РУССКИЙ

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на цельый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

Ilya Ilyich Oblomov was lying in bed one morning in his flat in Gorokhovaya Street in one of those large houses which have as many inhabitants as a country town.

Это был человек лет тридцати двух-трёх от роду, среднего роста, приятной наружности, с тёмно-серыми глазами, но с отсутсвием всякой определёной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица.

He was a man about thirty-two or three, of medium height and pleasoant appearance, with dark grey eyes, but with a total absence of any definite idea, any concentration, in his features.

Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворённые губы, пряталась в складах лба, потом совсем пропадала, и тогда беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.

Thoughts promenaded freely all over his face, fluttered about in his eyes, reposed on his half-parted lips, concealed themselves in the furrows of his brow, and then vanished completely – and it was at such moments that an expression of serene unconcern spread all over his face.

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на мниуту с согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки.

Occasionally a sombre look of something like fatigue or boredom crept into his eyes; but neither fatigue nor boredom could banish for a moment the mildness which was the predominant and fundamental expression not only of his face but of his whole soul, so severely and unashamedly reflected in his eyes, his smile and every movement of his hand and hands.                                                                                                

Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошёл бы в приятном раздумье, с улыбкой.

A more thoughtful and sympathetic man, after a long scrutiny of his face, would have walked away with a smile, full of pleasant thoughts.

Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения, или воздуха, а может быть, того и другого.

Oblomov’s complexion was not ruddy, nor dark, nor particularly pale, but rather nondescript, or seemed to be so because he had grown so fat and flabby – which was unusual for a man of his age – whether because of lack of exercise, or fresh air, or both, it is difficult to say. 

Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому  цвету шеи, маленьких пухлый рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

Generally speaking, his body, if one were to judge by the dull and excessively white colour of his neck, his small, chubby hands, and his soft shoulders, seemed too effeminate for a man.

Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишённою своего рода грации ленью.

His movements, too, even when he was excited, were kept in check by a certain kind of mildness and laziness which was not without its own touch of gracefulness.                                                                                                                                                                                                     

Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревого эта застывала в форме определённой идеи, ещё реже превращалась в намерение.

If his mind was troubled, his eyes were clouded over, lines appeared on his forehead, and he was plunged into doubt, sadness, and fear; but his anxiety seldom took to the form of any definite idea and still more seldom was it transformed into a decision.

Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

All his anxiety resolved itself into a sigh and dissolved into apathy or drowsiness.

Как шёл домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу!

How well Oblomov’s indoor clothes went with the calm features of his countenance and his effeminate body!

На нём был халат из персидской материи, настаящий восточный халат, без малейшего намёка на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него.

He wore a dressing-gown of Persian cloth – a real oriental dressing gown, without the slightest hint of Europe, without tassels, without velvet trimmings, and so capacious that he could wrap it round him twice.

Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу всё шире и шире.

The sleeves, in true Asiatic fashion, got wider and wider from the shoulders to the hands.

Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами и заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретённым, но всё ещё сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.

Though this dressing-gown had lost its original freshness and here and there exchanged its natural sheen for one acquired by years of faithful service, it still preserved the brilliance of its oriental color, and the material was as strong as ever.

Халат имел в глазах Обломова тьму неоценённых достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

The dressing-gown had a vast number of inestimable qualities in Oblomov’s eyes: it was soft and flexible, it was so light that he did not feel its weight, and it obeyed the least movement of his body like a devoted slave.

Облимов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нём были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на  пол, то непременно попадал в них сразу.

Oblomov never wore a tie or a waistcoat at home because he liked to feel unhampered and free. He wore long, soft, wide slippers: when he put his feet on the floor as he got out of bed, he invariably stepped into them without looking.

Леженье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у большого или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.

Lying down was not for Oblomov a necessity, as it is for a sick man or for a man who is sleepy: or a matter of chance, as it is for a man who is tired; or a pleasure, as it is for a lazy man: it was his normal condition.

Когда он был дома – а он был почти всегда дома, - он всё лежал, и всё постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приёмной.

When he was at home – and he was almost always at home – he lay down all the time, and always in the same room, the room in which we have found him and which served him as a bedroom, study, and reception room.

У него было ещё три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мёл кабинет его, чего всякий день не делалось.

He had three more rooms, but he seldom looked into them, except perhaps in the morning, and that, too, not every day, but only when his man-servant swept his study – which did not happen every day.

В тех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною.

In those rooms the furniture was covered with dust sheets and the curtains were drawn. The room in which Oblomov was lying seemed at first glance to be splendidly furnished.

Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шёлковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами.

It had a mahogany bureau, two sofas, upholstered in a silk material, and a beautiful screen embroidered wit birds and fruits never to be found in nature.

Были там шёлковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

It had silk curtains, rugs, a number of pictures, bronze, porcelain, and all sorts of petty knick-knacks.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на всё, что тут было, прочёл бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них.

But an experienced person of good taste casting a cursory glance round the room would at once detect a desire to keep up appearances somehow or other, since appearances had to be kept up.

Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет.

Oblomov, of course, had nothing else in mind when he furnished his study.

Утончённый вкус не удовольствовался бы этими тяжёлыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками.

