Вошёл молодой человек лет двадцати пяти, блещущий здоровьем, с смеющимися щеками, губами и глазами.

A young man of twenty-five, looking the picture of health, with laughing cheeks, lips, and eyes, entered the room.

Зависть бралА смотреть на него.

It made one envious to look at him.

Он был причёсан и одет безукоризненно, ослепялл свежестью лицА, бельЯ, перчаток и фрака.

He was irreproachably groomed and dressed, and his countenance, linen, gloves, and frock-coat had a dazzling freshness.

По жилЕту лежала ияЯщная цепОчка, с множетвом мельчАйших брелОков.

An elegant chain with numberless tiny trinkets stretched across his waistcoat.

Он вынул тончайший батистовый платОк, вдохнул аромАты Востока, потом небрежно провёл им по лицу, по глянцевИтой шляпе и обмахнул лакирОванные сапогИ.

He pulled out a handkerchief of the finest lawn, inhaled the perfumes of the Orient, then passing it lightly across his face and his shiny hat, flicked his patent leather boots with it.

- А Волков, здравствуйте! – сказал Илья Ильич.

“Oh, Volkov, how are you?” said Oblomov.

Здравствуйте, Обломов, - говорил блистающий господин, подходя к нему.

“How are you Oblomov?” the dazzling gentleman said, walking up to him.

- Не подходите, не подходите: вы с холода! – сказал тот.

“Don’t come near me,” Oblomov cried, “don’t come near me; you’re straight  from the cold street!”

- О бАловень, сибарИт! – говорил Волков, глядя, куда бы положить шляпу, и, видя везде пыль, не положил никуда; раздвинул обе полы фрака, чтобы сесть, но, посмотрев внимательно на кресло, остался на ногах.

“Oh, you spoilt darling, you sybarite!” Volkov said, looking for a place to put down his hat, but, seeing the dust everywhere, he decided to keep it in his hand. He parted the skirts of his frock-coat to sit down, but after a careful glance at the armchair, remained standing.

- Вы ещё не вставали! Что это на вас за шлафрок?

“You aren’t up yet!  What’s with the old-fashioned dressing gown?

Такие давно бросили носить, - стыдил он Обломова.

“I haven’t seen one for ages!”

- Это не шлафрок, а халат, - сказал Обомов, с любовью кутаясь в широкие полы халата.

“It is not an old-fashioned dressing gown, it’s a robe” said Oblomov, lovingly wrapping the wide folds of the garment round him.

- Здоровы ли вы? – спросил Волков.

“Are you well?” asked Volkov.

- Какое здоровье! – зевая, сказал Обломов.

“Well? Good Lord, no!” Oblomov answered yawning.

- Плохо! Приливы замучили. А вы как пожививаете?

“Couldn’t feel worse. High blood pressure, you know. And how are you?”

- Я? Ничего: здорово и весело, - очень весело! – с чувством прибавил молодой челевек.

“Me? I’m all right. In perfect health, and having a jolly good time”, the young man added with feeling.

- Откуда вы так рано? – спросил Обломов.

“Where do you come from so early?” asked Oblomov.

- От портного. Посмотрите, хорош фрак? – говорил он, ворочаясь перед Обломовым.

“From the tailor’s. How do you like my frock-coat? Splendid, isn’t it?” he said, turning round to Oblomov.

- Отличный! С большим вкусом сшит, - сказал Илья Ильич, - только отчего он такой широкий сзади?

“Splendid! In excellent taste,” said Oblomov, “But why is it so wide at the back?”

- Это рейт-фрак: для верховой езды.

“It’s a riding coat; for riding on horseback.”

- А! Вот что! Разве вы ездите верхом?

“Oh, I see! But do you ride?”

Как же! К нынешнему дню и фрак нарочно заказывал.

“Of course I do! I had the coat specially made for to-day.”

Ведь сегодня первое мая: с Горюновым едем в Екатерингоф.

“It’s the First of May today: Goryunov and I are going to Yekaterinhof.

Ах! Вы не знаете? Горюнова Мишу произвели – вот мы сегодня и отличаемся, в восторге добавил Волков.

Oh, you don’t know, do you? Misha Goryunov has received his commission – so we’re celebrating today,” Volkov added with enthusiasm.

- Вот как! – сказал Обомов.

“Oh, indeed,” said Oblomov.

- У него рыжая лощаль, - продолжал Волков, - у них в полку рыжие, а у меня вороная.

“He has a chestnut horse,” Volkov went on. “All the horses in his regiment are chestnut; and mine is a black one.”

Вы как будете: пешком или в экипаже?

“How will you go – will you walk or drive?”

