РУССКИЙ

ENGLISHh

- Здравствуй, земляк, - отрывисто сказал Тарантьев, протягивая мохнатую руку к Обломову.

‘Morning, old man,’ said Tarantyev abruptly, holding out a hirsute hand to Oblomov.

- Что ты это лежишь по сю пору, как колОду?

‘Why are you lying like a log at this hour?’

- Не подходи, не подходи: ты с ходода! – говорил Обломов, прикрываясь одеялом.

‘Don’t come near, don’t come near, you’re straight from the cold street,’ said Oblomov, covering himself up with a blanket.

- Вот ещё что выдумал, с холода! – заголосил Тарантьев.

‘Good Lord, from the cold street!’ Tarantyev roared.

- Ну, ну, бери руку, коли дают!

‘There, take my hand, if I give it to you!’

Скоро двенадцать часов, а он валяется!

‘It’ll soon be twelve o’clock and he’s still lounging about!’

Он хотел приподнять Обломова с постели, но тот предупредил его, опустив быстро ноги и сразу попав ими в обе туфли.

He was going to drag Oblomov from the bed, but Oblomov forestalled him by putting his feet quickly on the floor and getting into both his slippers at once.

- Я сам сейчас хотел вставать, - сказал он, зевая.

‘I was just about to get up myself,’ he said, yawning.

- Знаю я, как ты встаёшь: ты бы тут до обеда провалялся.

‘I know how you get up! You’d have lain there till dinner.

Эй, Захар! Где ты там, старый дурак? Давай скорей одеваться барину.

‘Hey there, Zakhar! Where are you, you old fool? Help your master to dress and be quick about it!

- А вы заведите-ка прежде своего Захара, да и лайтесь тогда! – заговорил Захар, войдя в комнуту и злобно поглядывая на Тарантьева.

‘You’d better get a Zakhar of your own first, sir, and then start calling him names!’ said Zakhar, coming into the room and looking spitefully at Tarentyev.

- Вот натоптали как, словно разносчик! – прибавил он.

‘Look at the mess you’ve made on the floor – just like a hawker,’ he added.

- Ну, ещё разговаривает, образина! – говорил Тарантьев и поднял ногу, чтоб сзади ударить прохдившего мимо Захара; но Захар остановился, обернулся к нему и ощетинился.

‘No backchat from you, my lad,’ said Tarantyev, lifting his foot to kick Zakhar as he walked past him; but Zakhar stopped, turned round, and scowled.

- Только вот троньте! – яростно захрипел он.

‘Just try to touch me,’ he wheezed furiously.

- Что это такое? Я уйду... – сказал он, идучи назад к дверям.

‘What do you think you’re doing I’ll go back,’ he said, walking back to the door.

- Да полно тебе, Михей Андреич, какой ты неугомонный! Ну, что ты его трогаешь? – сказал Обломов. – Давай, Захар, что нужно!

‘Good heavens, Tarantyev, what a cantankerous fellow you are! Why can’t you leave him along?’ said Oblomov. ‘Give me my clothes, Zakhar.’

Захар воротился и, косясь на Тарантьева, проворно шмыгнул мимо его.

Zakhar came back and, looking askance at Tarantyev, darted past him.

Обломов, облокотясь на него, нехотя, как очень утомлённый человек, привстал с постели и, нехотя же перейдя на большое кресло, опустился в него и остался неподвижен, как сел.

Leaning on Zakhar, Oblomov reluctantly rose from his bed like a man who was very tired and as reluctantly walked to an arm-chair, sank into it, and sat still.

Захар взял со столика помаду, гребёнку и щётки, напомадил ему голову, сделал пробор и потом причесал его щёткой.

Zakhar took the pomatum, a comb and brushes from a small table, greased Oblomov’s hair, parted it, and then brushed it.

- Умываться теперь, что ли, будете? – спросил он.

‘Will you wash now, sir?’ he asked.

- Немного погожу ещё, - отвечал Обомов, - а ты поди себе.

‘I’ll wait a little,’ Oblomov replied. ‘You can go now.’

- Ах, да и вы тут? – вдруг сказал Тарантьев, обращ к Алексееву в то время, как Захар причёсывал Обломова.

‘Oh, you’re here too, are you?’ Tarantyev said suddenly to Alexeyev while Zakhar was brushing Oblomov’s hair.

- Я вас и не видал. Зачем вы здесь? Что это ваш родственник какая свинья! Я вам всё хотел насьев зовут.

‘I never saw you. Why are you here? What a swine that relative of yours is! I’ve been meaning to tell you - -‘

Как же не родственник? – У меня никакого родственника нет, - робко отвечал оторопевший Алексеев, вЫпуча глаза на Тарантьева.

‘What relative? I have no relative, ‘ Alexeyev said timidly, staring in surprise at Tarantyev.

- Ну, вот этот, что ещё служит тут, как его?. Афанасьев зовут. Как же не родственнин? – ровственник.

‘Why, that fellow – what do you call him? The fellow who’s in the Civil Service – Afanasyev. You don’t mean to say he’s no relative of yours? Of course he is!’

- Да я не Афанасьев, а Алексеев, - сказал Алексев, - у меня нет родственника.

‘But I’m not Afanasyev – I’m Alexeyev,’ said Alexeyev. I have no relatives.’

- Вот ещё не родственник! Такой же, как вы, невзрачный, и зовут тоже Васильем Николаичем.

‘What do you mean – no relative? Why, he’s just as poor a specimen as you are – and his name’s also Vassily Nikolayevich.’

- Ей-богу, не роднЯ; меня зовут Иваном Алексеичем.

‘I swear he’s no relation of mine. My name is Ivan Alexeyich.’

- Ну, всё равно, похож на вас. Только он свиньЯ; вы ему скажите это, как увидите.

‘Makes no difference. He looks just like you. But he’s a swine. You tell him so when you see him.’

- Я его не знаю, не видал никогда, - говорил Алексеев, открывая табакерку.

‘I don’t know him,’ said Alexeyev, opening his snuff-box. ‘Never seen him.’

- Дайте-ка табаку! – сказал Тарантьев. – Да у вас простой, не французский? Так и есть, - сказал он, понюхав, - отчего не французский? – строго прибавил потом.

‘Let’s have a pinch of your snuff,’ said Tarantyev. ‘Why, yours is ordinary snuff, not French! Yes, so it is,’ he said, taking a pinch. ‘Why isn’t it French?’ he added sternly.

- Да, ещё этакой свиньИ я не вивывал, как ваш родственник, - продолжал Тарантьев. – Взял я когда-то у него, уж года два будет, пятьдесят рублей взаймЫ.

‘I’ve never met a swine like that relative of yours,’ he went on. ‘I borrowed fifty rubles from him about two years ago.

Ну, велеки ли деньги пятьдесят рублей?

Fifty rubles – not such a big sum, is it?

Как, кажется, не забыть? Нет, помнит: через месяц, где ни встретит: «А что ж должОк?» - говорит.

