- Дома? – промко и грубо кто-то спросил в передней.

At home’ someone in the hall asked loudly and gruffly.

- Куда об эту пору идти? – ещё грубее отвечал Захар.

‘Where would he go at this hour?’ Zakhar replied, more gruffly still.

Вошёл человек лет сорока, принадлежащий к крупной породе, высокий, объёмистый в плечах и во всём туловищ, с крупными чертами лица, с большой головой, с крепкой, коротенькой шеей, с большими навыкате глазами, толстогубый.

A man about forty came into the room. He was of massive build, tall, broad-shouldered, bulky, with a large head and big features, a short, thick neck, large protruding eyes, and full lips.

Беглый взгляд на этого человека рождал идею о чём-то гругом и неопрятном.

A glance at him made one think of something coarse and untidy.

Видно было, что он не гонялся за изЯществом костюма.

It was clear that he made no attempt at dressing elegantly.

Не всегда его удавалось видеть чисто обритом.

It was not often that one saw him clean-shaven.

Но ему, по-видимому, это было всё равно; он не смущался от своего костюма и носил его с каким-то циническим достоинством.

But he did not seem to care; he was not ashamed of his clothes, and wore them with a kind of cynical dignity.

Это был Михей Андреевич Тарантьев, замляк Обломова.

It was Mikhey Andreyich Tarantyev, a country neighbor of Oblomov.

ТарАнтьев смотрел на всё угрюмо, с полупрезрением, с явным недоброжелательством ко всему окружающему, готовый бранИть всё и всех на свете, как будто какой-нибудь обиженный несправедливостью или непризнанный в каком-то достоинстве, наконец как гонимый судьбою сильный характер, который недобровольно, неуныло покоряется ей.

Taranteyev looked at everything morosely, with ill-disguised contempt and open hostility towards the world at large; he was ready to abuse everyone and everything as though he had suffered some injustice or had been offended in his dignity, or like a man of strong character persecuted by destiny and submitting to it under protest and unwillingly.

Движения его были смелы и размашисты; говорил он громко, бойко и почти всегда сердито; если слушать в некотором отдалении, точно будто три пустые телеги едут по мосту.

His gestures were bold and sweeping; he spoke in a loud voice, glibly and almost always angrily; listening to him from a distance one got the impression of three empty carts going over a bridge.

Никогда не стеснялся он ничьим присутствием и в карман за словом не ходил и вообще постоянно был груб в обращении со всеми, не исключая и приятелей, как будто давал чувствовать, что, заговаривая с человеком, даже обедая или ужиная у него, он делает ему большую честь.

He was never put out by anyone’s presence, was never at a loss for a word, and was generally rude to everyone, including his friends, as though making it clear that he bestowed a great honour on a person by talking to him or having dinner or supper at his place.

Тарантьев был человек ума бойкого и хитрого; никто лучше его не рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса или юридического запутанного дела: он сейчас построит теорию действий в том или другом случае и очень тонко подведёт доказательства, а в заключение ещё почти всегда нагрубит тому, кто с ним о чём-нибудь посеветуется.

Tarentyev was a man of quick and cunning intelligence; no one could solve some practical question or some complicated legal problem better than he; he would at once devise his own theory of how it was best to act in the circumstances and would adduce very subtle arguments in favour of it, and in conclusion almost always be rude to the person who had asked his advice.

Между тем сам, как двадцать пять лет назад опредидся в какую-то канцелярию писцом, так в этой должности и дожил до седых волос.

And yet, having obtained the job of a clerk in some government office twenty-five years before, he remained there in the same post till his hair began to turn grey.

Ни ему самому и никому другому и в голову не приходило, чтоб он пошёл выше.

It never occurred him or to anyone else that he might get higher up in the service.

Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить, на словах он решал всё ясно и легко, особенно что касалось других; но как только нужно было двинуть пальцем, тронуться с места – словом, применить им же созданную теорию к делу и дать ему практический ход, оказать распорядительность, быстроту, - он был совсем другой человек: тут его не хватало – ему вдруг и тяжело деладось, и нездоровилось, то неловко, то дуругое дело случится, за которое он тоже не примется, а если и примется, так не дай бог выйдет.

The trouble was that Tarantyev was good only at talking; in words he settled everything simply and easily, especially where other people were concerned; but as soon as he had to move a finger or stir from his place – in short, apply his own theory in practice and show efficiency and expedition – he became an entirely different person; he was unable to rise to the occasion, he suddenly became dejected or unwell or awkward, or he found he had something else to do, which he did not do, either; or if he did, he made an unholy mess of it.  