- Да... инкак, - сказал Обломов.

“Oh, I don’t think I’ll go at all,” said Oblomov.

- Первого мая в Екатерингофе не быт!

“Not go to Yekaterinhof on the first of May?                

Что вы, Илья Илич! – с изумлением говорил Волков.

Good Lord, Oblomov!’.Volkov cried in surprise.

- Да там все!

‘Why everyone will be there!'

- Ну, как все! Нет, не все! – лениво заметил Обломов.

‘Not everyone, surely,’ Oblomov observed lazily.

Поезжайте, душенька, Илья Ильич!

‘Do come, my dear fellow!

Софья Николаевна с Лидией будут в экипаже только две, напротив в колЯске есть скамеечке.

Sofya Nikolayevna and Lydia will be alone in the carriage, and the seat opposite is entirely at your disposal.’

Да и что стану я там делать?

‘No, that seat is too small for me. And besides, what on earth am I going to do there?’

- Ну так, хотите, Миша другую лошадь вам даст?

‘Very well, in that case Misha could hire another horse for you.’

- Бог знает что выдумает! – почти про себя сказал Обломов.

‘The things he thinks of!’ Oblomov said, almost to himself.

- Что вам дались Горюновы?

‘Why are you so interested in the Goryunovs?’

- Ах! – вспЫхнув, произнёс Волков, - сказать?

‘Oh!’ Volkov said, flushing crimson. ‘Shall I tell you?’

- Говорите!

‘Do.’

- Вы никому не скажете – честное слово? – продолжал Волков, садясь к нему на диван.

‘You won’t tell anyone – on your word of honor?’ Volkov went on, sitting down on the sofa beside him.

- Пожалуй.

‘I won’t.’

- Я... влюблён в Лидию, - прошептал он.

‘I – I’m in love with Lydia,’ he whispered.

- Браво! Давно ли? Она кажется, такая миленькая.

‘Bravo! How long? – She’s very charming, I belive.’

- Вот уж три недели? – с глубоким вздохом сказал Волков.

‘For three weeks,’ Volkov said with a deep sigh.

- А Миша в Дашеньку влюблен.

‘And Misha is in love with Dashenka.’

- В какую Дашеньку?

‘Which Dashenka?’

- Откуда вы, Обломов? Не знает Дашеньки!

‘Where have you been, Oblomov? You don’t know Dashenka?

Весь город без ума, как она танцует!

Why, the whole town is crazy about her dancing.

Сегодня мы с ним в балете; он бросит букет.

Tonight I’m going to the ballet with him: he wants to throw the bouquet on to the stage.

Надо его ввести: он робок, ещё новичок...

I must introduce him to society. He’s so shy – a novice.

Ах! Ведь нужно ехать камелий достать...

Oh, good Lord, I have got to go and buy some camelias.’

- Куда ещё? Полно вам, приезжайте-ка обедать: мы бы поговорили. У меня два несчастья...

‘Whatever for? You’d better come and dine with me. We’d have a talk. I’m afraid two awful things have happened to me - -‘

- Не могу: я у кнЯзя Тюменева обедаю; там будут все Горюновы и она, она... Лидинька, - прибавил он шёпотом.

‘Sorry, I can’t. I’m dining at Prince Tyumenev’s. The Goryunovs will be there and she – my darling Lydia,’ he added in a whisper.

- Что это вы оставили князя? Какой весёлый дом!

‘Why have you given up on the prince? It’s such a great hangout.

На какую ногу поставлен! А дача! Утонула в цветах!

So wealthy! And their country cottage! Buried in flowers!

Галерею пристроили, gothique.

They’ve added a balcony to it – gothique.

Летом, говорят, будут танцы, живые картины.

I understand they’re going to have dances there in the summer – tableaux vivant!

Вы будете бывать?  - Нет, я думаю, не буду.

You’ll be coming, won’t you? – ‘No, I don’t think I will.’

Ах, какой дом! Нынешнюю зиму по средам меньше пятидесяти человек не бывало, а иногда набиралось до ста...

‘Oh, what a splendid house! On their Wednesday at homes last winter there were never fewer than fifty people there – sometimes, indeed, there were as many as a hundred!’

- Боже ты мой! Вот скука-то должна быть адская!

‘Good heavens, I can imagine how horribly boring it must have been.’

- Как это можно? Скука! Да чем больше, тем веселей.

‘Boring! How can you say that? The more the merrier.

Лидия бывала там, я её не замечал, да вдруг...

Lydia, too, used to come, but I never noticed her there, then suddenly -

- Напрасно я забыть её стараюсь.

In vain to banish her from my mind I try.