You might have expected him to forget it. But not at all – he remembered. A month later he began pestering me asking me every time he met me: ‘What about that loan?’

Надоел! Мало того, вчера к нам в департамент пришёл «Венро, вы, говорит, жалованье получли, теперь можете отдать».

I got sick and tired of the sight of him. And as if that wasn’t enough, he barged into my office yesterday. ‘I expect,’ he said, ‘you’ve got your salary today and can repay me now.’

Дал я ему жалованье: пошёл при всех срамить, так он насилу дрери нашёл.

My salary, indeed! I told him off properly in front of everybody and he was glad to get out, I can tell you.

«Бедный человек, самому надо!» Как будто мне не надо!

‘I’m a poor man,’ he said ‘I need the money!’ as if I didn’t need it!

Я что за богач, чтоб ему по пятидесяти рублей отваливать!

Who does he take me for? A rich man, to give him fifty rubles every time he asks for it?

Дай-ка, земляк, сигару.

Let’s have a cigar, old man!’

- Сигары вон там, в коробочке, - отвечал Обломов, указывая на этажерку.

‘You’ll find the cigars in the box there,’ replied Oblomov, pointing to a bookcase.

Он задумчиво сидел в креслах, в своей лениво-красивой позе, не замечая, что вокруг него делалось, не слушая, что говорилось.

He was sitting pensively in the arm-chair in his customary picturesquely lazy pose, not noticing what was happening round him or listening to what was being said.

Он с любовью рассматривал и глАил свои маленькие белые руки.

He was examining his small white hands and stroking them lovingly.

- Э! Да это всё те же? – строго спросил Тарантьев, вынув сигару и поглядывая на Обломова.

‘I say, they’re still the same!’ Tarantyev observed sternly, taking out a cigar and looking at Oblomov.

- Да те же, - отвечал Обломов машинально.

‘Yes, they’re the same,’ Oblomov replied absent-mindedly.

- А я говорил тебе, чтоб ты купил других, заграничных?

‘But didn’t I tell you to buy the others – foreign ones?

Вот как ты помнишь, что тебе говорят!

So that’s how you remember what is said to you!

Смотри же, чтоб к следюущей субботе непременно было, а то долго не придУ.

Mind you get some by next Saturday or you won’t see me here for a long time.

Вишь, ведь какая дрянь! – продожал он, закурив сигару и пустив облоко дыма на воздух, а другое втянув в себя. – Курить нельзя.

Good Lord, what horrible stuff!’ he went on, lighting a cigar, and letting out one cloud of smoke into the room, he inhaled another. ‘Can’t smoke it.’

- Ты рано сегодня пришёл, Михей Андреич, - сказал Обломов, зевая.

‘You’ve come early today, Tarantyev,’ said Oblomov, yawning.

- Что ж, я надоел тебе, что ли?

‘Why? You’re not getting tired of me, are you?’

- Нет, я так только заметил; ты обыкновенно к обеду прямо приходишь, а теперь только ещё первый час.

‘No, I just mentioned it. You usually come in on time for dinner, and now it’s only just gone twelve.’

- Я нарочно заранее пришёл, чтоб узнать, какой обед будет.

‘I’ve come earlier on purpose to find out what there is for dinner.

Ты всё дрянью кормишь меня, так я вот узнаю, что-то ты велел готовить сегодня.

Your food is so awful as a rule that I thought I’d better find out what you’ve ordered for today.’

- Узнай там, на кухне, - сказал Обломов. Тарантьев вышел.

‘You’d better ask in the kitchen,’ said Oblomov. Tarantyev went out.

- Помилуй! – сказал он, воротясь.

‘Good heavens!’ he said, returning.

- Говядина и телЯтина! Эх, брат Обломов, не умеешь ты жить, а ещё помещик!

‘Beef and veal! The trouble with you, old man, is that you don’t know how to live – a landowner, forsooth!

Какой ты барин? По-мещански живёшь; не умеешь угостить приЯтеля! Ну мадЕра-то куплена?

What sort of a gentleman are you? You look like a shopkeeper – you’ve no idea how to treat a friend! Have you bought any Madeira at least?’

- Не знаю, спроси у Захара, - почти не слушая его, сказал Обломов, - там, верно, есть вино.

‘Don’t know, you’d better ask Zakhar,’ said Oblomov, hardly listening to him. ‘I expect they must have some wine there.’

- Это прежняя-то, от немца? Нет, изволь в английском магазине купить.

‘You mean the same wine as before – from the German? Really, my dear fellow, you ought to buy some in the English shop.’

- Ну, и этой довольно, - сказал Обломов, - а то ещё посылать!

‘Oh, it’ll have to do,’ said Oblomov. ‘Don’t want to send out for it.’

- Да постой, дай деньги, я мимо пойду и принесу; мне ещё надо кое-куда сходить.

‘But look here, give me the money and I’ll fetch it. I have to go past the shop anyway. I’ve still to make another call.’

Обломов порылся в ящике и вынул тогдашнюю краненькую десятирублёвую бумажку.

Oblomov rummaged in the drawer and produced a red ten-ruble note.

- Мадера семь рублей стоит, - сказал Обломов, - а тут десять.

‘Madeira costs seven rubles, and this is ten,’ said Oblomov.

-Так дай все: там дадут сдачи, не бойся!

‘Let’s have it all. Don’t be afraid – they’ll give me the change at the shop.

Он выхватил из рук Обомова ассигнацию и проворно спрятал в карман.

He snatched the note from Oblomov’s hand and quickly hid it in his pocket.

- Ну, я пойду, - сказал Тарантьев, надевая шляпу, - а к пяти часам буду; мне надо кое-куда зайти: обещали место в питейной конторе, так велели понаведаться... Да вот что, Илья Ильич: не наймёшь ли ты колЯску сегодня, в Екатерингоф ехать? И меня бы взял.

‘Well,’ said Tarantyev, putting on his hat. ‘I’ll be back by five o’clock. I have a call to make: I’ve been promised a job in a spirits depot and they asked me to look in. By the way, my dear fellow, won’t you hire a carriage to go to Yekaterinhof today? You might take me with you.’

Обломов покачал головой головой в знак отрицанния.

Oblomov shook his head.

- Что, лень или денег жаль? Эх ты, мешок! – сказал он. Ну, прощай пока...

‘Why not? Are you too lazy, or do you grudge the money? Oh, you sluggard!’ he said. Well, good-bye for the present.’

- Постой, Михей Андреич, - прервал Обломов, - мне надо кое о чём посоветоваться с тобой.

‘Wait, Tarantyev,’ Oblomov interrupted him. ‘I want to ask your advice.’

- Что ещё там? Говори скорей: мне некогда.

‘What is it? Come on, out with it! I’m in a hurry.’

- Да вот на меня два несчастья вдруг обрушились. С квартиры гонят...

‘Well, two misfortunes have befallen me, all at once. I have to move...’

- Видно, не платишь: и поделом! – сказал Тарантьев и хотел идти.

‘Serves you right. Why don’t you pay your rent? said Tarantyev, turning to go.