Точно ребёнок: там не доглядИт, тут не знает каких-нибудь пустякОв, там опоздает и кончит тем, что бросит дело на половине или примется за него с конца и так всё изгадит, что и поправить никак нельзя, да ещё он же потом и браниться станет.

He behaved just like a child: he overlooked something, or showed himself to be ignorant of the merest trifles, or was late for an appointment, or threw up the business half-way, or began at the wrong end and bungled it in such a way that it was quite impossible to put it right – and finally he would blame everybody but himself for his own incompetence.

Отец его, провинциальный подьЯчий старого времени, назначал было сыну в наследство искусство и опытность хождения по чужим делам и своё ловко пройденное поприще служения в присутственном месте, но судьба распорядилась иначе.

His father, an old-fashioned provincial lawyer, had meant his son to inherit his skill and experience of looking after other people’s affairs and his professional ability at the Bar; but fate decided otherwise.

Отец, учившийся сам когда-то по-русски на медные деньги, не хотел, чтоб сын его отставал от времени, и пожелал поучить чему-нибудь, кроме мудрёной науки хождения по делам.

The father who was too poor to pay for a good education, did not want his son to lag behind the times and wished him to learn something besides the tricky business of legal practice.

Он года три посылал его к священнику учиться по-латыни.

He sent him for three years to a priest to learn Latin.

Способный от природы мальчик в три года прошёл латынскую грамматику и синтаксис и начал было разбирать Корнелия Непота, но отец решил, что довольно и того, что он знал, что уж и эти познания дают ему огромное преимущество над старым поколением, и что, наконец, дальнейшие занятия могут, пожалуй, повредить службе в присутственных местах.

The boy was gifted by nature, and in three years he mastered Latin grammar and syntax and had just begun to construe Cornnelius Nepos when his father decided that he had already acquired enough knowledge to give him an enormous advantage over the older generation and that, indeed, any further studies might interfere with his practice in court.

Шестнадцатилетний Михей, не зная, что делать с своей латынью, стал в доме родителей забывать её, но зато, в ожидании чести присутствовать в земском уездном суде, присутствовал пока на всех пирушках отца, и в этой-то школе, среди откровенных бесед, до тонкости развился ум молодого человека.

Not knowing what to do with his Latin, the sixteen-year-old Mikhey began to forget it in his father’s house, but in the meantime, while waiting for the honour of attending the rural or the district court, he went to all his father’s merry parties, and in this school, amid the frank exchanges of opinions, the young man’s mind developed most thoroughly.

Он с юношескою впечатлительностью вслушивался в рассказы отца и товарищей его о разных гражданских и уголовных делах, о любопытных случаях, которые проходили через руки всех этих подьЯчих старого времени.

He listened with the impressionability of youth to the stories told by his father and his cronies of various civil and criminal actions and of curious cases which passed through the hands of these old-fashioned lawyers.

Но всё это ни к чему не повело.

But all this led to nothing.

Из МихЕя не выработался делец и крючкотворец, хотя все старания отца и клонились к этому и, конечно, увенчались бы успехом, если б судьба не разрушила замыслов старикА.

Mikhey did not become a business man and a pettifogging lawyer in spite of his father’s efforts, which would of course have been successful had not fate ruined all his well-laid plans.

Михей действительно усвОил себе всю теорию отцовских бесед, оставалось только применить её к делу, но за смертью отца он не успел поступить в суд и был увезён в Петербург каким-то благодетелем, который нашёл ему место писца в одном департаменте, да потом и забыл о нём.

Mikhey certainly mastered the whole theory on which his father’s talks were based; he had merely to put it into practice, but his father’s death prevented him from qualifying for the Bar and he was taken to Petersburg by some benefactors who found him a clerk’s job in a government office and then forgot all about him.

Так Тарантьев и остался только теоретиком на всю жизнь.

So Tarantyev remained a mere theoretician all his life.

В петербургской службе ему нечего было делать с своею латынью и с тонкой теорией вершать по своему произволу правые и неправые делА; а между тем он носил и сознавал в себе дремлющую силу, запертую в нём враждебными обстоятельствами навсегда, без надежды на проявление, как бывали запираемы, по сказкам, в тесных заколдованных стенах духи зла, лишённые силы вредить.

In his Petersburg office he had no use for Latin, or for his clever theory of twisting all cases, whether fairly or unfairly, as he liked; and yet he was conscious of a dormant force inside him, locked up through hostile circumstances without hope of ever breaking out, as the evil spirits in fairy-tales were deprived of their powers of doing harm by being imprisoned in enchanted dungeons.