A man of refined taste would never have been satisfied with those clumsy and heavy mahogany chairs and those rickety book stands.

Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

The back of one of the sofas had dropped and the mahogany veneer had come unstuck in some places.

Точно тот же характер носил на себе и картины, и вазы, и мелочи.

The pictures, vases, and knick-knacks were equally shoddy.

Сам хозяни, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил всё это?»

The owner himself, however, was so utterly indifferent to the furniture of his study that he seemed to be wondering who on earth could have dumped all that junk there.

От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и ещё от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там всё повнимательнее, поражал господствующею в нём запущенностью и небрежностью.

It was Oblomov’s indifference to his own property, and perhaps even still more the utter indifference shown by his servant Zakhar, that made the study look, on closer inspection, so neglected and untidy.

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того, чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них, на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память.

Dust covered cobwebs were festooned round the pictures on the walls: instead of reflecting the objects in the room, the mirrors were more like tablets which might be used for writing memoranda on in the dust.

Ковры были в пятнах.

The rugs were covered in stains.

На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с облоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

A towel had been left on the sofa: almost every morning a dirty plate, with a salt-cellar and a bare bone from the previous night’s supper, could be seen on the table, which was strewn with crumbs.

Если б не эта тарелка, да не прислонённая к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живёт, - так всё запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия.

If it had not been for this plate and a freshly smoked pipe by the bed, or the owner of the flat himself lying in it, one might have thought that no one lived there – everything was so dusty and faded and void of all living traces of human habitation.

На этажерках, правда, лежали две-три развёрнутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развёрнуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно: нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в неё перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.

It is true there were two ro threee open books and a newspaper on the book-stands, and inkwell with pens on the bureau; but the open pages had turned yellow and were covered with dust – it was clear that they had been left like that for a long time; the newspaper bore last year’s date, and if one were to dip a pen in the inkwell, a startled fly was likely as not to come buzzing out of it.

Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь.

Oblomov, contrary to his custom, had woken up very early – about eight o’clock.

Он чем-то сильно озабочен.

He looked very worried about something.

На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада.

The expression of his face kept changing continually from that of alarm to one of anguish and vexation.

Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум ещё не являлся на помощь.

It was clear that he was in the throes of some inner struggle, and his reason had not yet come to his aid.

Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержния.

What happened was that on the previous evening Oblomov had received a disagreeable news from a bailiff of his estate.

Известно, о каких неприянтностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т.п.

The sort of disagreeable letter a bailiff sends can be easily imagined: bad harvest, arrears of taxes due from the peasants, falling income, and so on.

Хотя староста и в прошлом, и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятый сюрприз.

Though the bailiff had written identical letters to his master the year before and the year before that, this last letter had the same strong effect as any other unpleasant and unexpected piece of news.

Легко ли? предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер.

The whole thing was a nuisance: he had to think of raising some money and of taking certain steps.

Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах.

Still, it is only fair to do justice to the care Oblomov bestowed on his affairs.

Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.

Already, after receiving his bailiff’s first unpleasant letter several years before, he had begun devising a plan for all sorts of changes and improvements in the management of his estate.

По этом плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры.

According to his plan, various economic, administrative, and other measures would have to be introduced.

Но план был ещё далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и , следовательно, нарушали покой.

But is was from far from being thoroughly thought out, and the bailiff’s disagreeable letters went on arriving every year, arousing in him the desire to do something and, consequently, disturbing his peace of mind.

Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибуль решитешьное.

Oblomov, indeed, realized very well that he would have to do something decisive before his plan was worked out.

Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться, и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует.

As soon as he woke he made up his mind to get up, wash, and, after he had had breakfast, think things over thoroughly, come to some sort of decision, put it down in paper and, generally, make a good job of it.

С полчаса он всё лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет ещё сделать это и после чаю. а чай можно пить по обыкновению в постели, тем более, что ничто не мешает думать и лёжа.

He lay for a half an hour, tormented by this decision; but afterwards it occurred to him that he would have plenty of time to do it after breakfast, which he could have in bed as usual, particularly as there was nothing to prevent him from thinking while lying down.

Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал её.

That’s what he did. After breakfast he sat up and nearly got out of bed; glancing at his slippers, he even lowered one foot from the bed, but immediately put it back again.

Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся.

It struck half-past nine. Oblomov gave a start.

Что ж это я в самом деле? – сказал он вслух с досадой, – надо совесть знать: пора за дело. Дай только волю себе, так и…

‘What am I doing?’ he said aloud in a vexed voice. ‘This is awful! I must set to work! If I go on like this - -

Захар! – закричал он.

‘Zakhar! he shouted’

В комнате, которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича, послышалось сначала точно ворчанье цепной собаки, потом стук спрыгнувших откуда-то ног.

From the room separated from Oblomov’s study only by a narrow passage came what sounded like the growl of a watchdog on a chain, followed by the noise of a pair of legs which had jumped off from somewhere.

Это Захар спрыгнул с лежанки, на которой обыкновенно проводил время, сидя погружёный в дремоту.

That was Zakhar, who had jumped off the stove where he usually sat dozing.

В комнату вошёл пожилой человек, в сером сюртуке, с прорехою по мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете, с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необътно широкими и густыми русыми с проселью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды.