И страсть хочу рассудком победить... – запел он и сел, забывшись, на кресло, но вдруг вскочил и стал отирать пыль с платья.

And by reason, my passion to tame - - ‘  he sang, without thinking sat down in the arm-chair, but jumped up immediately and began dusting his clothes.

- Какая у вас пыль везде! – сказал он.

‘How awfully dusty your room is!’ he said.

- Всё Захар! – пожаловался Обломов.

‘It’s all Zakhar’s fault!’ Oblomov complained.

- Ну. мне пора! – сказал Волков. – За камелиями для букета Мише. Au revoir.

‘Well, I must be off,‘said Volkov. ‘Must get those camelias for Misha’s bouquet. Au revoir.

Перезжайте вечером чай пить, из балета: расскажете, как там что было, - приглашал Обломов.

Come and have tea with me in the evening, after the ballet, and tell me all about it,’ Oblomov invited him.

- Не могу, дал слово к Муссинским: их день сегодня.

‘I’m sorry, I’ve promised to go to the Mussinskys’; it’s their At Home today.

Поедемта и вы. Хотите, я вас представлю?

‘Won’t you come, too” I’ll introduce you.’

- Нет, что там делать?

‘No, thank you. What should I do there?’

- У Муссинских? Помилуйте, да там полгорода бывает.

‘At the Mussinskys’? Why, half the town is there!

Как что делать? Это такой дом, где обо всём говорят...

What should you do there? It’s a house where they talk about everything.’

- Вот это-то и скучно, что обо всём, - сказал Обломов.

‘That’s what I find so boring – talking about everything,’ said Oblomov.

- Ну, посещайте Мездровых, - перебил Волков, - там уж об одном говорят, об искусствах; только и слышишь: венецианская школа, Бетховен да Бах, Леонардо да Винчи...

‘Well, why don’t you go to the Mezdrovs’?’ Volkov interrupted him. ‘There they talk about one thing only – art. All you hear there is – the Venetian school, Bach and Bethoven, Leonardo da Vinci - -‘

- Век об одном и том же – какая скука!

‘Always the same thing – how boring!’ said Oblomov with a yawn.

Пендаты, должно быть! – сказал, зевая, Обломов.

‘Pendants, I suppose.’

- На вас не угодишь. Да мало ли домов!

‘There’s no pleasing you. Why, there are hundreds of houses you can go to.

Теперь у всех дни: У Савиных по четвергам обедают, в Маклашиных – пятницы, у Вязниковых – воскресенья, у князя Тюменева – середы.

Everyone has definite visiting days now: the Savinov have dinners on Thursdays, the Maklashins on Fridays, the Vyaznikovs on Sundays, Prince Tyumenev on Wednesdays.

У меня все дни заняты! – с сияющими глазами заключил Волков.

I’m engaged every day of the week, ‘Volkov concluded with shining eyes.

- И вам не лень мыкаться изо дня в день?

‘And you don’t find it exhausting to go rushing about day after day?’

- Вот, лень! Что за лень? Превесело! – беспечно говорил он.

‘Exhausting? Good Lord, no! It’s great fun!’ Volkov said happily.

- Утро почитаешь,надо быть au courant всего, знать новости.

‘In the morning I read the papers – one must be au courant with everything, know the news.

Слава богу, у меня служба такая, что не нужно бывать в должности.

Thank heavens my job in the Civil Service doesn’t require my presence at the office.

Только два раза в неделю посижу да пообедаю у генерала, а потом поедешь с визитами, где давно не был; ну там... новая актриса, то на русском, то на французском театре.

All I’m supposed to do is to have dinner twice a week with the head of my department. Then I go visiting people I haven’t seen for some time – well, then – er – there’s always a new actress in the Russian or the French theater.

Вот опера будет, я абонируюсь.

The opera season will be opening soon and I shall book seats for it.

А теперь влюблён... Начинается лето; Мише обещали отпуск; поедем к ним в деревню на месяц, для разнообразия.

And now I’m in love, - summer is coming – Misha has been promised leave – we’ll go for a month to their estate for a change.

Там охота. У них отличные соседи, дают bals champetres.

We can do some shooting there. They have splendid neighbors who give bals champeters.

С Лидией будем в роще гулять, кататься в лодке, рвать цветы... Ах... – он перевернулся от радости.

Lydia and I will go for walks in the woods, go boating, pick flowers – Oh!’ and he spun round and round with delight.

- Однако пора... Прощайте, - говорил он, напрасно стараясь оглядеть себя спереди и сзади в запылённое зеркало.

‘However, I must be off. Good-bye,’ he said, trying in vain to have a good look at himself in the dusty mirror.