Может быть, от этого сознания бесполезной силы в себе Тарантьев был груб в обращении, недоброжелателен, постоянно сердит и бранчив.

Quite likely it was this consciousness of the powers wasted within him which made Tarantyev so rude, malevolent, perpetually angry and abusive.

Он с горечью и презрением смотрел на свои настоящие занятия: на переписывание бумаг, на подшиванье лед и т. п.

He looked on his present occupation – the copying of papers, the filing of documents, etc. – with bitterness and contempt.

Ему вдали улыбалась только одна последняя надежда: перейти служить по винным откупам.

He had only one last hope of improving his position in the distant future: to get a job in the spirit monopoly.

На этой дороге он видел единственную выгодную замену поприща, завещанного ему отцом и не достигнутого.

This seemed to him the only profitable change from the occupation bequeathed to him by his father that he never succeeded in obtaining.

А в ожидании этого готовая и созданная ему отцом теория деятельности и жизни, теория взЯток и лукавства, миновав главное и достойное её поприще в провИнции, применилась ко всем мелочам его ничтожного существования в Петербурге, вркалась во все его приятельские отношения за недостатком официальных.

And in expectation of this happy turn in his career the ready-made theory of life and work created by his father, the theory of bribery and dishonest dealing, having failed to find its chief and worthy outlet in the provinces, was applied by him to all the trivial details of his paltry existence in Petersburg and, for lack of any official application, crept into his relations with friends.

Он был взяточник в душе, по теории, ухитрЯлся брать взятки, за неимением дел и просителей, с сослуживцев, с приятелей, бог знает как и за что – заставлял, где и кого только мог, то хитростью, то назойливостью, угощать себя, требовал от всех незаслуженного уважения, был придирчив.

He was a bribe-taker at heart, on principle, and not having any official business with people, he contrived to take bribes from his colleagues and friends, goodness only knows for what services; he forced them either by bullying or cunning to entertain him whenever and wherever they could; he demanded to be treated with undeserved respect and constantly found fault with everybody.

Его никогда не смущал стыд за поношенное платье, но он не чужд был тревоги, если в перспективе дня не было у него громадного обеда, с приличным количеством винА и водки.

He was never ashamed of his threadbare clothes, but he could not help being worried if in the course of the day he could not look forward to an enormous dinner with a proper quantity of wines and spirits.

От этого он в кругу своих знакомых играл роль большой сторожевой собаки, которая лает на всех, не даёт никому пошевелиться, но которая в то же время непременно схватит на  лету кусок мяса, откуда и куда бы он ни летел.

That was why among his friends he played the part of a big watchdog, which barks at everybody and allows no one to stir, but at the same time catches a piece of meat in the air, from whatever direction it may come.

ТаковЫ были два самые усердные посетителя Обломова.

Such were Oblomov’s two most assiduous visitors.

Зачем эти два русские пролетария ходили к нему?

Why did these two Russian proletarians come to him?

Один очень хорошо знали зачем: пить, есть, курить хорошие сигары.

They knew very well why: to eat, to drink, to smoke good cigars.

Они находили тёплый, покойный приют и всегда одинаково, если не радушный, то равнодушный приём.

They found a warm and comfortable place of refuge at his flat and met always with the same, if not cordial, then indifferent, reception.

Но зачем пускал их к себе Обломов – в этом он едва ли отдавал себе отчёт.

But why did Oblomov let them come? That he could hardly tell himself.

А кажется, затем, зачем ещё о сю пору в наших отдалённых Обломовках, в каждом зажИточном доме толпится рой подобных лиц обоего пола, без хлеба, без ремеслА, без рук для производительности и только с желудком для потребления, но почти всегда с чином и званием.

Quite possibly it was for the same reason that even to this day, in our remote Oblomovkas, every well-to-do house is crowded with the same sort of men and women, penniless, without a trade, with no abilities for any productive work, but with hungry mouths and almost always of some rank and standing.

Есть ещё сибарИты, которым необходимы такие дополнения в жизни: им скучно без лишнего на свете.

There are still sybarites who need such accessories to life: they are bored without superfluous people.

Кто подаст куда-то запропастившуюся табакерку или поднимет упавший на пол платок?

Who would hand them the snuff-box they had mislaid or pick up their handkerchief from the floor?

Кому можно пожаловаться на головную боль с правом на участие, рассказать дурной сон и потребовать истолкования?

To whom complain of their headache and from whom expect sympathy as a right, or tell a bad dream and demand an interpretation.