An elderly man, wearing a grey waistcoat with brass buttons and a grey coat with a hole under the arm from which a bit of his shirt protruded, came into the room; his head was bald as a billiard ball, but his side-whiskers, light brown and streaked with grey, were so enormous and so thick that each of them could have made three beards.

Захар не старался изменить не только данного ему богом образа, но и своего костюма, в котором ходил в деревне.

Zahkar had made no attempt to change either the appearance which the good Lord had bestowed upon him or the clothes he had worn in the country.

Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу.

His clothes were made after the pattern he had brought from his village.

Серый сюртук и жилет правились ему и потому, что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.

He liked the grey coat and waistcoat, for they riminded him vaguely of the livery he used to wear in the good old days when he accompanied his late master and mistress to church or on some visit; and to his mind this livery was the only evidence of the dignity of the Oblomov family.

Более ничто не напоминало  старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни.

There was nothing else to remind the old man of his prosperous and peaceful life in his old master’s house in the wilds of the country.

Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии все глохнут или живут только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.

His old master and mistress were dead, the family portraits had been left behind in the old country house, where, no doubt, they were lying somewhere in the attic; the stories which were told of the old way of life and the important position occupied by the family were no longer heard and only lived in the memory of a few old people who remained on the estate.

Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нём да ещё в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, которые хотя он и ворчал, и про себя, и вслух, но которые между тем уважал внутренно, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые и на отжившее величие.

This was why his grey coat was so dear to Zakhar. He saw in it a faint reflection of past glory, of which he was also reminded by something in Oblomov’s face and manner which recalled his parents, Zakhar’s old master and mistress, and by his whims, at which the servant grumbled both to himself and aloud, but which he respected for all that as a manifestation of his master’s will and his master’s rights.

Без этих капризов он как-то не чувствовал на обоай барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они понинули давно, и преданий об этом старинном доме, единственной хроники, ведённой старыми слугами, няньками, мамками и передаваемой из рода в род.

Without these whims he would, somehow, not have felt that the had a master over him; without them nothing would have brought back to him the memory of his youth, the country they had left so long ago, and the tales of the ancient family seat, preserved in the memory of the old servants and nursemaids and passed on from one generation to another.

Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, бог знает отчего, всё беднел, мельчал и, наконец, незаметно потерялся между нестарыми дворянскими домами.

The Oblomov family had once been rich and famous in its part of the country, but afterwards, goodness only knows why, it had grown poorer, lost all its influence, and, at last, was imperceptibly lost among the newer families of the landed gentry.

Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею.

Only the grey-haired servants of the family kept alive and handed on the faithful memories of the past which they treasured as if they were something sacred.

Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук.

That was why Zakhar was so fond of his grey coat.

Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своём много старых слуг с этим старинным, аристократическим украшением.

Perhaps he valued his side-whiskers, too, because as a child he had seen so many old servants who wore that ancient and aristocratic adornment.

Илья Ильич, погружённый в задумчивость, долго не замечал Захара.

Oblomov, absorbed in his thoughts, did not notice Zahkar for a long time.

Захар стоял перед ним молча.

Zakhar stood before him in silence.

Наконец он кашлянул.

At last he coughed.

– Что ты? – спросил Илья Илич.

‘What do you want?’ Oblomov asked.

– Ведь вы звали?

‘But you called me, sir, didn’t you?

– Звал? Зачем же это я звал – не помню! – отвечал он, потягиваясь.

‘Called you? Whatever  did I call your for” Can’t remember!’ he replied, stretching himself.

– Поди пока к себе, а я вспомню.

‘You’d better go back to your room and I’ll try and remember.’

Захар ушёл, а Илья Ильич продожал лежать и думать о проклятом письме.

Zakhar went out of the room, and Oblomov went on lying in bed and thinking of the cursed letter.

Прошло с четверть часа.

A quarter of an hour passed.

– Ну, полно лежать! – сказал он, – надо же встать…

‘Well, I’ve been lying long enough!’ he said.

А прочем, дай-ка я прочту ещё раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. – Захар!

But wait – let me read the bailiff's letter carefully once more and then I'll get up. Zakhar!

Опять том же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошёл, а Обломов опять погрузился в задумчивость.

Again the same jump and louder growling. Zakhar came in, and Oblomov again sank into thought.

Захар стоял минуты две, неблагосклонно, немного стороной посматривая на барина, и, наконец, пошёл к дверям.

Zakhar stood for a couple of minutes looking at his master disapprovingly and slightly sideways, and at last walked towards  the door.

Куду же ты? – вдруг спросил Обломов.

‘Where are you off to?’ Oblomov asked suddenly.

– Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? – захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте с собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.

‘You say nothing, sir, so why should I stand here for nothing?’ Zakhar said in a hoarse whisper, having lost his voice, so he claimed, riding to hounds with the old master, when a strong gust of wind had blown into his throat.

Он стоял вполуоборот среди комнаты и глядел всё стороной на Обломов.

He was standing in the  middle of the rrom, half turned away from Oblomov, at whom he went on looking sideways.

– А у тебя разве ноги отсохли, что не можешь постоять!

‘Have you lost the use of your legs, that you can’t stand a little longer?’