-Поди ты! Я всегда вперёд отдаю. Нет, тут хотят другую квартиру отделывать...

‘Gold Lord, no! I always pay in advance. No, they’re going to convert this flat.

Да постой! Куда ты? Научи, что делать: торопят, через неделю чтоб съехали...

Wait a moment. Where are you off to? Tell me what I am to do. They rush me. They want me to move within a week.’

- Что я за советник тебе достался?.. Напрасно ты воображаешь...

‘What sort of advice do you expect me to give you? You needn’t imagine - -‘

- Я совсем ничего не воображаю, - сказал Обломов, - не шуми и не причи, а лучше подумай, что делать.

‘I don’t imagine anything,’ said Oblomov. ‘Don’t shout. Better think what I am to do.

Ты человек практический.

You’re a practical man - -‘

Тарантьев уже не слушал его и о чём-то размышлял.

But Tarantyev was no longer listening to him. He was thinking of something.

- Ну, так и быть, благодари меня, - сказал он, снимая шляпу и  садясь, - и вели к обеду подать шампанского: дело твоё сделано.

‘Well,’ he said, taking off his hat and sitting down. ‘All right, you may thank me and order champagne for dinner. Your business  is settled.’

- Что такое? – спросил Обломов.

‘What do you mean?’ asked Oblomov.

- Шампанское будет?

‘Will there be champagne?’

- Пожалуй, если совет стоит...

‘Perhaps, if your advice is worth it.’

- Нет, сам-то ты не стоишь совета.

‘Aye, but you’re not worth the advice.

Что я тебе даром-то стану советовать?

You don’t imagine I’ll give you advice for nothing, do you?

Вон спроси его, - прибавил он, указывая на Алексеева, - или у родственника его.

There you can ask him,’ he added, pointing to Alexeyev, ‘or his relative.’

- Ну, ну, полно, говори! – спросил Обломов.

‘All right, all right, tell me,’ Oblomov begged.

- Вот что: завтра же изволь переезжать на квартиру...

‘Now, listen: you must move tomorrow.’

- Э! Что придумал! Это я и сам знал...

‘Good Lord, what an idea! I knew that myself.’

- Постой, не перебивай! – закричал Тарантьев.

‘Wait, don’t interrupt,’ Tarantyev shouted.

- Завтра переезжай на квартиру к моей кумЕ, на ВЫборгскую сторону...

‘Tomorrow you will move to the flat of a good friend of mine in Vyborg.’

- Это что за новости? На Выборгскую сторону!

‘What nonsense is that! Vyborg!

Да туда, говорят, зимой волки забегают.

Why, they say wolves roam the streets there in winter!’

- Случается, забегают с островов, да тебе что до этого за дело?

‘Oh, well, they do come there sometimes form the islands, but what does that got to do with you?’

- Там скука, пустота, никого нет.

‘But it’s such a dull place – a wilderness, no one lives there.’

- Врёшь! Там кумА моя живёт: у ней свой дом, с большими огородами.

‘Nonsense! A good friend of mine lives there. She has a house of her own with big kitchen gardens.

Она женщина благородная, вдовА, с двумя детьми; с ней живёт холостой брат: голова, не то, что вот эта, что тут в углу сидит, - сказал он, указывая на Алексеева, - нас с тобой за пояс заткнёт!

‘She is a gentlewoman, a widow with two children. Her unmarried brother lives with her. He’s a clever fellow, not like that chap in the corner there,’ he said, pointing to Alexeyev. He’s a damn sight more intelligent than you or I.’

- Да что ж мне до всего до этого за дело? – сказал с нетерпением Обломов. – Я туда не перееду.

‘What has that got to do with me?’ Oblomov said impatiently. ‘I’m not going to move there.’

- А вот я посмотрю, как ты не переедешь.

‘We shall see about that.

Нет, уж коли спросил совета, так слушайся, что говорят.

No, sir, if you ask for my advice, you have to do as I tell you.’

- Я не перееду, - решитешьно сказал Обомов.

‘I’m not going there,’ Oblomov said firmly.

- Ну, так чёрт с тобой! – отвечал Тарантьев, на хлобучив шляпу, и пошёл к дверям.

‘To hell with you, then,’ replied Tarantyev, and pulling his hat over his eyes, walked to the door.

- Чудак ты этакой – воротясь, сказал Тарентьев.

‘You funny fellow, Tarantyev said, coming back. ‘Do you find it so pleasant here?’

- Что тебе здесь сладко кажется?

‘Pleasant?”

- Как что? От всего близко, - говорил Обомов, - тут и магазины, и театр, и знакомые... центр города, всё...

Why it’s so near to everything,’ Oblomov said. ‘To the shops, the theater, my friends – it’s the center of the city, everything - -‘

- Что-о? – перебил Тарантьев. – А давно ли ты ходил со двора, скажи-ка? Давно ли ты был в теарте? К каким знакомым ходишь ты? На кой чёрт тебе этот центр, позволь спросить!

‘Wha-at?’ Tarantyev interrupted him. ‘And how long is it since you went out? Tell me that. How long is it since you went to a theater? Who are the friends you visit? Why the hell do you want to live in the center of the city, everything - - ‘

- Ну как зачем? Мало ли зачем!

‘What do you mean, why? For lot’s of reasons.’

- Видишь, и сам не знаешь! А там, подумай: ты будешь жить у кумЫ моей, благородной женщины, в покое, тихо; никто тебя не тронет; ни шуму, ни гаму, чисто, опрятно.

‘You see, you don’t know yourself. But there – why, think of it: you’ll live in the house of a gentlewoman, a good friend of mine, in peace and quiet. No one to disturb you – no noise, clean and tidy.

Посмотри-ка, ведь ты живёшь, точно на постоялом дворе, а ещё барин, помещик! А там чистота, тишина; есть с кем и слово перемолвить, как соскучишься.

Why, you live here just as at an inn – you , a gentleman, a landowner! But there everything is clean and quiet, and there’s always someone to talk to if you’re bored.

Кроме меня, к тебе и ходишь никто не будет. Двое ребятИшек – играй с ними сколько хочешь! Чего тебе? А выгода-то, выгода какая. Ты что здесь платишь?

Except me, no one will come to visit you there. Two children – play about with them to your heart’s content. What more do you want? And think what you will save! What do you pay here?’

- ПолторЫ тысячи.

‘Fifteen hundred.’

- А там тысячу рублей почти за целый дом! Да какие светленькие, славные комнаты! Она давно хотела тихого, аккуратного жильца иметь – вот я тебя и назначаю...

‘Well, there you’d pay a thousand for almost a whole house! And such lovely bright rooms! She’s long been wanting a quiet, tidy lodger – so there you are!’

Обломов рассеянно покачал головой в знак отрицания.

Oblomov shook his head absent-mindedly.

- Врёшь, переедешь! – сказал Тарантьев. – Ты рассуди, что тебе ведь это вдвое меньше станет: на одной квартире пятьсот рублей выгадаешь. Стол у тебя будет вдвое лучше и чище; ни кухарка, ни Захар воровать не будут...