- Погодите, - удерживал Обломов, - я было хотел поговорить с вами о делах.

‘Wait a moment,’ Oblomov tried to stop him. ‘I wanted to talk business with you.’

- Pardon, некогда, - торопился Волков, - в другой раз! – А не хотите ли со мной есть Устриц? Тогда и расскажете. Поедемте, Миша угошает.

‘Sorry – I’m in a hurry,’ Volkov replied. ‘Another time! But won’t you come with me and have some oysters? You’ll be able to tell me all about it then. Come, Misha is treating us.’

- Нет, бог с вами! – говорил Обломов.

‘No thank you,’ said Oblomov.

- Прощайте же.  (Он пошёл и вернулся)

‘Goodbye, then.’ He walked to the door and came back.

- Видели это? – спросил он, показывая руку, как вылитую в перчатке.

‘Have you seen this?’ he asked, showing him a hand in a marvelously fitting glove.

- Что это такое? – спросил Обломов в недоумении.

‘What is it?’ asked Oblomov, looking perplexed.

- А новые lacets! Видите, как отлично стягивает: не мучишься над пуговкой над пуговкой два часа; потянул шнурочек и готово.

‘The new lacets. You see how wonderfully they fit. You haven’t got to wrestle for two hours trying to button your glove. You just pull the lace and it’s done.

Это только что из Парижа. Хотите, привезу вам на пробу пару?

It’s just arrived from Paris. Would you like me to bring you a pair to try?’

- Хорошо, привезите! – говорил Обломов.

‘All right, bring me a pair,’ said Oblomov.

- А посмотрите это: не правда ли, очень мило? – говорил он, отыскав в куче брелок один, - визитная карточка с загнутым углом.

‘And you have to look at this. Very charming, isn’t it?’ he asked, picking out one of his trinkets. ‘A visiting-card with a corner turned down.’

- Не разберу, что написано.

‘Can’t make out the inscription.’

- Pr prince M. Michel, - говорил Волков, - а фамилия Тюменов не уписалась, это он мне в Пасху подарил, вместо яичка.

‘Pr. Prince M. Michel, ‘Volkov said. ‘There was no room for the surname Tyumenev. He gave this to me instead of an Easter egg.

Но прощайте, au revoir.

But goodbye – au revoir.

Мне ещё в десять мест.

I’ve another ten calls to make.

Боже мой, что это за веселье на свете! И он исчес.

Oh, how happy life is!’ And he vanished.

«В десять мест в один день – несчастный! – думал Обломов.

‘Ten visits in one day – the poor wretch!’ thought Oblomov.

- И это жизнь! – Он сильно пожал плечами.

‘And this is life!’ he shrugged his shoulders.

- Где же тут человек? На что он раздробляется и рассыпается?

‘What’s there left of the man? What is he wasting and frittering himself away for?

Конечно, недурно заглянуть и в театр, и влюбиться в какую-нибудь Лидию... она миленькая!

No doubt it’s nice to look in at the theater, and fall in love with some Lydia – she’s very charming!

В деревне с ней цветы рвать, кататься – хорошо; да в десять мест в один день – несчастный» заключил он, перевёртываясь на спину и радуясь, что нет у него таких пустых желаний и мыслей, что он не мыкается, а лежит вот тут, сохраняя своё человеческое достоинство и свой покой.

Pick flowers with her in the country, go shooting – there’s nothing wrong with that. But make ten calls in one day – poor wretch!’ he concluded, turning over on his back, glad that he had no such empty thoughts and desires, that he did not rush about, but lay in bed, preserving his peace and his human dignity.

Новый звонок превал его размышления.

Another ring at the door interrupted his thoughts.

Вошёл новый гость.

A new visitor came in.

Это был господин в тёмно-зелёном фраке с гербовым пуговицами, гладко выбритый , с тёмными, ровно окаймлявшими его лицо бакенбардами, с утруждённым, но покойно-сознательным выражением в глазах, с сильно потёртым лицом, с задумчивой улыбкой.

It was a man in a dark green frock-coat, with brass embossed buttons, his cleanly-shaven, worn-out face framed evenly by a pair of dark side-whiskers; he had tired, but calm and thoughtful eyes and a pensive smile.

- Здравствуй, Судьбинский! – весело поздоровался Обломов. - НасИлу заглянул к старому сослуживцу!

‘Good morning, Sudbinsky,’ Oblomov greeted him gaily. ‘So you’ve come at last to see your old colleague!

Не подходи, не подходи! Ты с холоду.

Don’t come near – don’t come near – you’re straight from the cold street!’