Ты видешь, я озабочен – так и подожди!

‘You see I’m worried – so just wait!'

Не належался ещё там?

‘Haven’t you been lying down long enough in your room?’

Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил.

‘Find the letter I received from the bailiff yesterday.’

Куда ты его дел?

‘Where did you put it?’

– Какого письмо? Я никакого письма не видал, – сказал Захар.

‘What letter? I’ve seen no letter sir,’ Zakhar said.

– Ты же от почтальона принял его: грязное такое!

‘But you took it from the postman yourself – such a dirty letter!'

– Куда ж его положили – почему мне знать? – говорил  Захар, похлопывая рукой по бумагам и по разным вещам, лежавшим на столе.

‘How should I know where you put it?’ said Zakhar, tapping the papers and the various articles on the table.

– Ты! никогда ничего не знаешь. Там, в корзине посмотри!

‘You never know anything! Look there – in the waste-paper basket!

Или не завалилось ли за диван?

Or perhaps it has dropped behind the sofa?

Вот спинкато у дивана до сих пор не починена; что б тебе призвать столяра да починить?

Why don’t you send for the carpenter and have it repaired?

Ведь ты же изломал.

It was you who  broke it, wasn’t it?

Ни о чём не подумаешь!

You never think of anything!

– Я не ломал, – отвечал Захар, – она сама изломалась; не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться.

‘It wasn’t me that broke it, sir’, replied Zakhar. ‘It broke by itself. Can’t last forever, can it? It’s bound to get broken some day.’

Илья Ильич не счёл за нужное доказывать противное.

Oblomov did not think it necessary to contest the point.

– Нашёл, что ли? – спросил он только.

‘Haven’t you found it yet’? he merely asked.

– Вот какие-то письма.

‘Here are some letters, sir’

– Не те.

‘That’s not it.’

– Ну, так не больше, – говорил Захар.

‘Well, sir, there ain’t no more,’ Zakhar said.

– Ну хорошо, поди! – с нетерпением сказал Илья Ильич, – я встану, сам найду.

‘Very well, you can go,’ Oblomov said impatiently. ‘I’ll look for it myself when I get up.’

Захар пошёл к себе, но только он упёрся было руками о лежанку, что прыгнуть на неё, как опять послышался торопливый крик: «Захар. Захар!»

Zakhar went back to his room, but he was just about to lay his hands on the stove in order to jump on to it, when he again heard a hurried call: ‘Zakhar! Zakhar!’

– Ах ты, господи! – ворчал Захар, отправляясь опять в кабинет.

‘Oh Lord!’ Zakhar growled, as he went into the study again.

– Что это за мученье?

‘What a trial he is!’

Хоть бы смерть скорее пришла!

‘I wish I was dead!’

– Чего вам? – сказал он, придерживаясь одной рукой за дверь кабинета и глядя на Обломова, в знак неблаговоления, до того стороной, что ему приходилось видеть барина вполглаза, а барину видна была только одна необъятная бакенбарда, из которой, так и ждёшь, что вылетят две-три птицы.

‘What is it now, sir?, he asked, holding on to the door of the study with one hand, and, to show his extreme disapproval, looking at Oblomov at such an angle that he could see his master only out of the corner of his eye, while his master could only see one of his vast side-whiskers, out of which, it would seem, two or three birds might fly at any moment.

– Носовой платок, скорей!

‘My handkerchief, and be quick about it!

Сам бы ты мог догадаться: не видишь! – строго заметил Илья Ильич.

You might have thought of it yourself – you never see anything! Oblomov observed sternly.

Захар не обнаружил никакого особенного неудовольствия или удивления при этом приказании и упрёке барина, находя, вероятно, с своей  стороны и то и другое весьма естественным.

Zakhar showed no sign of any particular displeasure or surprise at his master’s command and reproach, no doubt finding both quite natural.

– А кто его знает, где платок? – ворчал он, обходя вокруг комнату и ощупывая каждый стул, хотя и так можно было видеть, что на стульях ничего не лежит.

‘How should I know where your handerchief is’? he grumbled, walking round the room and feeling every chair with his hand, though one could see there was nothing lying there.

– Всё теряете! – заметил он, отворяя дверь в гостиную, чтоб посмотреть, нет ли там.

‘You’re always losing things,’ he observed, opening the drawing-room door to see if the handkerchief was there.

– Куда? Здесь иши!

‘Where are you going? Look for it here!’

Я с третьего дня там не был.

‘I haven’t been there since the day before yesterday.’

Да скорее же! – говорил Илья Ильич.

And hurry up, will you? Oblomov said.

– Где платок? Нету платка! – говорил Захар, разводя руками и озираясь во все углы.

‘Where is the handkerchief? Can’t see it anywhere!’ said Zakhar, throwing up his hands and looking round the room.

– Да вон он, – вдруг сердито захрипел он, – под вами!

‘Why, there it is,’ he suddenly hissed angrily. ‘It’s under you, sir!’

Вон конец торчит.

‘There’s one end of it sticking out!’

Сами лежите на нём, а спрашиваете платки!

‘You lie on your handkerchief and then you ask for it!’

И, не дожидаясь ответа, Захар пошёл было вон.

