occupying two rooms, and was satisfied with the services of Zakhar, whom he had brought with him from the country; but after the death of his father and mother he became the sole owner of 350 serfs, whom he had inherited in one of the remote provinces almost on the border of Asia.

Он вместо пяти получал уже от семи до десяти тысяч рублей ассигнациями дохода; тогда и жизнь его принялА другие, более широке размеры.

Instead of 5,000 had had received from 7,000 to 10,000 rubles a year, and it was then that the manner of his life became different and much grander.

Он нанял квартиру побольше, прибавил к своему штату ещё повара и завёл было пару лошадей.

He took a bigger flat, added a cook to his domestic staff, and even kept a carriage and pair.

Тогда ещё он был молод, и если нельзя сказать, чтоб он был жив, то по крайней мере живее, чем теперь; ещё он был полон разных стремлений, всё чего-то надеялся, ждал многого и от судьбы, и от самого себя; всё готовился к поприщу, к роли – прежде всего, разумеется, в службе, что и было целью его приезда в Петербург.

He was still young then, and while it could not be said that he was lively, he was at all events livelier than now; he was still full of all sorts of aspirations, still hoped for something, and expected a great deal from the future and from himself; he was still preparing himself for a career, for the part he was going to play in life, and, above all, of course for the Civil Service, which was the main reason for his arrival in Petersburg.

Потом он думал и о роли в обществе; наконец, в отдалёлнной перспективе, на повороте с юности к зрелым летам, воображению его мелькало и улыбалось семейное счастие.

Later he also thought of the part he was going to play in society; finally, in the distant future, at the turning point of youth and mature age, the thought of family happiness filled his imagination with agreeable expectation.

Но дни шли за днями, годы сменялись годами, пушок обратился в жёсткую бороду, лучи глаз сменились двумя тусклыми точками, талия округлилась, волосы стали немилосердно дезть, стукнуло тридцать лет, а он ни на шаг не подвинулся ни на каком поприще и всё ещё стоял у порога своей арены, там же, где был десять лет назад.

But days and years passed – the soft down on his chin turned into a tough, stubbly growth, his eyes lost their brightness, his waist expanded, his hair began to thin out relentlessly, he turned thirty, and he had not advanced a step, but was still standing on the threshold of his career, just where he had been  ten years before.

Но он всё сбирался и готовился начать жизнь, всё рисовал в уме узор своей будущности; но с каждым мелькавшим над головой его годом должен был что-нибудь изменять и отбрасывать в этом узоре.

Yet he was still hoping to start his life, he was still tracing in his mind the pattern of his future, but with  every year that passed he had to change and rub out something in that pattern.

Жизнь в его глазах разделялась на две половины: одна состояла из трудна и скуки – это у него были синонимы; другая – из покая и мирного веселья. От этого главные поприще – служба на первых порах озадачила его самым неприяным образом.

In his opinion, life was divided into two halves: one consisted of work and boredom – those words were synonymous for him – and the other of rest and quiet enjoyment. This was why his chief pursuit in life – his career as a civil servant – proved to be an unpleasant surprise to him from the outset.

Воспитанный в недрах провинци, среди кротких и тёплых нравов и обычаев родины, переходя в течение двадцати лет из объятий в объятия родных, друзей и знакомых, он до того был проникнуть семейным началом, что и будущая служба представлялась ему в виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья в тетрадку прихода и расхода, как делывал его отец.

Brought up in the wilds of the country, amid the gentle and kindly manners and customs of his native province, and passing for twenty years from the embraces of his parents to those of his friends and relations, he had become so imbued with the idea of family life, that his career in the Civil Service appeared to him as a sort of family occupation, such as, for instance, the unhurried writing down of income and expenditure in a notebook, which his father used to do.

Он полагал, что чиновники одного места составляли между собою дружную, тесную семью, неусыпно пекущуюся о взаимном спокойствии и удовольствиях, что посещение присутственного места отнюдь не есть обязательная привычка, которой надо придерживаться ежедневно, и что слЯкоть, жара или просто нерасположение всегда будут служить достаточными и законными предлогами к нехождению в должность.

He thought that the civil servants employed in one department were one big, happy family, unremittingly concerned about one another’s peace and pleasure; that going to the office was not by any means a duty that must be performed day in and day out, and that rainy weather, heat, or a mere disinclination could always be given as a legitimate and sufficient excuse for not going to the office.