- Здравствуй, Илья Ильич. Давно собирался к тебе, - говорил гость, - да ведь ты знаешь, какая у нас дьявольская служба!

‘How are you, Oblomov? I’ve long been meaning to call on you,’ said the visitor, ‘but you know how devilishly busy I am.

Вон, посмотри, целый чемодан везу к докладу; и теперь, если там спросят что-нибудь, велел курьеру скакать сюда.

Look – I’m taking a caseful of official papers to the office to report on. And I’ve told the courier to come straight here if I should be asked for.

Ни минуты нельзя располагать собой.

I haven’t a moment to myself.’

- Ты ещё на службу? Что так поздно? – спросил Обломов. – Бывало, ты с десяти часов...

‘You’re going to your office at this hour? Why so late?’ asked Oblomov. ‘You used to be there at ten o’clock.’

- Бывало – да; а теперь другое дело: в двенадцать часов езжу. – Он сделал на последнем слове ударение.

‘I used to – yes. But now it’s different: I drive there at twelve.’ He emphasized the word ‘drive’.

- А! Догадываюсь! – сказал Обломов. – Начальник отделения! Давно ли?

‘Oh, I see,’ said Oblomov. ‘You’re head of a department! Since when?’

Судьбинский значительно кивнул головой.

Sudbinsky nodded significantly.

- К Святой, - сказал он. – Но сколько дела – ужас!

‘Since Easter,’ he said. ‘But the amount of work – it’s dreadful!

С восьми до двенадцати часов дома, с двенадцати до пяти в канцелярии, да вечером занимаюсь.

From eight to twelve at home, from twelve to five at the office, and more in the evening.

От людей отвык совсем!

Never see anyone!’

- Гм! Начальник отделения – вот как! – сказал Обломов.

‘Well, well! Head of a department – so that’s it!’ said Oblomov.

- Поздравлаю! Каков? А вместе канцелярскими чиновниками служили.

‘Congratulations! What a fellow! And we used to be office clerks together.

Я думаю, на будущий год в статские махнёшь.

I shouldn’t be surprised if you were made a State Counselor next year.

- Куда! Бог с тобой! Ещё нынешный год корону надо получить думал за отличие представят, а теперь новую должность занял: нельзя два года сряду...

‘Good heavens, no. I should have been given the order of the Crown this year. I thought I’d receive an order for distinguished services – but now that I’ve been given my new post – you can’t be promoted twice in two years.

- Приходи обедать, выпьем за повышение! – сказал Обломов.

‘Come and have dinner with me; we’ll drink to your promotion,’ said Oblomov.

Нет, сегодня у вице-директороа обедаю.

‘I’m sorry, but I’m dining with the vice-director today.

К четвергУ надо приготовить доклад – адская работа!

I have to get my report ready for Thursday – hellish work!

На представления из губерний положиться нельзя.

You can’t rely on the provincial reports.

Надо проверить самому списки.

You have to check the lists yourself.

ФомА Фомич такой мнительный: Всё хочет сам.

Our vice-director is so particular, he insists on doing everything himself.

Вот сегодня вместе после обеда и засЯдем.

So shall we sit down to it together after dinner.’

- Ужели и после обеда? – спросил Обломов недоверчиво.

‘Not after dinner, surely?’ asked Oblomov, incredulously.

- А как ты думал? Ещё хорошо, если пораньше отделаюсь да успею хоть в Екатерингоф прокатиться...

‘Why, what do you think? I’ll be lucky to get off early – I’ll have time to drive to Yekaterinhof.

Да. Я заехал спросить: не поедешь ли ты на гулянье? Я бы заехал...

As a matter of fact, I came to ask if you wouldn’t go with me. I’d call for you.’

- Нездоровиться что-то, не могу! – сморщившись, сказал Обломов. – Да и дела много... нет, не могу!

‘I’m afraid, I’m not feeling very well,’ said Oblomov, frowning. ‘Besides, I’ve a lot to do – No, sorry, I can’t!’

- Жаль! – сказал Судьбинский, - а день хорош.

‘A pity,’ said Sudbinsky. ‘It’s a lovely day.

Только сегодня и надеюсь вздохнуть.

Today is my only chance of getting some fresh air.’

- Ну, что нового у вас? – спросил Обломов.

‘Well, any news at the office? asked Oblomov.

- Да, много кое-чего: в письмах отменили писать «покорнейший слуга», пишут «примите уверение»; формулярных списков по два экземпляра не велено представять.

‘Yes, all sorts of things. We don’t sign letters now, “Your humble servant”, but: “Accept our assurances of”. We’re no longer required to send in service lists in duplicate. Our department is to get three more sections and two more officials for special duties.