‘Nonsense, you’ll move all right!’ said Tarantyev. ‘Just consider: it’ll cost you half of what you’re spending here: you’ll save five hundred in rent alone. Your food will be twice as good and as clean; your cook and Zakhar won’t be able to steal - -‘

В передней послышалось ворчанье.

A growl was heard in the entrance hall.

- И порядке больше, - продолжал Тарантьев, - ведь теперь скверно у тебя за стол сесть! Хватишься перцу – нет, уксусу не куплено, ножИ не чищены; бельё, ты говоришь, пропадает, пыль везде – ну, мЕрзость! А там женщина  будет хозяйничать: ни тебе, не твоему дуракУ, Захару...

‘- and there’ll be more order too,’ Tarantyev went on. ‘Why, it’s dreadful to sit down to dinner at your place now. You want the pepper – it isn’t there; vinegar – they’ve forgotten to buy any, the knives have not been cleaned; you say you keep losing your linen – dust everywhere – it’s disgusting! And there a woman will be keeping house – neither you, nor that fool Zakhar - -‘

Ворчанье в передней раздалось сильнее.

The growling in the entrance hall grew louder.

- Этому старому псу, - продолжал Тарантьев, - ни о чём и подумать не придётся: на всём готовом будешь жить. Что тут размышлять? Переезжай, да и конец...

‘- that old dog won’t have to bother about anything,’ Tarantyev went on. ‘You will be provided with board and lodgings. Why hesitate? Move – and that’s the end of it.’

- Да как же это я вдруг, ни с того ни с сего, на Выборгскую сторону...

‘But how could I – for no rhyme or reason – suddenly move to Vyborg?'

- Поди с ним! – говорил Тарантьев, отирая пот с лица. – Теперь лето: ведь это всё равно, что дача. Что ты гниёшь здесь летом-то, в Гороховой?..

‘What’s the use talking to you?’ Tarantyev said, wiping the perspiration from his face. ‘It’s summer time now; why, it’s as good as living in a country house. Why rot here in Gorokhovaya Street?

Там Безбородкин сад, Охта под боком, Нева в двух шагах, свои огород – ни пыли, ни духоты! Нечего и думать: я сейчас же до обеда слетаю к ней – ты дай мне на извозчика, - завтра же переезжать...

There you would have the Bezbarodkin Gardens, Okhta is next door, the Neva within a few yards, your own kitchen garden – no dust, no stuffiness! Why waste time thinking? I’ll nip over to her now before dinner – you’ll let me have the cab fares – and tomorrow you can move - -‘

- Что это за человек! – сказал Обломов. – Вдруг выдумает чёрт знает что: на Выборгскую сторону...

‘What a man!’ said Oblomov. ‘Suddenly he gets a crazy idea into his head and I have to move to Vyborg.

Это немудренО выдумать. Нет, вот ты ухитрись выдумать, чтоб остаться здесь. Я восемь лет живу, так менять-то не хочется...

I mean, it’s not difficult to think of such a plan. No, sir, you’d better think of something that would make it possible for me to stay here. I’ve lived here for eight years and I don’t want to change.’

- Это кончено: ты передешь. Я сейчас еду к куме, про место в другой раз наведаюсь... Он было пошёл.

‘It’s settled: you’re going to move. I’ll go and see my friend at once and call about my job another time.’

- Постой, постой! Куда ты! – остановил его Обломов. – У меня ещё есть дело, поважнее. Посмотри, какое я письмо от старосты получил, да реши, что мне делать.

‘Wait, wait! Where are you off to? I’ve a much more important business to settle. Have a look at the letter I’ve received from my bailiff and tell me what to do about it.’

- Видишь, ведь ты какой уродился! – возразил Тарантьев. – Ничего не умеешь сам сделать. Всё я да я! Ну, куда ты годишься-то! Не человек: просто солОма!

‘Dear me, you are a queer fish and no mistake,’ Tarantyev replied. ‘You can’t do anything by yourself. It’s always I who have to do things for you. Of what use is a man like you? But, then, you’re not a man: you’re just a stuffed dummy.’

- Где письмо-то? Захар, Захар! Опять он куда-то дел его! – говорил Обломов.

‘Where’s that letter? Zakhar, Zakhar! He’s put it away somewhere again!’ Oblomov said.

- Вот письмо старосты, - сказал Алексеев, взяв скомканное письмо.

‘Here’s the bailiff’s letter,’ said Alexeyev, picking up the crumpled letter.

- Да, вот оно, повторил Обломов и начал читать вслух.

‘Yes, here it is,’ Oblomov repeated and began to read it aloud.

- Что ты скажешь? Как мне быть! – спросил, прочитав, Илья Ильич. – Засухи, недоимки...

‘What do you say?’ he asked when he had finished reading the letter. ‘What am I to do? Droughts, arrears - -‘

- Пропащий, совсем пропащий человек! – говорил Тарантьев.

‘You’re hopeless – hopeless!’ said Tarantyev.

- Да отчего ж пропащий?

‘But why am I hopeless?’

- Как же не пропащий?

‘Why, aren’t you hopeless?’

- Ну, если пропащий, так скажи, что делать?

‘Well, if I am, tell me what to do.’

- А что за это?

‘And what will I get out of it?’

- Ведь сказано, будет шапранское: чего же ещё тебе?

‘I’ve promised you champagne – what more do you want?’

- Шампанское за отыскание квартиры: ведь я тебя облагодетельствовол, а ты не чувствуешь этого, споришь ещё; ты неблагодарен!

Champagne was for finding you a flat. Why, I’ve done you a favor, and you don’t appreciate it – you argue about it – you’re ungrateful.

Поди-ка сыщИ сам квартиру! Да что квартира? Главное, спокойствие-то как тебе будет: всё равно как у родной сестры. Двое ребятИшек, холостой брат, я всякий день буду заходить...

Well, try and find a flat by yourself! And what a flat! The main thing is you’ll have absolute peace, just as if you were living at your own sister’s. Two children, an unmarried brother, I shall be calling every day  - -‘

- Ну, хорошо, хорошо, - перебил Обломов, - ты вот теперь скажи, что мне с старостой делать?

‘All right, all right,’ Oblomov interrupted. ‘You’d better tell me now what I am to do about the bailiff.’ 

- Нет, прибавь портер к обеду, так скажу.

‘No, sir, not unless you add beer for dinner. I’ll tell you  then.’

- Вот теперь портер! Мало тебе...

‘He wants beer now! Haven’t you had enough - -‘

- Ну, так прощай,- сказал Тарантьев, опять надевая шляпу.

‘Goodbye, then,’ said Tarantyev, again putting on his hat.

- Ах ты, боже мой! Тут староста пишет, что дохода «тысячщи две яко помене», а он ещё портер набавил! Ну, хорошо, купи портеру.

‘Good heavens! here the bailiff writes that my income will be two thousand less and he wants beer, too! All right, buy some beer.’

- Дай ещё денег! – сказал Тарантьев.