Но как огорчился он, когда увидел, что надобно быть по крайней мере землетрясению, чтоб не прийти здоровому чиновнику на службу, а  землетрясений, как на грех, в Петербурге не бывает; наводнение, конечно, могло бы тоже служить преградой, но и то редко бывает.

One can easily imagine his disappointment when he discovered that nothing short of an earthquake could prevent a civil servant who was in good health from turning up at his office, and unfortunately there were no earthquakes in Petersburg; to be sure, a flood could also serve as an excuse, but even floods were rare occurrences.

Ещё более призадумался Обломов, когда замелькали у него в глазах пакеты с надписью нужное и весьма нужное, когда его заставляли делать разные справки, в ыписки, рыться в делах, писать тетради в два пальца толщиной, которые, точно на смех, называли записками; притом всё требовали скоро, все куда-то торопились, ни на чём не останавливались: не успеют спустить с рук одно дело, как уж опять с яросью хватаются за другое, как будто в нём вся сила и есть, и, кончив, забудут его и кидаются на третье - и конца этому никогда нет!

Oblomov grew still more worried when documents inscribed ‘Important’ and ‘Very Important’ began to flash before his eyes, when he was asked to make various inquiries, extracts from official documents, look through papers, write reports two inches thick, which were called, as though in jest, notes, and, what was even worse, everything had to be done in a hurry – everyone seemed to be rushing about without stopping to take breath; as soon as one case was finished, they threw themselves furiously upon another, as though that was the only thing that mattered, and when they finished that, they forgot it and pounced upon a third – and so it went on and on!

Раза два его поднимали ночью и заставляли писать «записки», несколько раз добывали посредством курьера из гостей – всё по поводу этих же записок.

Twice he had been roused at night and made to write ‘notes’; a few times he was dragged out by a courier from visits to friends – always because of those notes.

Всё это навело на него страх и скуку великую. «Когда же жить? Когда жить,» - твердил он.

All this appalled him and bored him terribly. ‘But when am I going to live? When am I to live?’ he kept repeating.

О начальнике он слыхал у себя дома, что это отец подчинённых, и потому составил себе самое смеющееся, самое семейное понятие об этом лице.

He had heard at home that the head of a department was a father to his subordinates and had therefore formed a most fanciful and homely idea of such a person.

Он его представлял себе чем-то вроде второго отца, который только и дЫшит тем, как бы за дело и не за дело, сплошь да рядом, награждать своих подчинённых и заботиться не только о их нуждах, но и об удовольствиях.

He imagined him to be something like a second father whose only concern was to reward his subordinates whether they deserved it or not, and to provide not only for their needs but also for their pleasures.

Илья Ильич думал, что начальник до того входит в положение своего подчинённого, что заботливо расспросит его: каковО он почивал ночью, отчего у него мутные глаза и не болит ли голова?

Oblomov had thought that a superior was so eager to put himself in the place of his subordinate that he would inquire carefully how he had slept, why he was bleary-eyed, and whether he had a headache.

Но он жестоко разочаровался в первый же день своей службы.

But he was bitterly disappointed on his very first day at the office.

С приездом начальника начиналась беготнЯ, суета, все смущались, все сбивали друг друга с ног, инЫе обдёргивались, опасаясь, что они не довольно хороши как есть, чтоб показаться начальнику.

With the arrival of the head of the department the office was in a turmoil; they began rushing about, they look harassed, they ran into one another, some pulling their uniforms straight for fear that they were not tidy enough to appear before their chief.

Это происходило, как заметил Обломов впоследствии, оттого, что есть такие начальники, которые в испуганном до одурения лице подчинённого, высокочившего к ним навстречу, видят не только почтение к себе, но даже ревность, а иногда и способности к службе.

This happened, as Oblomov observed afterwards, because certain heads of departments were apt to regard the stupidity frightened face of a subordinate rushing out to meet them as a sign not only of his respect for them, but also of his zeal and sometimes of his ability for the service.

Илье Ильичу не нужно было пугаться так своего начальника, доброго и приятного в обхождении человека: он никогда никому дурного не сделал, подчинённые были как нельзя более довольный и не желали лучшего.

Oblomov had no need to be afraid of his chief, a kindly and agreeable person, who had never done any harm to anyone and whose subordinates were highly satisfied and wished for nothing better.

Никто никогда не слыхал от него неприятного слова, ни крика, ни шуму; он никогда ничего не требует, а всё просит.