У нас прибавляют три стола и двух чиновников особых поручений.

Our department is to get three more sections and two more officials for special duties.

Нашу комиссию закрыли... Много!

Our committee has been closed. Lots of things!’

- Ну, а что наши бывшие товарищи?

‘Well, and what about our former colleagues?’

Ничего пока; Свинкин дело потерял!

Nothing special so far. Svinkin has lost a file of official documents.’

- В самом деле? Что ж директор? – спросил Обломов дрожащим голосом. Ему, по старой памяти, страшно стало.

‘No? What did the director do?’ Oblomov asked in a trembling voice. In spite of himself, he felt frightened from force of habit.

- Велел задержать награду, пока не отыщется.

‘He ordered to withhold his promotion till the file turns up.

Дело важное: «о взысканиях». Директор думает, - почти шёптом прибавил Сульбинский, - что он потерял его... нарочно.

It’s an important case, concerning penalties. The director believes,’ Sudbinsky added almost in a whisper, ‘that he has lost it on purpose.’

- Не может быть! – сказал Обломов.

‘I don’t believe it!’

- Нет, нет! Это напрасно, - с важностью и покровительством подтвердил Судьбинский. - Свинкин ветреная голова.

‘You’re right,’ Sudbinsky affirmed importantly, with an air of condescension. ‘Svinkin is such a feather-brained fellow.

Иногда чёрт знает какие тебе итоги выведет, перепутает все справки.

He sometimes makes a mess of his figures and gets all his references muddled up.

Я измучился с ним; а только нет, он не замечен ни в чём таком...

I’ve had such awful trouble with him, but I haven’t noticed anything of that kind – I mean, he wouldn’t do such a thing.

Он не сделает, нет, нет! Завалялось дело где-нибудь; после отыщется.

He just wouldn’t. He must have mislaid the documents. They’ll turn up one day.’

- Так вот как: всё в трудах! – говорил Обломов, - работаешь.

‘So that’s how you spend your time,’ said Oblomov. ‘Always busy – working.’

- Ужас, ужас! Ну, конечно, с таким человеком, как Фома Фомич, приятно служить: без наград не оставляет; кто и ничего не делает, и тех не забудет.  Как вышел срок – за отличие, так и представляет; кому не вышел срок к чину, к ересту, - деньги выхлопочет...

‘Oh, it’s dreadful, dreadful! But of course with a man like the vice-director of our department it’s a pleasure. He never fails to reward a good and conscientious official for faithful service, and he doesn’t forget those who don’t do any work, either. Those who have done their term of service he recommends for promotion; and for those who aren’t due for promotion or the conferment of an order he’ll try to get a bonus.

- Ты сколько получаешь?

‘What salary do you get?’

- Да что: тысяча двести рублей жалованья, особо столовых семьсот пятьдесят, квартирных шестьсот, пособия девятьсот, на разъезды пятьсот, да награды рублей по тысячи.

‘Oh, nothing much. One thousand two hundred salary, seven hundred and fifty for board, six hundred for lodgings, five hundred for traveling expenses, and up to a thousand in bonuses.’

- Фу! Чёрт возьми! – сказал, вскочив с постели Обломов. – Голос, что ли, у тебя хорош? Точно итальянский певец!

‘Good God!’ Oblomov exclaimed, jumping off the bed. ‘It isn’t singing you’re doing, is it? Why, you earn as much as an Italian opera singer!’

- Что ещё это! Вон Пересветов прибавочные получает, а дела-то меньше моего делает и не смыслит ничего.

‘Oh, that’s nothing! Peresvetov receives additional remuneration, and he does less work than I – and he can’t make head or tail of anything.

Ну, конечно, он не имеет такой репутации.

But then of course he hasn’t the same reputation.

Меня очень цепят, - скромно прибавил он, потупя глаза, - министр недавно выразился про меня, что я «украшение министерства».

They think very highly of me,’ he added modestly, lowering his eyes. ‘The minister said the other day that I was a “credit to the ministry”’.

- Молодец! – сказал Обломов. – Вот только работать с восьми часов до двенадцати, с двенадцати до пяти, да дома ещё – ой, ой! Он покачал головой.

‘Stout fellow!’ said Oblomov. ‘But working from eight to twelve, from twelve to five, and at home, too – well!’ He shook his head.

- А что ж бы я стал делать, если б не служил? – спросил Судьбинский.

‘But what should I do if I were not in the service?’ asked Sudbinsky.

- Мало ли что? Читал бы, писал... – сказал Обломов.

‘Lot’s of things! You could read, write...’ said Oblomov.