‘Let’s have some more money,’ said Tarantyev.

- Ведь у тебя останется сдача от краненьной.

‘But what about the change from the ten-ruble note?’

- А на извозчика на Выборгскую сторону? – отвечал Тарантьев.

‘And what about the cab fares to Vyborg?’, replied Tarantyev.

Обломов вынул ещё целкОвый и с досадой сунул ему.

Oblomov took out another ruble and thrust it into his hand crossly.

- Староста твой мошЕнник, - вот что я тебе скажу, - начал Тарантьев, прЯча целковый в карман, - а ты веришь ему, разИня рот.

‘Your bailiff is a rogue – that’s what I think,’ Tarantyev began, putting the ruble in his pocket, ‘and you stand there with your mouth open and believe him.

Видишь, какую песню поёт! ЗАсухи, неурожай, недоимки да мужикИ ушли.

You see the sort of tall story he tells you! Drought, bad harvest, arrears runaway peasants -

Врёт, всё врёт! Я слышал, что в наших местах, в Шумиловой вотчине, прошлогодним урожаем все долги уплатили, а у тебя вдруг засуха да неурожай.

it’s all a pack of lies! I’ve heard that in our district, on the Shumilov estate, the harvest last year was so good that they paid off all their debts.

Шумиловское-то в пятидесяти верстах от тебя только: отчего ж там не сожглО хлеба?

And Shumilov is only thirty-five miles from you: why haven’t the crops there been burnt up?

Выдумал ещё недоимки! А он чего смотрел? Зачем запускал? Откуда это недоимки? Работы, что ли, или сбыта в нашей стороне нет? Ах он, разбойник!

Then there is something else he has invented – arrears! But what was he doing? Why did he neglect them? Why should there be arrears? Is there no work to be had in our district – no market for a peasant’s produce? Why, the thief -

Да я бы его выучил! А мужики разошлись оттого, что сам же он, чай, содрал с них что-нибудь, да и распустил, а исправнику и не думал жаловаться.

I’d teach him a lesson! And I daresay the peasants ran away because  he got some money from them and then let them go, and he never complained to the police at all.’

- Не может быть, - говорил Обломов, - он даже и ответ исправника передаёт в письме – так натурально...

‘I don’t believe it,’ said Oblomov. ‘Why, he actually quotes the police inspector’s answer in the letter and so authentically, too.’

- Эх, ты! Не знаешь ничего. Да все мошенники натурально пишут – уж это ты мне поверь! Вот, например, - продолжал он, указывая на Алексеева, - сидит честная душА, овца-овцой, а напишет ли он натурально? – Никогда.

‘Oh you simpleton! You don’t know anything. All rogues write authentically – take my work for it. Here, for instance,’ he went on, pointing to Alexeyev, ‘sit an honest fellow who won’t hurt a fly – well, will he write an authentic letter? Never.

А родственник его, даром что свинья и бестия, тот напишет. И ты не напишешь натрурально! Стало быть, староста твой уж потому бестия, что ловко и натурально написал. Видешь ведь, как прибрал, слово к слову: «Водворить на место жительства».

But his relation, though a rogue and a swine, will. And you won’t write such a letter, either. Your bailiff therefore is a rascal just because he has written such a clever and authentic-sounding letter. You see how carefully he chose his words: “to send them back to their place of domicile.”’

- Что ж делать-то с ним? – спросил Обломов.

‘What am I to do with him?’ asked Oblomov.

- Смени его сейчас же.

‘Sack him at once.’

- А кого я назначу? Почём я знаю мужиков? Другой, может быть, хуже будет. Я двенадцать лет лет не был там.

‘But whom shall I appoint in his place? What do I know about the peasants? Another one might be worse. I haven’t been there for twelve years.’

- Ступай в деревню сам: без этого нельзя; пробудь там лето, а осенью прямо на новую квартиру и приезжай. Я уж похлопочу тут, чтоб она была готова.

‘Go to your estate yourself: that must be done. Spend the summer there and in the autumn come straight to the new flat. I’ll see that it’s all ready for you.

- На новую квартиру, в деревню, самому! Какие ты всё отчаянные меры предлагаешь! – с неудовольствием сказал Обломов. – Нет чтоб изоегнуть краиностей и придержаться средины...

‘Move to a new flat – go to the country – and all by myself! What desperate measures you suggest!’ Oblomov said, looking displeased. ‘Nothing about avoiding extremes and suggesting some sort of compromise.’

- Ну, брат Илья Ильич, совсем пропадёшь ты. Да я бы на твоём месте давным-давно заложил имение да купил бы другое или дом здесь, на хорошем месте: это стоит твоей деревни.

‘Well, my dear fellow, you’re as good as done for. Why, in your place I’d have mortgaged the estate long ago and bought another or a house here in a good residential part of the town; that’s a damn sight better than that country place of yours.

А там заложил бы и дом да купил бы другой... Дай-ка мне твоё имение, так обо мне услыхали бы в народе-то.

And then I’d have mortgaged the house and bought another. Let me have your estate and I’d soon make them sit up.’

- Перестань хвастаться, а выдумай, как бы и с квартиры не съезжать, и в деревню не ехать, и чтоб дело сделалось... – заметил Обломов.

‘Stop boasting and think of something so that I need not leave this flat or go to the country and so that everything should be settled satisfactorily,’ Oblomov remarked.

- Да сдвинешься ли ты когда-нибудь с места? – говорил Тарантьев. – Ведь погляди-ка ты на себя: куда ты годишься? Какая от тебя польза отечеству? Не может в деревню съездить!

‘But will you ever do anything?’ said Tarantyev. ‘Have a good look at yourself. Why, ‘you’re not good for anything. Of what use are you to your country? You can’t even go to your estate!’

- Теперь мне ещё рано ехать, - отвечал Илья Ильич, - прежде дай кончить план преобразований, которые я намерен ввести в имение...

‘It’s a bit too soon for me to go there,’ replied Oblomov. ‘I must first finish my plan of the changes I intend to introduce on my estate...

Да знаешь ли что, Михей Андреия? – вдруг сказал Обломов. - Съезди-ка ты. Дело ты знаешь, места тебе тоже известны; а я бы не ложалел издержек.

But, look here, Tarantyev,’ Oblomov said suddenly, ‘why shouldn’t you go instead? You know what the business is an you have a pretty good idea what the countryside is like in those parts – I would pay your expenses - - ‘

- Я управитель, что ли, твой? – надменно возразил Тарантьев. – Да и отвЫк я с мужиками-то обращаться...

‘I’m not your manager, am I?’ Tarantyev said haughtily. ‘Besides, I’ve lost the knack of dealing with peasants.’

- Что делать? – сказал задумчиво Обломов. – Право, не знаю.

‘What am I to do?’ said Oblomov, pensively. ‘I’m hanged if I know.’

- Ну, напиши к исправнику: спроси его, говорил ли ему староста о шатающихся мужиках, - советовал Тарантьев, - да попроси заехать в деревню; потом к губернатору напиши, чтоб предписал исправнику донести о поведЕнии старосты.