No one had ever heard him utter an unpleasant word or raise his voice; he never demanded, but always asked.

Дело сделать – просит, в гости к себе – просит и под арест сесть – просит.

If it was a question of doing some work, he asked one of his subordinates to do it; if he wanted to invite one to his house, he asked him; if he wanted to put him under arrest, he asked him.

Он никогда никому не сказать ты; всем вы: и одному чиновнику, и всем вместе.

He was never familiar with anyone; he treated all individually and collectively with the utmost respect.

Но все подчинённые чего-то робели в присутствии начальника; они на его ласковый вопрос отвечали не своим, а каким-то другим голосом, каким с прочими не говорили.

But somehow all his subordinates quailed before him; they answered his kind questions in a voice that was different from their own, such as they never used in speaking to other people.

И Илья Ильич вдруг робел, сам не зная отчего, когда начальник входил в комнату, и у него стал пропадать свой голос и являлся какой-то другой, тоненький и гадкий, как скоро заговаривал с ним начальник.

Oblomov, too, suddenly quailed, without himself knowing why, when his chief entered his office and he, too, began to lose his voice and speak in a different tone – a high, horrible falsetto – as soon as his chief addressed him.

Исстрадался Илья Ильич от страха и тоски на службе даже и три добром, снисходительном начальнике.

Oblomov was worn out with fear and anguish serving under a good and lenient chief;

Бог знает что сталось бы с ним, если б он попался к строгому и взыскательному!

goodness only knows what would have become of him if he had a stern and exacting one!

Обломов прослужил кое-как года два; может быть, он дотянул бы и третий, до получения чина, но особенный случай заставил его ранее покинуть службу.

He somehow or other managed to stay in the service for two years; he might have endured for a third and obtained a higher rank had not a particular incident forced him to send in his resignation.

Он отправил однажды какую-то нужную бумагу вместо Астрахани в Архангельск.

One day he sent an important paper to Arkhangelsk instead of to Astrakhan.

Дело объяснилось; стали отыскивать виноватого.

The mistake was discovered and a search was made for the culprit.

Все другие с любопытством ждали, как начальник позовёт Обломова, как холодно и покойно спросит, «он ли это отослал бумагу в Архангельск», и все недоумевали, каким голосом ответит ему Илья Ильич.

They all waited with interest for the chief to summon Oblomov and ask him coldly and calmly whether he had sent the paper to Arkhangelsk, and they all wondered in what kind of voice Oblomov would reply.

Некоторые полагали, что он вовсе не ответит: не сможет.

Some surmised that he would not reply at all, that he would not be able to.

Глядя на других, Илья Ильич и сам перепугался, хотя и он, и все прочие знали, что начальник ограничится замечанием; но собственная совесть была гораздо строже выговора.

Watching his colleagues, Oblomov became frightened himself, though like the others he knew that his chief would merely reprimand him; but his conscience was much sterner than any reprimand.

Обломов не дождался заслуженной кары, ушёл домой и прислал медицинское свидетельство.

Oblomov did not wait for the punishment he deserved, but went home and sent in a medical certificate.

В этом свидетельстве сказано было: «Я, нижеподписавшийся, свидетельствую, с приложением своей печати, что коллежский секретарь Илья Обломов одержим отолщением сердца с расширением левого желудочка одного [Hypertrophia cordis cum dilatatione ejus ventriculi sinistri), а равно хроническою болью в печени [hetitis], угрожающею опасным развитием здоровью и жизни больного, каковые припадки происходят, как надо полагать, от ежедневного хождения в должность.

The certificate was as follows: ‘I, the undersigned, certify, and affix my seal hereto, that the collegiate secretary Ilya Oblomov suffers from an enlarged heart and a dilation of its left ventricle ((Hypertrophia cordis cum dilatatione ejus ventriculi sinistri) and from a chronic pain in the liver (hetitis) which may endanger the patient’s health and life, the attacks, it may be presumed, being caused by his daily attendance at the office.

Посему, в предотвращение повторения и усиления болезненных припадков, я считаю за  нужное прекратить на время г. Обломову хождение на службу и вообще предписываю воздержание от умственного занятия и всякой деятельности».

Therefore, to prevent a repetition and an intensification of these morbid attacks, I consider it necessary that Mr. Oblomov should stop going to the office for a time and, generally, prescribe an abstention from mental and any other activity.’