And, without  waiting for a reply, Zakhar was about to leave the room.

Обломову стало немного неловко от собственного промаха.

Oblomov felt a little disconcerted by his own mistake.

Он быстро нашёл другой повод сделать Захара виноватым.

But he quickly found another reason for putting the blame on Zakhar.

Какая у тебя чистота везде: пыли-то, грязи-то, боже мой!

‘Is this the way you keep the place clean and tidy? Look at the dust, the dirt – good Lord!

Вон, вон, погляди-ка в углах-то – нечего не делаешь!

have a look in the corners – you don't do anything!'

– Уж коли я ничего не делаю… – заговорил Захар обиженным голосом, – стараюсь, жизни не жалею!

‘Don’t I sir?’ Zakhar said in a hurt voice. ‘As if I wasn’t trying. Working my fingers to the bone, I am.

И пыль-то стираю, и мету-то почти каждый день…

Dusting and sweeping nearly every day.’

Он указал на середину пола и на стол, на котором Обломов обедал.

He pointed to the middle of the floor and the table at which Oblomov had dinner.

– Вон, вон, – говорил он, всё подметено, прибрано, словно к свадьбе… Чего ещё?

‘Look, there, sir, there,’ he said; ‘everything’s swept up and tidy as for a wedding. What more do you want?’

– А это что? – прервал Илья Ильич, указывая на стены и на потолок.

‘And what’s for this?’ Oblomov interrupted him, pointing to the walls and the ceiling.

– А это, А это? – Он указал и на брошенное со вчерашнего дня полотенце, и на забытую на столе тарелку с ломтем хлеба.

‘And this! And this!’ He pointed to the towel left on the sofa since the day before and to a plate with a; piece of bread on it, forgotten on the table.

Ну, это, пожалуй, уберу, – сказал Захар снисходительно, взяв тарелку.

'Well, sir, I daresay I might take this away,' said Zakhar, picking up the plate with a condescending air.

– Только это! А пыль по стенам, а паутина?.. – говорил Обломов, указывая на стены.

‘Only that? And what about the dust on the walls – the cobwebs? Oblomov said, pointing to the walls.

– Это я к Святой неделе убираю: тогда образа чищу и паутину снимаю…

‘I usually sweep the walls before Easter, sir. I clean the icons then, too, and take off the cobwebs.’

– А книги, картины обмести?..

‘And the books and pictures – when do you dust them?'

– Книги и картины перед Рождеством: тогда с Анисьей все шкафы переберём.

‘The books and pictures, sir, I do before Christmas: Anisya and I turn out all the book-cases then.

А теперь когда станешь убирать?

How do you expect me to clean the place now?

Вы всё дома сидите.

You’re at home all day, aren’t you?

– Я иногда в театр хожу да в гости: вот бы…

‘I sometimes go to the theater or visit friends – that'swhen you out to do it.

– Что за уборка ночью?

‘Can’t do things at night, can I , sir?

Обломов с упрёком поглядел на него, покачал головой и вздохнул, а Захар равнодушно поглядел в онко и тоже вздохнул.

Oblomov gave him a reproachful look, shook his head, and sighed, too. Zakhar cast an indifferent glance out of the window and sighed, too.

Барин, кажется, думал: «Ну, брат, ты ещё болше Обломов, неужели я сам»,

The master seemed to think: ‘Well, my dear chap, you’re even more of an Oblomov than I am.

а Захар чуть ли не подумал: «Врёш! ты только мастер говорить мудрёные да жалкие слова, а до пыли и до паутины тебе и деле нет».

And Zakhar, quite likely thought to himself: Fiddlesticks! All you’re good at is to use high-sounding and aggravating words –

you  don't care a fig for the dust and the cobwebs!'

– Понимаешь ли ты, – сказал Илья Ильич, – что от  пыли заводится моль?

‘Don’t you realize’ said Oblomov, ‘that moths thrive on dust?

Я иногда даже вижу клопа на стене!

And sometimes I can even see a bug on the wall!’

– У меня и блохи есть! – равнодушно отозвался Захар.

‘I’ve got fleas as well, sir,’ Zakhar remarked unconcernedly.

– Рахве это хорошо? Ведь это годость! – заметил Обломов.

‘You think that’s all right, do you?’ Oblovmov said. ‘Why, it’s vermin!’

Захар усмехнулся во всё лицо, так что усмешка охватила даже брови и бакенбарды, которые от этого раздвинулись в стороны, и по всему лицу до самого лба расплылось красное пятно.

Zakhar grinned all over his face, so that his eyebrows and side-whiskers parted, and a red flush spread all over his face.

– Чем же я виноват, что клопы свете есть? – сказал он с наивным удивлением.

‘Isn’t my fault, sir, if there are bugs in the world,’ he said with naïve surprise.

– Разве я их выдумал?

‘I didn’t invent them, did I?’

– Это от нечистоты, – перебил Обломов.

‘It’s because of the dirt,’ Oblomov interrupted him.

– Что ты всё врёшь!

‘What nonesense you do talk!’

– И нечистоту не я выдумал.

‘I didn’t invent dirt, either.’

– У тебя, вот, там, мыши бегают по ночам – я слышу.

‘You’ve got mice running about in your room at night – I can hear them.'

