Альбер Камю

«Бунтующий человек»

(Фрагменты)

«Мои враги те, кто хочет разрушать, а не творить самих себя». Сам он разрушал, но с тем, чтобы попытаться творить.
Как только человек подвергает Бога моральной оценке, он убивает Бога в самом себе. Но на чём тогда основывается мораль? Бога отрицают во имя справедливости, но можно ли понять идею справедливости вне идеи Бога? Не оказываемся ли мы тогда в абсурдной ситуации? Это абсурдность, с которой столкнулся Ницше. Чтобы верней её преодолеть, он доводит её до редела: мораль — это последняя ипостась Бога, которую необходимо разрушить, перед тем как отстроить заново. Бога тогда уже нет, и он уже не является гарантом нашего бытия; человеку надо решиться действовать, чтобы быть.
Если в его творчестве выдвигать на первый план не пророка, а клинициста, то из его произведений не извлечёшь ничего, кроме заурядной низкой жестокости, которую он всей душой ненавидел.
«Чтобы воздвигнуть новый храм, храм должен быть разрушен — таков закон». Тот, кто хочет быть творцом в добре и зле, сначала должен стать разрушителем и уничтожить прежние ценности. «Таким образом, высшее зло составляет часть высшего блага, а этим высшим благом является творец».
Вопреки мнению его христианских критиков, Ницше не вынашивал планов убийства Бога. Он нашёл его мёртвым в душе своей эпохи.

Для Ницше, как и для Толстого, Христос — не бунтовщик. Суть его учения сводится к тотальному согласию, к непротивлению злу.

Комментарий А. М. Руткевича:

…ключ ко всему христианству Толстой видит в словах Христа о непротивлении злу насилием, а всё позднейшее христианство рассматривается как отход от этой заповеди. Ницше в «Антихристе» говорит о непротивлении злу как о «глубочайшем слове Евангелия», в некотором смысле «ключе к нему». Христос проповедовал всепрощение, а не бунт; как «бунт рабов» христианство начинается, по Ницше, с общины первых христиан («вновь вышло наружу самое неевангельское из чувств — мстительность») и получает окончательный вид у Павла, «величайшего из апостолов мщения».

Человек вольного ума, Ницше знал, что свобода духа — не удобство, но величие, к которому стремятся и которого изредка достигают в изнурительной борьбе.
Созидать величие было сверхчеловеческой задачей, ради которой он готов был умереть.
Он воображал тиранов художниками. Но для посредственностей тирания куда естественнее, нежели искусство.
Он верил в мужество в сочетании с разумом; именно это он и называл силой. Прикрываясь именем Ницше, мужество обратили против разума, а само мужество, эту неотъемлемую его добродетель, превратили в её противоположность — в насилие с пустыми глазницами.
Следуя закону гордого ума, он отождествил свободу и одиночество.
Защитник классического вкуса, иронии, суровой дерзости, аристократ, говоривший, что аристократизм состоит в том, чтобы творить добро, не спрашивая себя зачем.
Истовый поклонник прямоты.
Мысль, целиком освещённая благородством.
Не было ли в его трудах чего-то такого, что могло бы быть использовано как призыв к окончательному убийству? Не могли ли убийцы найти в учении Ницше повод для своих действий? Приходится ответить — да.
Если сказать «да» всему, то можно сказать «да» и убийству.
Ницше является именно тем, кем он сам себя признавал, — самой чуткой совестью нигилизма.
Для человека без Бога существует такая свобода, какой её представлял себе Ницше, то есть свобода одиночества.
Без сомнения, Ницше ненавидел свободомыслящих людей и гуманитаристов.
Ницше замыслил систему, где преступление уже не могло бы послужить аргументом ни против чего и где единственной ценностью была бы божественность человека.
Ницше, по крайней мере в своём учении о сверхчеловеке, и Маркс в своем теории бесклассового общества оба заменяют потусторонний мир самым отдалённым будущим.
Великий мятежник.
Сад и романтики, Карамазов и Ницше вошли в царство смерти только потому, что хотели подлинной жизни. Неудивительно, что трагический призыв к законности, порядку и нравственности звучит в этой безумной вселенной словно в насмешку. Их выводы стали роковыми или свободоубийственными только после того, как они сбросили бремя бунта, ушли от присущего ему напряжения и предпочли душевный комфорт, даруемый тиранией или рабством.
Для бунтаря речь уже не идёт о самообожествлении, как это было у Штирнера, или о спасении себя одного с помощью позы. Речь идёт о том, чтобы, как Ницше, обожествить род человеческий и взять на себя как бремя его идеал сверхчеловека, с тем чтобы обеспечить спасение всех согласно чаяниям Ивана Карамазова.
Хотя Ницше и Гегель служат оправданием для хозяев Дахау и Караганды, это не является обвинительным приговором всей философии Гегеля и Ницше, но даёт повод заподозрить, что некий аспект их мыслей или же их логики мог привести к таким страшным пределам.
…будущее, о котором грезил Ницше, где «вместо судьи и угнетателя будет творец».
Платон прав в споре с Моисеем и Ницше. Диалог на человеческом уровне обходится дешевле, чем евангелия тоталитарных религий, продиктованные в виде монолога с высот одинокой горы.
…призраку Ницше, к которому двенадцать лет после его затмения являлся на поклон Запад — как к испепеляющему образу своей высочайшей совести и своего нигилизма.

Hosted by www.Geocities.ws