Кто почитает книжку на сон грядущий и поможет заснут? А иногда такой пролетарии посылается в ближайший город за покупкой, поможет по хозяйству – не самим же мыкаться!

Who would read a book to them at bedtime and help them go to sleep? And sometimes such a proletarian would be sent to the nearest town on an errand or put to help in the household – they could not be expected to bother with such tasks themselves, could they?

Тарантьев делал много шума, выводил Обломова из неподвижности и скуки.

Tarantyev made a lot of noise and got Oblomov out of his immobility and boredom.

Он кричал, спорил и составлял род какого-то спектакля, избавляя ленивого барина самого от необходимости говорить и делать.

He shouted, argued, and formed a sort of one-man show, making it unnecessary for his lazy host to speak or act.

В комнату, где царствовал сон и покой, Тарантьев приносил жизнь, а иногда и вести извнЕ.

Into the room where sleep and peace reigned, Tarantyev brought life and movement and sometimes news from the outside world.

Обломов мог слушать, смотреть, не шевеля пальцем, на что-то бойкое, движущееся и говорящее перед ним.

Oblomov could listen and look, without lifting a finger, at something that was alive, moving and talking in front of him.

Кроме того, он ещё имел простодушие верить, что Тарантьев в самом деле способен посоветовать ему что-нибудь пустное.

Besides, he was still simple-minded enough to believe that Tarantyev could really give him some good piece of advice.

Посещения Алексеева Обломов терпел по другой, не менее важной причине.

Oblomov put up with Alexeyev’s visits for another, no less important, reason.

Если он хотел жить по-своему, то есть лежать молча, дремать или ходить по комнате, Алексеева как будто не было тут: он тоже молчал, дремал или смотрел в книгу, разглядывал с ленивой зевОтой до слёз картинки и вещицы.

If he wanted to live in his own way – that is to say, lie without uttering a word, doze or pace the room – Alexeyev did not seem to be there at all; he too, was silent, dozed or pretended to read a book, or looked lazily at the pictures and knick-knacks, yawning till tears came into his eyes.

Он мог так пробыть хоть трои сутки.

He could go on like that for three days on end.

Если же Обломову наскУчивало быть одномУ и он чувствовал потребность выразиться, говорить, читать, рассуждать, проявить волнение, - тут был всегда покорный и готовый слушатель и участник, разделявший одинаково согласно и его молчание, и его разговор, и волнение, и образ мыслей, каков бы он ни был.

If, on the other hand, Oblomov tired of being by himself and felt the need for expressing his thoughts, for talking, reading, arguing, showing emotion – he had always at his side an obedient and ready listener who shared with equal willingness his silence, his conversation, his excitement, and his trend of thoughts, whatever it might be.

Другие гости заходили нечасто, на минуту, как первые три гостя; с ними со всеми всё более и более порывались живые связи.

Other visitors came seldom and only for a short time, as the first three visitors had done; with all of them he was getting more and more out of touch.

Обломов иногда интересовался какою-нибудь новостью, пятиминутным разговором, потом, удовлетворённый этим, молчал.

Sometimes Oblomov was interested in some piece of news, in a conversation lasting about five minutes, then, his curiosity satisfied, he fell silent.

Им надо было платить взаимностью, принимать участие в том, что их интересовало.

But they all had to be entertained in turn – they expected him to take part in what interested them.

Они купались людской толпЕ; всякий понимал жизнь по-своему, как не хотел понимать её Обломов а они путали в неё и его: всё это не нравилось ему, отталкивало его, было ему не по душЕ.

They enjoyed being among the crowd of people; everyone of them understood life in his own way, not as Oblomov understood it, and they kept dragging him into it: he resented it all, disliked it, and was antagonized by it.

Был ему по сердцу один человек: тот тотже не давал ему покоя; он любил и новости, и свет, и науку, и всю жизнь, но как-то глубже, искреннее – и Обломов хотя был ласков со всеми, но любил искренно его одного, верил ему одному, может быть потому, что рос, учился и жил с ним вместе.

There was one man only whom he was fond of; he, too, gave him no peace; he liked the latest news, and society, and learning, and life as a whole, but, somehow, more deeply and sincerely – and though Oblomov was kind to everyone, he loved only him and trusted him alone, perhaps because the were brought up, educated and had lived together.

Это Андрей Иванович Штольц.

This man was Andrey Karlovich Stolz.

Он был в отлучке, но Обломов ждал его с часу на час.

He was away, but Oblomov was expecting him back any moment.