– И мышей не я выдумал.

‘I didn’t invent the mice, either.

Этой твари, что мышей, что кошек, что клопов, везде много.

There are lots of these creatures everywhere, sir: mice and moths and bugs.’

– Как же у других не бывает ни моли, ни клопов?

‘How is it other people have neither moths nor bugs?’

На улице Захара выразилась недоверчивость, или, лучше сказать, покойная уверенность, что этого не бывает.

Zakhar’s face expressed incredulity, or rather a calm certainty that this never happened.

– У меня всего много, – сказал он упрямо, – за всяким клопом не усмотришь, в шёлку к нему не влезешь.

‘I’ve got lots of everything, sir,’ he said obstinately. ‘You can’t expect me to see to every bug. I can’t crawl into their cracks, can I?’

А сам, кажется, думал: «Да и что за спаньё без клопа?»

He seemed to be thinking to himself: – 'And what would sleep be like without a bug?'

– Ты мети, выбирай сор из углов – и не будет ничего, – учил Обломов.

‘Sweep up the dirt out of the corners – then there won't be any' Oblomov instructed him.

– Уберёшь, а завтра опять наберётся, – говорил Захар.

‘Sweep it up today and there’ll be plenty of it tomorrow,’ said Zakhar.

– Не наберётся, – перебил барин, – не должно.

‘No, there won’t, ‘ his master interrupted him. ’There shouldn’t be.’

– Наберётся – я знаю, – твердил слуга.

‘There will be,’ the servant insisted: ‘I know, sir.’

– А наберётся, так опять вымети.

‘Well, if there is, you must sweep it up again.’

– Как это? Всякий день перебирай все углы? – спросил Захар.

‘What, sir? Sweep out all the corners every day?’ Zakhar asked.

– Да что ж это за жизнь?

‘Why, what sort of life would that be?’

Лучше бог по душу пошли!

‘I’d rather be dead!’

– Отчего ж у других чисто? – возразил Обломов.

‘But why are other people’s room clean? ‘Oblomov retorted.

– Посмотри напротив, у настройщика: любо взглянуть, а всего одна девка…

‘Look at the piano-tuner’s opposite: it’s a pleasure to look at his place, and he has only one maid.’

– А где немцы сору возьмут, – вдруг возразил Захар.

‘And where, sir, do you expect Germans to get dirt from?’ Zakhar objected suddenly.

– Вы поглядите-ко, как они живут!

‘See how they live!’

Вся семья  целую неделю кость гложет.

The whole family gnaw a bone all week.

Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца.

A coat passes from the father to the son and from the son back again to the father.

На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусьни…

His wife and daughters wear short frocks: their legs stick out under them like geese…

Где им сору взять?

Where are they to get dirt from?

У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкафах лежала по годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму…

They’re not like us, with stacks of worn-out clothes lying in wardrobes for years.  They don’t get a whole corner full of crusts of bread during the winter.

У них и корка зря не валяется: наделают сухариков да с пивом  и выпьют!

They don’t waste a crust, they don’t! They make them into rusks and have them with their beer!

Захар даже сковзь зубы плюнул, рассуждая о таком скаредном житье.

Zakhar spat through his teeth at the thought of such a niggardly existence.

– Нечего разговаривать! – возразил Илья Ильич, – ты лучше убирай!

‘It’s no good your talking!’ replied Oblomov. ‘You’d better tidy up the rooms.’

– Иной раз и убрал бы, да вы же сами не даёте, – сказал Захар.

‘Well, sir, I’d be glad to tidy up sometimes, but you won’t let me.’ said Zakhar.

– Пошёл своё! Всё, видишь, я мешаю.

‘There he goes again! It’s I who won’t let him, if you please!’        

– Конечно, вы; всё дома сидите: как три вас станешь убирать?

Of course it’s you, sir. You’re  always at home: how can I tidy the place with you here?

Уйдите на целый день, так и уберу.

Go out for a whole day and I’ll get it nice and tidy.

– Вот ещё выдумал что – уйти!

‘Good Lord! what next? Go out indeed!

Поди-ка ты лучше к себе.

You’d better go back to your room.

– Да право! – настаивал Захар.

‘But really, sir,’ Zakhar insisted.

– Вот, хоть бы сегодня ушли, мы бы с Анисьей и убрали всё.

‘Why don’t you go out today, and Anisya and me will get everything ship-shape.

И то не управимся вдвоём-то: надо ещё баб нанять, перемыть всё.

Though, mind you, sir, we shan’t be able to do everything by ourselves – not the two of us: we should have to get some charwomen to come and wash…’

– Э! какие затеи – баб!

‘Good Lord! what an idea – charwomen!

Ступай себе, – говорил Илья Ильич.

Go on, back to your room,’ said Oblomov.

Он уже был не рад, что вызвал Захара на этот разговор.

He was sorry he had started the conversation with Zakhar.

Он всё забывал, что чуть тронешь этот деликатный предмет, так и не оберёшься хлопот.

He kept forgetting that as soon as he touched on that delicate subject he got involved in endless trouble.

Обломову и хотелось бы, чтоб было чисто, да он бы желал, чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой; а Захар всегда заводил тяжбу, лишь только начинали требовать от него сметания пыли, мытья полов и т. п.