Но это помогло только на время: надо же было выздороветь, - а за этим в перспективе было опять ежедневное хождение в должность.

But this helped for a time only; he had to become well again sooner or later, and then he would have to go to the office again every day.

Обломов не вынес и подал в отставку.

Oblomov could not stand it, and he sent in his resignation.

Так кончилась – и потом уже не возобновлялась – его государственная деятельность.

That was the end of his work for the State, and it was never resumed again.

Роль в обществе удалась было ему лучше.

His social career seemed more successful at first.

В первые годы пребывания в Петербурге, в его ранние, молодые годы, покойные черты лица его оживлялись чаще, глаза подолгу сияли огнём жизни, из них лились лучИ света, надежды, силы.

During his early years in Petersburg the tranquil features of his face were more frequently animated, his eyes used to glow for hours with the fire of life, they shone with light, hope, and strength.

Он волновался, как и все, надеялся, радовался пустякам и от пустяков же страдал.

He was as animated as other people, was full of hope, rejoiced at trifles, and also suffered from the same trifles.

Но это всё было, ещё в ту нежную пору, когда человек во всяком другом человеке предполагает искренного друга и влюбляется почти во всякую женщину и всякой готов пдедложить руку и сердце, что иным даже и удаётся совершить, часто к великому прискорбию потом на всю остальную жизнь.

But that was long ago, when he was still at the tender age when a man regards every other man as his best friend and falls in love with almost every woman, ready to offer her his hand and heart – which some indeed succeed in doing, often to their profound regret for the rest of their lives.

В эти блаженные дни на долю Ильи Ильича тоже выпало немало мягких, бархатных, даже страстных взглядов из толпЫ красавиц, пропасть многообещающих улыбок, два-три непривилегированные поцелуя и ещё больше дружеских рукопожатии, с болью до слёз.

In those blissful days Oblomov, too, had his share of not a few tender, soft, and even passionate glances from the crowd of beauties, a lot of promising smiles, two or three stolen kisses, and many more friendly handshakes, that made him suffer and brought tears to his eyes.

Впрочем, он никогда не отдавался в плен красавицам, никогда не был их рабом, даже очень прилежным поклонником, уже и потому, что к сближению с женщинами ведут большие хлопоты.

Still, he never surrendered entirely to a pretty woman and never became her slave, or even a faithful admire, if only because intimacy with a woman involves a great deal of trouble.

Обломов больше ограничивался поклонением издали, на почтительном расстоянии.

Oblomov confined himself mostly to expressing his admiration from afar, from a respectable distance.

Редко судьба сталкивала его с женщиною в обществе до такой степени, чтоб он мог вспыхнуть на несколько дней и почесть себя влюблённым.

Very seldom did fate throw him together with a woman so closely that he could catch fire for a few days and imagine himself to be in love.

От этого его любовные интриги не разыгрывались в романы: они останавливались в самом начале и своею невинностью, простой и чистотой не уступали повестям любви какой-нибудь пансионерки на возрасте.

That was why his love adventures never developed into love affaires; they stopped short at the very beginning, and in their simplicity, innocence, and purity equaled the love stories of a schoolgirl.

Пуде всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с чёрными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи», дев с неведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречанА проклятию, и иногда падают в обморок.

He particularly avoided the pale, melancholy maidens, mostly with black eyes which reflected ‘tormenting days and iniquitous nights’, maidens with secret joys and sorrows, who always have something to confide, something to tell, and when they tell it, shudder, burst in tears, then suddenly throw their arms around their friend’s neck, gaze into his eyes, then at the sky, and declare that there is a curse on their life, and sometimes fall down in a faint.

Он с боязнью обходил таких дев.

He avoided them fearfully.

Душа его была ещё чиста и девственна; она, может быть, ждала своей любви, своей порЫ, своей патетической страсти, а потом, с годами, кажется, перестала ждать и отчаялась.

His soul was still pure and virginal; it was perhaps waiting for real love, for support, for overpowering passion, and then, as the years passed, seemed to have despaired of waiting.

Илья Ильич ещё холоднее простился с толпой друзей.

Oblomov parted still more coldly from his many friends.

Тотчас после первого письма старосты о недоимках и неурожае заменил он первого своего друга, повара, кухаркой, потом продал лошадей и, наконец, отпустил прочих «друзей».