- Я и теперь только и делаю, что читаю да пишу.

‘But I do nothing but read and write now.’

- Да это не то; ты бы печатал...

‘I don’t mean that. You could publish your writings.’

- Не всем же быть писателями. Вот и ты ведь не пишешь, - возразил Судьбинский.

‘Not everyone can be a writer. Look at you. You don’t write, do you?’ replied Sudbinsky.

- Зато у меня имение на руках, - со вздохом сказал обломов.

‘Ah, but I have an estate on my hands, ‘said Oblomov with a sigh.

- Я соображаю новый план; разные улучшения ввожу.

‘I’m devising a new scheme, introducing all sorts of improvements.

Мучаюсь, мучаюсь... А ты ведь чужое делаешь, не своё.

Worrying myself to death. But you’re doing other people’s work – not your own.

- Что же делать? Надо работать, коли деньги берёшь.

‘Well that can’t be helped. One has to work, if one is paid.

Летом отдоху: Фома Фомич обещает выдумать командировку наорочно для меня... вот, тут получу прогоны на пять лошадей, суточных рубля по три в сутки, а потом награду...

I’ll have a rest in the summer. My chief has promised to get me some special work which will take me out into the country. I’ll get traveling expenses to hire five horses, three rubles a day for my other expenses, and then promotion...

- Эк ломят! – с завистью говорил Обломов; потом вздохнул и задумался.

‘They have money to burn!’ Oblomov said enviously; then he sighed and fell into thought.

- Денги нужны: осенью женюсь, - прибавил Судьбинсий.

‘I need money,’ added Sudbinsky. ‘I’m getting married in the autumn.

- Что ты! В самом деле? На ком? – с участием сказал Обломов.

‘Good Lord! Really? To whom?’ Oblomov cried sympathetically.

- Не шутя, на Мурашиной. Помнишь, подле меня на даче жили? Ты пил чай у меня и, кажется, видел её.

‘Yes, indeed, to Miss Murashin. You remember they were staying next to me in the country during my summer holidays and had tea at my place? I believe you met her.

- Нет, не помню! Хорошенькая? – спросил Обломов.

‘No, I don’t remember. Is she pretty?’ asked Oblomov.

- Да, милА. Поедем, если хочешь, к ним обедать... Обломов замялся.

‘Yes, she’s a charming girl. If you like, we can go and have dinner with them.’

- Да... хорошо, толко... [look up book here]

‘Yes, she’s a charming girl. If you like, we can go and have dinner with them.’

- На той неделе, - сказал Судьбинский.

‘Next week,’ said Sudbinsky.

- Да, да, на той неделе, - обрадовался Обломов, - у меня ещё платье не готово.

‘Yes, yes, next week,’ Oblomov agreed, feeling relieved. “My new suit isn’t ready yet.

Что ж, хорошая партия?

Tell me, is it a good match?’

- Да, отец – действительный статский советник; десять тысяч даёт, квартира казённая.

‘Oh yes, her father is a high-grade civil servant. He’s giving her ten thousand, and he has free Government quarters.

Он нам целую половину отвёл, двенадцаать комнат мебель казённая, отопление освещение тоже; можно жить..

He’s letting us have twelve rooms; furniture, heating, and lighting provided free. Not so bad.

Да, можно! Ещё бы! Каков Судьбинский! – прибавил, не без зависти, Обломов.

‘Not so bad indeed! Your’e a lucky chap, Sudbinsky,’ Oblomov added, not without envy.

- На свадьбу, Илья Иьич, шафером приглашаю; смотри...

‘You must be my best man, Oblomov! Don’t forget.’

- Как же, непремено! Х сказал Обломов. - Ну, а что Кузнецов, Васильев, Мохов?

‘Why, of course,’ said Oblomov. ‘Well, and what about Kuuznetzov, Vassilyev, Makhov?’

- Кузнецов женат давно, Махов на моё место поступил, а Васильева перевели в Польшу.

‘Kuznets has been married for years, Makhov is now in my place, and Vassilyev has been transferred to Poland.

Ивану Петровичу дали Владимира, Олешкин – его превосходительство.

Ivan Petrovich has received the Order of St. Vladimir, and Oleshkin is “His Excellency” now.’

- Он добры малый! Х сказал Обломов.

‘He’s a nice fellow,’ said Oblomov.

- Добрый, добрый: он стоит.

‘Yes, yes. He deserves it.’

- Очень добрый, характер мягний, ровный, и говорил Обломов.

‘A very nice fellow indeed. Good-natured and even-tempered.’