Oblomov would have liked to have his rooms clean, but he could not help wishing that it would all happen somehow of itself, without any fuss: but the moment Zakhar was asked to dust, scrub, and so on, he always made a fuss.

Он в таком случае станет доказывать необходимость громадной возни в доме, зная очень хорошо, что одна мысль об этом приводила барина его в ужас.

Every time it was mentioned he began proving that it would mean a tremendous lot of trouble, knowing very well that the very thought of it terrified his master.

Захар ушёл, а Обломов погрузился в размышления.

Zakhar left the room and Oblomov sank into thought.

Чрез несколько минут пробило ещё полчаса.

A few minutes later it again struck the half-hour.

– Что это? – почти с ужасом сказал Илья Ильич.

‘Good heavans,’ Oblomov said almost in dismay,

– Одиннадцать  часов скоро, а я ещё не встал, не умылся до сих пор? Захар! Захар!

‘it’ll soon be eleven o’clock, and I haven’t got up and washed!  Zakhar! Zakhar!

– Ах ты, боже мой! Ну! – послышалось из передней, и потом известный прыжок.

‘Dear, oh dear! What now?’ Zakhar’s voice came from the passage followed by the familiar sound of a jump.

– Умыться готово? – спросил Обломов.

“Is my water ready?’ Oblomov asked.

– Готово давно! – отвечал Захар, – чего вы не встаёте?

‘Been ready for hours,’ Zakhar replied. ‘Why don’t you get up, sir?’

– Что ж ты не скажешь, что готово? Я бы уж и встал давно.

‘Why didn’t you tell me it was ready? I’d have got up long ago.

Поди же, я сейчас иду вслед за тобою.

Go now, I’ll follow you presently.

Мне надо заниматься, я сяду писать.

I have some work to do. I’ll sit down and write.

Захар ушел, но чрез минуту воротился с исписанной и замасленной тетрадкой и клочками бумаги.

Zakhar went out, but a minute later returned with a greasy notebook covered with writing and scraps of paper.

– Вот, коли будете писать, так уж кстати извольте и счёты проверить: нада деньги заплатить.

‘If you’re going to write, sir, you might as well check these accounts – they have to be paid.

– Какие счёты? Какие деньги? – с неудовольствием спросил Илья Ильич.

‘What accounts? What has to be paid?’ Oblomov asked, looking displeased.

– От мясника от зеленщика, от прачки, от хлебника: все денег просят.

‘The butcher, the greengrocer, the laundress, and the baker, sir.  They are all asking for money.’

– Только о деньгах и забота! – ворчал  Илья Ильич.

‘All they think of is money!’ Oblomov grumbled.

– А ты что понемногу не подаёшь счёты, а все вдруг?

‘And why don’t you give me a few bills at a time? Why do you produce them all at once?’

– Вы же ведь всё прогоняли меня: завтра да завтра…

‘But every  time I do, sir, you tell me to go – it's always tomorrow, to-morrow.

– Ну, так и теперь разве нельзя до завтра?

‘Well, can’t we put it off till to-morrow now?’

– Нет! Уж очень пристают: больше не дают в долг.

‘No, sir. They keep on pestering me, sir. They won’t give us any credit.

Нынче первое число.

‘To-day’s the first of the month.’

– Ах! – с тоской сказал Обломов.

‘Oh dear!’ said Oblomov dejectedly.

– Новая забота! Ну, что стоишь? Положи на стол.

‘A fresh worry! Well, what are you standing there for? Put them on the table.

Я сейчас встану, умоюсь и посмотрю, – сказал Илья Ильич.

I’ll get up presently, wash, and have a look at them. (said Obl.)

– Так умыться-то готово?

‘So my water is ready, is it?’

– Готово! – сказал Захар.

‘It’s ready, sir,’ said Zakhar.

– Ну, теперь…Он начал было, кряхтя, приподниматься на постели, чтоб встать.

‘All right, now – – he groaned and was about to raise himself in his bed in order to get up.

– Я забыл вам  сказать, – начал Захар, давеча, как вы ещё почивали, управляющий дворника прислал: говорит, что непременно надо съехать… квартира нужна.

‘I forgot to tell you, sir,’ Zakhar began. ‘Just a few hours ago, while you were still asleep, the house agent sent the porter to say that we must move – they want the flat.'

– Ну, что ж такое?

‘Well, what about it?’

Если нужна, так, разумеется, съедем.

If they want it, we shall of course move.

Что ты пристаёшь ко мне?

What are you pestering me for?

Уж ты третий раз говоришь мне об этом.

It’s the third time you’ve told me.

– Ко мне пристают тоже.

‘They’re pestering me too, sir.’

– Скажи, что съедем.

‘Tell them we’re going to move.’

– Они говорят: вы уж с месяц, говорят, обещали, а всё не съезжаете; мы, говорят, полиции дадим знать.

‘They say, sir, you’ve been promising to move for the last month but you still don’t move. They’re threatening to tell the police.’

– Пусть дают знать! – сказал решительно Обломов.

‘Let them!’ Oblomov said resolutely.

– Мы и сами переедем, как потеплее будет, недели через три.

‘We’ll move as soon as the weather gets warmer – in three weeks or so.    