Immediately after receiving his first letter from the bailiff with news of arrears and failure of crops, he replaced his best friend, the chef, by a woman cook, then sold his horses and, finally, dismissed his other ‘friends’.

Его почти ничто не влекло из дома, и он с каждым днём всё крепче и постояннее водворялся в своей квартире.

There was hardly anything that attracted him in the town and he became more and more firmly attached to his flat.

Сначала ему тяжело стало пробыть целый день одетым, потом он ленился обедать в гостях, кроме коротко знакомых, больше холостых домов, где можно снять галсутк, расстегнуть жилет и где можно даже «повалЯться» или соснуть часок.

At first he found it a bit hard to remain dressed all day, then he felt too lazy to dine out except with intimate friends, mostly bachelors, who did not object to his divesting himself of his tie or unbuttoning his waistcoat, and even, if possible, lying down to have an hour’s sleep.

Вскоре и вечера надоели ему: надо надевать фрак, каждый день бриться.

Soon he got tired of parties, too: one had to put on a dress-suit and shave every day.

Вычитал он где-то, что только утренние испарения полезны, а вечерние вредны, и стал бояться сырости.

He read somewhere that only morning mists were good for one and evening mists were bad, and he began to fear the damp.

Несмотря на все эти причуды, другу его, Штольцу, удавалось вытаскивать его в люди; но Штольц часто отлучался из Петербурга в Москву, в Нижний, в Крым, а потом и за границу – и без него Обломов поять ввергался весь по уши в своё одиночество и уединение, из которого могло его вывести только что-нибудь необыкновенное, выходящее из ряда ежедневных явлений жизни; но подобного ничего не было и не предвиделось впереди.

In spite of these eccentricities, his friend Stolz succeeded in making him go out and call on people; but Stolz often left Petersburg for Moscow, Nizhny-Novgorod, the Crimea, and latterly abroad, too, and without him Oblomov was plunged up to the neck in solitude and seclusion, from which he could be dragged only by something unusual, something out of the ordinary events of life; but nothing of the sort ever happened or was likely to happen.

Ко всему этому с летами возвратилась какая-то ребЯческая робость, ожидание опасности и зла от всего, что не встречалось в сфере его ежедневного быта, -  следствие отвычки от разнообразных внешних явлений.

Besides, as Oblomov grew older, he reverted to a sort of childish timidity, an expectation of danger and evil from everything that was outside the sphere of his daily experience, the result of getting out of touch with life.

Его не пугала, например, трещина потолка в его спальне: он к ней привык; не приходнило ему тоже в голову, что вечно спёртый воздух в комнате и постояное сиденье взаперти чуть ли не губительнее для здоровья, нежели ночная сырость; что преполнять ежедневно жедудок есть своего рода постепенное самоубийство; но он к этому привык и не пугался.

He was not afraid, for example, of the crack in his bedroom ceiling, he was used to it; nor did it ever occur to him that the stuffy atmosphere in the room and his constant sitting indoors was almost more perilous for his health than night dampness, that his daily over-indulgence at a meal was a kind of slow suicide, for he was used to it and felt no fear.

Он не привык к движению, к жизни, к многолюдству и суете.

He was not used to movement, to life, to crowds, and to bustle.

В тесной топле ему было душно; в лодку он садился с неверною надеждою добраться благополучно до другого берега, в карете ехал, ожидая, что лошади понесут и разобьют.

He felt stifled in a crowd; he got into a boat fearing that he would not reach the other bank in safety; he drove in a carriage expecting the horse to bolt and smash it.

Не то на него нападал нервический страх: он пугался окружающей его тишины или просто и сам не знал чего – у него побегут мурашки по телу.

Sometimes he had an attack of nerves; he was afraid of the stillness around him or for a reason he did not understand a cold shiver ran down his spine.

Он иногда боязливо косится на тёмный угол, ожидая, что воображение сыграет с ним штуку и покажет сверхъестественное явление.

Sometimes he looked apprehensively at a dark corner, dreading lest his imagination should trick him into seeing a ghost there.

Так разыгралась роль его в обществе.

That was what his social life had come to.

Лениво махнул он рукой на все юношеские обманувшие его или обманутые им надежды, все нежно-грустные, светлые воспоминания, от которых у иных и под старость бьётся сердце.

He lazily dismissed all the youthful hopes that had betrayed him or betrayed by him, all the bitter-sweet, bright memories that sometimes make even an old man’s heart beat faster.