‘Well, write to the police inspector. Ask him if the bailiff has spoken to him about runaway peasants,’ Tarantyev advised, ‘and ask him to visit your estates too; then write to the Governor to order the police inspector to report on the bailiff’s conduct.

«Примите, дескать, ваше превосходительство, отеческое участие и взгляните оком милосердия на неминуемое, угрожающее мне ужаснейшее несчастие, происходящее от буйственных поступков старосты, и крайнее разорение, коему я немниуемо должен подвергнуться, с женой и малолетними, остоющимимся без всякого призрения и кускА хлеба, двенадцатью человеками детей...»

“Will your Excellency be so good as to take a fatherly interest in me and cast a merciful eye upon the terrible and inevitable misfortune that threatens to overwhelm me as a result of my bailiff’s outrageous behavior and the utter ruin which is bound to overtake me together with my wife and twelve little children who will be left unprovided for and starving” - -‘ 

Обломов засмеялся. – Откуда я неберу столько ребятИшек, если попросят коказать детей? – сказал он.

Oblomov laughed. ‘Where am I to get so many children if I am asked to produce them?’ he said.

- Врёшь, пиши: с двенадцатью человеками детей; оно проскользнёт мимо ушей, справок наводить не станут, зато будет «натурально»....

‘Nonsense, man! Write: “Twelve children”. No one will pay any attention to it and no one will make inquiries, but it will sound “authentic”.

Губернатор письмо передаст секретарю, а ты напишешь в то же время и ему, разумеется, со вложением, тот и сделает распоряжение. Да попроси соседей: кто у тебя там?

The Governor will pass on the letter to his secretary, and you will write to the secretary at the same time – with an enclosure, of course – and he will give the necessary order. And ask your neighbors, too: whom have you got there?’

- Добрынин там близко, - сказал Обломов, - я здесь с ним часто виделся; он там теперь.

‘Dobrynin lives near,’ said Oblomov. ‘I used to see him often here; he is in the country now.’

- И ему напиши, попроси хорошенько: «Сделаете, дескать, мне этим кровное одолжение и обяжете как христианин, как приятель и как соседь».

‘Well, write to him, too. Ask him nicely: “You will be doing me a great favor and oblige me as a Christian, a neighbor, and a friend.”

Да проложи к письму какой-нибудь петербургский гостинец... сигар, что ли.

And add some Petersburg present to the letter – a box of cigars, for instance.

Вот ты как поступи, а то ничего не смыслишь.

That is what you should do, but you don’t seem to have any sense at all.

Пропащий человек! У меня напрлясался бы староста: я бы ему дал! Когда туда почта?

You’re hopeless! I’d have made that bailiff sit up: I’d have shown him! When does the post go?’

- Послезаватра, - сказал Обломов.

‘The day after tomorrow,’ said Oblomov.

- Так вот садись да и пиши сейчас.

‘Very well. Sit down and write at once.’

- Ведь послезавтра, так зачем же сейчас? – заметил Обломов. – Можно и завтра. Да послушай-ка, Михей Андреич, - прибавил он, - уж доверши свои «благодеяния»: я, так и быть, ещё прибавлю к обеду рыбу или птицу какую-нибудь.

‘But if it’s the day after tomorrow, why should I write now?’ Oblomov remarked. ‘Tomorrow will do. And, look here, old man,’ he added. ‘You may as well crown your “act of charity”, and I will add a fish or some bird for dinner.’

- Что ещё? – спросил Тарантьев.

‘What now?’

- ПрисЯдь да напиши. Долго ли тебе три письма настрочить?

‘Sit down and write – it won’t take you long to scribble three letters.

Ты так «натурально» рассказываешь... – прибавил он, стараясь скрыть улыбку, - а вон Иван Алексеич перерписал бы...

You put everything so “authentically”,’ he added, trying to conceal a smile, ‘ and Alexeyev could copy it out.’

- Э! Какие выдумки! – отвечал Тарантьев. – Чтоб я писать стал! Я и в должности третий день не пишу: как сяду, так слеза из левого глаза и начнёт быть; видно, надуло, да и голова затекает, как нагнусь... Лентяй ты, лентяй! Пропадёшь, брат Илья Ильич, ни за копейку!

‘Good Lord, how do you like that!’ Tarantyev replied. ‘Me write your letters? I haven’t written anything at the office for the last two days: the moment I sit down, my left eye begins to run. Must have caught a chill in it, and my head, too, begins to swim if I bend down. You’re lazy, my dear fellow, lazy. Hopeless, hopeless...’

- Ах, хоть бы Андрей Поскорей приехал! – сказал Обломов, - он бы всё удалил...

‘Oh, if only Andrei would hurry up and come!’ said Oblomov. “He’d put everything straight!’

- Вот нашёл благодетеля! – прервал его Тарантьев. – Немец проклятый, шельма продувная!...

‘Some good Samaritan you’ve found, I must say!’ Tarantyev interrupted. ‘A damned German – a crafty rascal!’

Тарантьев питал какое-то интстинктивное отвращение к иностранцам. В глазах его француз, немец, англичанин были синонимы мошенника, обманщика, хитреца или разбойника. Он даже не делал различная между нациями: они были все одинаковы в его глазах.

Tarantyev had a sort of instinctive aversion to foreigners. To him a Frenchman, a German, or an Englishman were synonymous with swindler, imposter, rogue, or bandit. He made no distinction between nations: they were all alike in his eyes.

- Послушай, Михей Андреич, - строго заговорил Обломов, - я тебя просил быть воздержнее на язык, особенно о близком мне человеке...

‘Look here, Tarantyev,’ Oblomov said sternly, ‘I’d be glad if you would control your language, especially when speaking of an intimate friend of mine...’

- О близком человеке! – с ненавистью возразил Тарантьев. – Что он  тебе за родня такая? Немец – известно.

‘An intimate friend!’ Tarantyev replied with hatred. ‘What sort of connexion is he or yours? A German – we all know what that is.’

- Ближе всякой родни: я вместе с ним рос, учился и не позволю дерзостей...

‘He is closer than any relation. I was brought up with him and we were educated together, and I shan’t allow any impertinence - -‘

Тарантьв побагровел от злости.

Tarantyev turned purple with rage.

- А! Если ты меняешь меня на немца, - сказал он, - так я к тебе больше ни ногой.

‘Well, he said, ‘if you prefer the German to me, I shan’t set foot in your house again.’

Он надел шляпу и пошёл к двери. Обломов мгновенно смягчился.

He put on his hat and walked to the door. Oblomov at once felt sorry.

- Тебе бы следовало уважать в нём моего приятеля и осторожнее отзываться о нём – вот всё, чего я требую! Кажется, невеликА услуга, - сказал он.

‘You ought to respect him as my friend and speak more carefully about him – that is all I ask,’ he said. ‘It isn’t much of a favor, is it?’

- Уважать немца? – с величайшим презрением сказал Тарантьев. – За что это?

‘To respect a German?’ Tarantyev said with the utmost contempt. ‘Why should I?’