- Такой обязательный, и прибавил Судьбинский, -  и нет этого, знаешь, чтоб выслужиться, подгадить ??? ставить ногу, опередить... всё делает, что может.

 ‘So obliging.’ Subinsky added. ‘And you know, never tries to curry favor, to make mischief, trip one up, get ahead of anyone – he does all he can for people.’

- Прекрасный человек! Бывало, напутаешь в бумаге, не догллядишь, не то мнение или законы подведёшь в записке, ничего: велит только другому переделать.

‘An excellent fellow! I remember if I made a mess of some official report, left something out, expressed a wrong opinion, or quoted the wrong law in a memorandum, he didn’t mind; he’d merely tell someone else to put it right.

Отличный человек! – заключил Обломов.

An excellent fellow!’ Oblomov concluded.

- А вот наш Семён Семёныч так неисправим, - сказал Судьбинский, - только мастер пыль в глаза пускать.

‘But our  Semyon Semyonovich is incorrigible, ‘ said Sudbinsky. ‘All he’s good for is to throw dust in people’s eyes.

Недавно что он сделал: из губерний поступило представление о возведении при зданиях, принадлежащих нашешму ведомству, собачьих конур для сбережения казённого имущества от расхищения;

What do you think he did the other day? We received a demand from the provinces for putting up dog kettles near the buildings of our ministry, to guard against the depredation of Government property;

наш архитектор, человек дельный знающий и честный, составил очень умеренную смЕту;

our architect, a capable, experienced, and honest man, drew up a very moderate estimate;

вдруг показалась ему велика, и давай наводить справки, что может стоить постройка собачьей конуры?

but Seymon Semyonovich thought it was too high and began making inquiries to find out how much the kennels would cost to build.

Нашёл где-то тридцатью капейками меньше - сейчас докладную записку.

He discovered someone who agreed to do it at thirty copecks less and at once sent in a memorandum about it,…

Каздался ещё звонок.

There was another ring at the front door.

- Прощай,-сказал чиновник, - я заболтался, что-нибудь понадобиться там...

‘Good-bye,’ said the civil servant. ‘I’m afraid I’ve been chatting too long to you. I may be wanted at the office…’

- Посиди ещё, - удержилвал Обломов. – Кстати, я посоветуюсь с тобой: у меня два несчастья...

‘Do stay a little longer,’ Oblomov said, trying to detain him. Besides, I’d like to ask your advise – two awful things have happened to me.’

 Нет, нет, я лучше опять заееду на днях, - сказал он, уходя.

‘No, no, I’m sorry, old man, I’d better look you up again in a couple of days,’ Subinsky said, leaving the room.

«Увяз, любезный друг, по уши увяз, - думал Обломов, провожоя его глазами.

‘My dear fellow, you’re up to your neck in it,’ thought Oblomov, as he watched him go.

- И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире.

‘Blind, deaf, and dumb to everything else in the world.

А выйдет в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает...

But he will be a big man one day, be put in charge of all sorts of important things, and reach a high rank in the service.

У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человек-то нужно: ума его, воли, чувства – зачем это? Роскошь!

That is what they call making a career, I suppose! But how little of the real man is wanted for such a career – intelligence, will, feelings are not wanted. What for? They’re a luxury!

И проживёт свой век, и не пошевелится в нём многое, многое... А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, в восьми до двенадцати дома – несчастный!»

And so he’ll go on till he dies, and he’ll go through life without being aware of lots of things. And there he goes working from twelve till five at his office and from eight till twelve at home – poor fellow!’

Он испытал чувство мирной радости, что он с девяти до трёх, с восьми до девяти может пробыть у себя на диване, и гордился, что не надо идти с докладом, писать бумаг, что есть простор его чувствам, воображению.

He felt a quiet satisfaction at the thought that he could stay in bed from nine till three and from eight till nine, and was proud that he had no reports to make nor papers to write and that there was ample scope both for his feelings and his imagination.

Обломов философствовал и не заметил, что у постели его стоял очень худощавый, чёрненький господин, заросший весь бакенбардами, усами и эспаньолкой.

Oblomov was absorbed in his thoughts and did not notice a very thin dark man standing by his bed, a man whose face was practically invisible behind his whiskers, moustache, and imperial.

Он был одет с умышленной небрежностью.

He was dressed with studied negligence.

- Здравствуйте, Илья Ильич.

‘Good morning Oblomov!’

- Здравствуйте, Пенкин; не подходить, не подходите: вы с холода! – голорил Обломов.

‘Good morning, Penkin,’ said Oblomov. ‘Don’t come near, don’t come near, you’re straight from the cold!’

Page 60, beginning

Page 33, middle