– Куда недели через три!

‘In three weeks, sir?

Управляющий говорит, что чрез две недели рабочие придут: ломать всё будут… «Съезжайте, говорит, завтра или послезавтра…»

Why, sir, the agent says the workmen are coming in a fortnight’s time. They’re going to break the whole place down. You’ll have to move to-morrow or the day after – that's what he says, sir!'

– Э-э-э! слишком проворно!

‘Does he?  He’s in too much of a hurry!

Видишь, ещё что! Не сейчас ли прикажете?

He wants us to move at once, does he?

А ты мне не смей и напоминать о квартире.

Don’t you dare even to mention the flat to me again.

Я уж тебе запретил раз; а ты опять. Смотри!

I’ve told you once before and you’re at it again. Take care!

– Что ж мне делать-то? – отозвался Захар.

‘But what am I to do, sir? Zakhar asked.

– Что ж делать? – вот он чем отдельывается от меня! – отвечал Илья Ильич.

‘What are you to do? So that’s the way you want to wriggle out of your responsibilities?’ replied Oblomov.

– Он меня спрашивает!

‘You’re asking me!’

Мне что за дело?

‘What do I care?’

Ты не беспокой меня, а там, как хочешь, так и распорядись, только чтоб не переезжать.

So long as you don’t bother me, you can make any arrangements you like, provided we haven’t go to move out of this flat!

Не может постараться для барина!

‘You won’t do anything for your master, will you?’

– Да как же, батюшка, Илья Ильич, я распоряжус? – начал мягким  сипеньем Захар.

‘But what can I do, sir?’ Zakhar began, speaking in a soft, hoarse voice.

– Дом-то не мой: как же из  чужого дома не переезжать, коли гонять?

‘It’s not my house, is it? How can you refuse to go, if we’re being chucked out?’

Кабы мой дом был, так я бы с великим моим удовольствием…

Now, if it was my house, sir, I’d have been only too glad – –'

– Нельзя ли их уговорить как-нибудь.

‘Can’t you persuade them somehow?’

«Мы, дескать, живём давно, платим исправно».

‘Tell them we’ve been living here for years, always paid the rent regularly – –'

– Говорил, – сказал Захар.

‘I told them that, sir.’

– Ну, что ж они?

‘Oh? Well, what did they say?’

– Что! Наладили своё: «Переезжайте, говорят, нам нужно квартиру переделывать».

‘Why, sir, what do you think they said? They just keep on  saying we must move because they have to do all sorts of alterations.

Хотят из докторской и из этой одну большую квартиру сделать, к свадьбе хозяйского сына.

You see, sir, they want to convert this flat and the doctor’s next door into one big flat in time for the landlord’s son’s wedding.’

– Ах ты, боже мой! – с досадой сказал Обломов.

‘Goodness me, how do you like that?’ Oblomov said with vexation.

– Ведь есть же этакие ослы, что женяться!

‘To think that there are such donkeys who want to get married!’

Он повернулся на спину.

He turned over on his back.

Вы бы написали, сударь, к хозяину, – сказал Захар.

‘Why don’t you write to the landlord, sir?’ said Zakhar.

– так может быть, он бы вас не тронул, а велел бы сначала вон ту квартиру ломать.

‘Perhaps he wouldn’t bother you then, but tell the workmen to break down the flat next door first.’

Захар, при этом показал рукой куда-то направо.

Zakhar pointed somewhere to the right.

– Ну, хорошо, как встану, напишу…

‘Oh, very well, I’ll write as soon as I get up.’

Ты ступай к себе, а я подумаю.

‘You’d better go back to your room now, and I’ll think it over,’

Ничего ты не умеешь сделать, – добавил он, – мне и об этой дряни надо  самому хлопотать.

he added… ‘it seems that you can’t do anything and I shall have to arrange this stupid affair myself too.’

Захар ушёл, а Обловом стал думать.

Zakhar went out of the room and Oblomov began thinking.

Но он был в затрудении, о чём думать; о письме ли старосты, о переезде ли на новую квартиру, приняться ли сводить счёты?

But he could not make up his mind what he was to think of first: the bailiff’s letter, or moving out of the flat, or looking through his accounts.

Он терялся в приливе житейских забот и всё лежал, ворочаясь отрывистые восклицания:

He was lost in a flood of wordly cares, and remained lying in bed, turning over from side to side. At times sudden cries were heard in the room:

«Ах, боже мой! Трогает жизнь, везнь, достаёт».

‘Oh dear, oh dear! You can’t run away from life – it gets at you everywhere!'

Неизвестно, долго ли бы ещё пробыл он в этой нерешительности, но в передней раздался звонок.

It is difficult to say how long he would have remained in this state of indecision, if there had not been a ring at the front door.

– Уж кто-то и пришёл! – сказал Обломов, кутаясь в халат.

‘There’s someone at the door already,’ said Oblomov, wrapping his dressing-gown round him,

– А я ещё не вставал – срам да и только!

‘and I haven’t got up yet.’

Кто бы это так рано!

‘Oh, it’s disgraceful! I wonder who it can be so early?’

И он, лёжа, с любопытством гдядел на двери.

And without attempting to get up, he looked curiously at the door.