- Я уж тебе сказал, хоть бы за то, что он вместе со мной рос и учился.

‘But I’ve just told you – if for nothing else then because we grew up and went to the same school together.’

- Велика важность! Мало ли кто с кем учился?

‘What does that matter? We all go to school with someone or other!’

- Вот если б он был здесь, так он давно бы избавил меня от всяких хлопот, не спросив ни портеру, ни шампанского... – сказал Обломов.

‘Well, if he’d been here,’ said Oblomov, ‘he’d long ago have solved my problems without asking for beer or champagne.’

- А! Ты попрекаешь мне! Так чёрт с тобой и с твоим портером и шампанским! На, вот, возьми свои деньги... Куда, бишь, я их положил? Вот совсем забыл, куда сунул проклятые!

‘Ah, so you blame me, do you? Well, to hell with you and with your beer and champagne! Here, take back your money! Where did I put it? Can’t remember what I did with the damned note!’

Он вынул какую-то замасленную, исписанную бумажку.

He pulled out a greasy scrap of paper covered with writing.

- Нет, не они!.. – говорил он. – Куда это я их?.. Он шарил по карманам.

‘No, that’s not it!’ he said. ‘Where did I put it?’ He rummaged in his pockets.

- Не трудись, не доставай! – сказал Обломов. – Я тебя не упрекаю, а только прошу отзываться приличнее о  человеке, который мне близок и котрый так много сделал для меня...

‘Don’t bother to look for it,’ said Oblomov. I’m not blaming you, but merely ask you to speak with more respect of a man who is a close friend of mine and who has done so much for me.’

- Много! – злобно возразил Тарантьев. – Вот постой, он ещё больше сделает – ты слушай его!

‘So much!’ Tarantyev said spitefully. ‘You wait, he’ll do even more for you – you do as he says!’

- К чему ты это говоришь мне? – спросил Обломов.

‘Why do you say this to me?’ asked Oblomov.

- А вот к тому, что ужО немец твой облУпит тебя, так ты и будешь знать, как менять земляка, русского человека, на бродЯгу какого-то...

‘I’m saying this so that you should know when that German of yours robs you of your last penny what it means to give up a neighbor of yours, a true Russian, for some tramp - -‘

- Послушай, Михей Андреич...-начал Обломов.

‘Listen, Tarantyev - -‘ Oblomov began.

- Нечего слушать-то, я слушал много, натерпелся от тебя горя-то! Бог видит, сколько обид перенёс... Чай, в Саксонии-то отец его и хлеба-то не видал, а сюда нос поднимать приехал.

‘I’m not going to listen, I’ve listened enough, you’ve given me enough trouble as it is. God knows the insults I’ve had to bear – I suppose in Germany his father was starving and he comes here and turns up his nose at us!’

- За что ты мёртвых тревожишь? Чем виноват отец?

‘Leave the dead alone! How is his father to blame?’

- Виноваты оба, и отец и сын, - мрачно сказал Тарантьев, махнув рухой. – Недаром мой отец советовал беречься этих немцев, а уж он ли не знал всяких людей на своём веку!

‘They are both to blame: father and son,’ Tarantyev said gloomily with a wave of his hand. ‘It’s for nothing my father warned me to beware of the Germans – and he knew all sorts of people in his time!’

- Да чем же не нравится отец, например? – спросил Илья Ильич.

‘But what have you against his father, pray?’ asked Oblomov.

- А тем, что приехал в нашу губернию в одном сюртукЕ да в башмаках, в сентябре, а тут вдруг сыну наследство оставил – что это значит?

‘What I have against him is that he came to our province in September with nothing but the clothes he had on and then left a fortune to his son – what does that mean?

- Оставил он сыну наследства всего тысяч сорок. Кое-что он взял в приданое за женой, а остальные приобрёл тем, что учил детей да управлял имением: хорошее жалованье получал. Видишь, что отец не виноват. Чем же теперь виноват сын?

‘He only left his son some forty thousand rubles. Some of it was his wife’s dowry and he made the rest by giving lessons and managing an estate: he received a good salary. You must admit the father didn’t do anything wrong. Now what about the son? What wrong has he done?

- Хорош мальчик! Вдруг из отцовских сорока сделал тысяч триста капиталу, и в службе за надворного перевалился, и учёный... теперь вон ещё путешествует!

‘A nice fellow! All of a sudden he makes three hundred thousand out of his father’s forty and then becomes a Court Councilor, a man of learning – and now he is always traveling!

Пострел везде поспел! Разве настоящий-то хороший русский человек станет всё это делать? Русский человек выберет что-нибудь одно, да и то ещё не спеша, потихоньку да полегоньку, кое-как, а то на-ко, поди!

The rogue has a finger in every pie! Would a good Russian, a real Russian, do all that? A Russian would choose one thing, and that, too, without rush or hurry, in his own good time, and carry on somehow or other – but this one – Good Lord!

Добро бы в откупа вступил – ну, понятно, отчего разбогател; а то ничего, так, на фу-фу! Нечисто! Я бы под суд этаких! Вот теперь шатается чёрт знает где! – продолжал Тарантьевю – Зачем он шатается по чужим землям?

If he’d become a Government contractor, then at least one could understand how he had grown rich, but he did nothing of the kind – just got rich, by some knavery! There’s certainly something wrong there! I’d prosecute a fellow like that! And now he’s knocking about goodness knows where!’ Tarantyev went on. ‘What does he go knocking about in foreign parts for?’

- Учиться хочет, всё видеть, знать.

-‘He wants to study, to see everything, to know!’

- Учиться! Мало ещё учили его? Чему это? Врёт он, не верь ему: он тебя в глаза обманывает, как малого ребёнка. Разве большие учатся чему-нибудь? Слышите, что рассказывает? Станет надворный советник учиться!

‘To study!  Hasn’t he been taught enough? What does he want to learn? He’s telling you lies, don’t believe him: he deceives you to your face like a small child. Do grown-up people study anything? Hear what he says! Would a Court Councilor want to study?

Вот ты учился в школе, а разве теперь учишься? А он разве (он указал на Алексеева) учится? А родственник его учится? Кто из добрых людей учится? Что он там, в немецкой школея, что ил, сидит да уроки учит?  Врёт он!

You studied at school, but are you studying now? And does he,’ Tarantyev pointed to Alexeyev, ‘study? Does that relative of his study? Can you think of any decent man who is studying? Do you imagine he is sitting in a German school and doing his lessons? Rubbish!

Я слышал, он какую-то машину поехал смотреть да заказывать: видно, тиски-то для русских денег! Я бы его в острог... Акции какие-то... Ох, эти мне акции, так душу и мутят!

I’ve heard he’s gone to look at some machine and order one like it: I suppose it is a press for printing Russian money! I’d put him in jail. Some sort of shares - - Oh, these shares – they make me sick!’

Обломов расхохотался.

Oblomov burst out laughing.

– Что зубы-то скалишь? Не правду, что ли, я говорЮ? – сказал Тарантьев.

‘What are you laughing at?’ said Tarantyev. ‘Isn’t it true what I say?’

- Ну, оставим это! – прервал его Илья Ильич.

‘Let’s drop the subject,’ Oblomov interrupted him.

- Ты иди с богом, куда хотел, а я вот с Иваном Алексеевичем напишу все эти письма да постараюсь поскорей набросать на бумагу план-то свой: уж кстати заодно делать...

‘You’d better go about your business, and I’ll write the letters with Alexeyev and try to put down my plan on paper as quickly as possible – may as well do it all at once.’

Тарантьев ушёл было в переднюю, но вдруг воротился опять.

Tarantyev went out, but came back immediately.

- Забыл совсем! Шёл к тебе за делом с утра, - начал он, уж вовсе не грубо. – Завтра звали меня на свадьбу: Рокотов женится. Дай, земляк, своего фрака надеть; мой-то, видишь ты, пообтёрся немного...

‘I’ve quite forgotten!’ he began, not at all as brusquely as before. ‘I came to you on business this morning. I am invited to a wedding tomorrow: Rokotov is getting married. Lend me your frock-coat, old man. Mine, you can see, is rather shabby.’

- Как же можно! – сказал Обломов, хмурясь при этом новом требовании. – Мой фрак тебе не впору...

‘But,’ said Oblomov, frowning at this new demand, ‘how can I? My coat won’t fit you.’

- Впору; вот не впору! – перебил Тарантьев. – А помнишь, я примеривал твой сюртук: как на меня сшит! Захар, Захар! Поди-ка сюда, старая скотина! – кричал Тарантьев.

‘It will, of course it will!’ Tarantyev interrupted. ‘You remember I tried it once: it might have been made for me! Zakhar! Zakhar! Come here, you old brute!’

Захар зарычал, как медведь, но не шёл.

Zakhar growled like a bear, but did not come.

- Позови его, Илья Ильич. Что это он у тебя какой? – пожаловался Тарантьев.

‘Call him, old man,’ Tarantyev pleaded. ‘What a funny chap he is!’

- Захар! – кликнул Обомов.

‘Zakhar!’ Oblomov called.

- О, чтоб вас там! – раздалось в передней вместе с прыжкОм ног с лежанки.

‘Oh, the devil take you!’ Zakhar could be heard saying from his room as he jumped off the stove.

- Ну, чего вам? – спросил он, обращаясь к Тарантьеву.

‘Well, what do you want?’ he asked, addressing Tarantyev.

- Дай сюда мой чёрный фрак! – приказывал Илья Ильич. – Вот Михей Андреич примерит, не впору ли ему: завтра ему на свадьбу надо...

‘Fetch my black frock-coat’ Oblomov ordered. ‘Mr. Tarantyev wants to see if it fits him: he has to go to a wedding tomorrow.’

- Не дам фрака, - решительно сказал Захар.

‘I won’t bring the coat, sir,’ Zakhar said firmly.

- Как ты смеешь, когда барин приказывает? – закричал Тарантьев. – Что ты, Илья Ильич, его в смирительный дом не отправишь?

‘How dare you, when your master orders you to?’ Tarantyev shouted. ‘Why don’t you send him to the house of correction, old man?’

- Да, вот этого ещё недоставало: старикА в смирительный дом! – сказал Обломов. Дай, Захар, фрак, не упрямься!

‘That would be a nice thing to do: send an old man to the house of correction!’ said Oblomov. ‘Don’t be obstinate, Zakhar, bring the coat.’

- Не дам! – холодно отвечал Захар. – Пусть прежде оин принесут назад жилет да нашу рубашку: пятый месяц гостит там. Взяли вот этак же на именины, да и поминай как звали; жилет-то бархатный, а рубашка тонкая, голландская: двадцать пять рублев стоит. Не дам фрака!

‘I won’t!’ Zakhar answered coldly. ‘Let him first return your waistcoat and shirt: he’s had them for five months. He borrowed them to go to a birthday party and we’ve never seen them since. A velvet waistcoat, too, and a fine cambric shirt; cost twenty-five rubles. I won’t give him the coat.’

- Ну, прощайте! Чёрт с вами пока! – с сердцем заключил Тарантьев, уходя и грозЯ Захару кулакОм. – Смотри же, Илья Ильич, я найму тебе квартиу – слышишь ты? – прибавил он.

‘Well, good-bye and to hell with both of you!’ Tarantyev said angrily, turning to go and shaking his fist at Zakhar. ‘Remember, old man, I’ll take the flat for you – do you hear?’ he added.

- Ну, хорошо, хорошо! – с нетерпением говорил Обломов, чтоб только отвязаться от него.

‘All right, all right,’ Oblomov said impatiently, just to get rid of him.

- А ты напиши тут, что нужно, - прододжал Тарантьев, - да не забудь написать губернатору, что у тебя двенадцать человек детей, «мал мала меньше». А в пять часов чтоб суп был на столе! Да что ты не велел пирогА сделать?

‘And you write what I told you,’ Tarantyev went on, ‘and don’t forget to tell the Governor that you have twelve little children. And, mind, the soup is to be on the table at five sharp. Why haven’t you ordered a pie?’

Но Обломов молчал; он давно уж не слушал его и, закрыв глаза, думал о чём-то другом.

But Oblomov did not reply; he had not been listening and, closing his eyes, was thinking of something else.

С уходом Тарантьева в комнате водворилась ненарушимая тишинА минут на десять. Обломов был расстроен и письмом старосты, и предстоящим преездом на квартиру, и отчасти утомлён трескотней Тарантьев. Наконец он вздохнул.

With Tarantyev’s departure a dead silence reigned in the room for about ten minutes. Oblomov was worried by the bailiff’s letter and the prospect of moving to another flat, and partly tired by Tarantyev’ loud chatter. At last he sighed.

- Что ж вы не пишете? – тихо спросил Алексеев. – Я бы вам пёрышко очинил.

‘Why don’t you write?’ Alexeyev asked quietly. ‘I’ll sharpen a pen for you.’

- Очините, да и бог с вами, подите куда-нибудь! – сказал Обломов. – Я уж один займусь, а вы после обеда перепишете.

‘Do, and then please go away,’ said Oblomov. ‘I’ll do it myself and you can copy it out after dinner.’

- Очень хорошо-с, - отвечал Алексеев. – В самом деле, ещё помешаю как-нибудь... А я пойду пока, скажу, чтоб нас не ждали в Екатерингоф. Прощайте, Илья Ильич.

‘Very good, sir,’ Alexeyev replied. ‘I was afraid I might be disturbing you. I’ll go now and tell them not to expect you in Yekaterinhof. Goodbye, Mr. Oblomov.’

Но Илья Ильч не слушал его: он, подобрав ноги под себя, почти улёгся в кресло и, подгорюнившись, погрузился не то в дремоту, не то в задумчивость.

But Oblomov was not listening to him; he almost lay down in the armchair, with his feet tucked under him, looking very dispirited, lost in thought or perhaps dozing.