ЭКСКЛЮЗИВ

„Настоящие человеческие и исторические документы...“
Из переписки М. В. Юдиной и П. П. Сувчинского

Разорванность в ХХ веке культурных связей между Россией и Западом, обусловленная идеологическими и политическими разногласиями, не привела к абсолютной изоляции русских музыкантов от достижений мировой музыкальной культуры. И находились в России люди, посвятившие свою жизнь распространению и популяризации новой музыки. К таким подвижникам относятся пианистка Мария Вениаминовна Юдина (1899–1970) и музыковед Петр Петрович Сувчинский (1892–1985). Сегодня мы публикуем их переписку: вы услышите голоса русских музыкантов, повествующих о своих великих современниках. Мессиан, Шёнберг, Хиндемит, Булез, Ксенакис, Штокхаузен… Эти композиторы уходящего столетия — выдающиеся музыканты, повлиявшие на развитие мирового искусства, но несмотря на это их творчество для многих по-прежнему terra incognita. Надеемся, что наша публикация поможет вам в осмыслении музыки ХХ века.

П. П. Сувчинский был крупным музыкальным и общественным деятелем, известным не только в России, но также в Европе и США. Он окончил Санкт-Петербургскую консерваторию по классу фортепиано. В 1915 году в Петербурге совместно с А. Н. Римским-Корсаковым основал журнал „Музыкальный современник“. После революции Сувчинский эмигрировал и с 1925 года постоянно жил в Париже, где продолжал музыковедческую и издательскую деятельность. Он пропагандировал творчество Прокофьева, Стравинского, других русских композиторов; всячески способствовал тому, чтобы в парижских концертных залах зазвучала игнорируемая прежде музыка, будь то произведения композиторов новой венской школы (Шёнберга, Берга, Веберна) или крайних авангардистов. Именно Сувчинский помог молодому Пьеру Булезу, пригласил на гастроли в Париж Карлхайнца Штокгаузена, Янниса Ксенакиса... Благодаря Сувчинскому, наладившему в 1950-е годы контакты с „Радио Франс“ и звукозаписывающими фирмами, многие молодые музыканты нашли путь к массовому слушателю; нынешним заслуженным признанием они во многом обязаны нашему соотечественнику.

М. В. Юдина, великая русская пианистка и педагог, также всячески способствовала развитию искусства ХХ века. Будучи крупнейшим знатоком и пропагандистом современной музыки, она исполняла сочинения Хиндемита, Берга, Веберна, Жоливе, Бартока, Кшенека, Волконского… Особенно яркими были ее интерпретации музыки Стравинского. В репертуар Юдиной входили произведения Шостаковича, Прокофьева, Щербачева, Попова, с которыми ее долгие годы связывала тесная дружба; дружеские контакты она поддерживала и с Пьером Булезом, Луиджи Ноно, Карлхайнцем Штокхаузеном, Теодором Адорно, Арво Пяртом, Германом Шерхеном, Игорем Блажковым. Огромных усилий стоило Юдиной убедить концертные организации и фирму грамзаписи „Мелодия“ в том, что без массового распространения и исполнения сочинений новых отечественных и зарубежных композиторов музыкальная жизнь страны оборвется.

За приверженность музыке ХХ века, за многочисленные дружеские связи с западными музыкантами, а на языке документов — „за пропаганду антисоветской музыки Стравинского и Хиндемита“ М. В. Юдину в 1960 году уволили из Института им. Гнесиных, где она преподавала. Концертная деятельность ей была фактически запрещена…

В 1959 году М. В. Юдина получила адрес П. П. Сувчинского от его друга Б. Л. Пастернака. Как и Юдина, Сувчинский искал новые пути в музыке и досконально знал современное искусство. Возникшая переписка „из двух углов“— из России и Франции — стала счастливым событием, радостной встречей, о какой музыканты даже не могли мечтать в те трагические годы.

Это уникальное собрание документов дает возможность почувствовать, каким долгим и тернистым был путь музыки ХХ века к слушателю. В неожиданном ракурсе предстают всем известные, „хрестоматийные“ композиторы и исполнители ХХ столетия: Шостакович, Рихтер, Мравинский. Оценки музыкантов, особенно Сувчинского, порой субъективны, но при этом чрезвычайно интересны и как-то очень свежи на фоне привычных, сложившихся представлений.

Большинство писем (точнее, их фрагменты) публикуются впервые¹. Частично они публиковались в сборнике „Петр Сувчинский и его время“². Письма М. В. Юдиной хранятся в архиве автора данной публикации А. М. Кузнецова; они были переданы ему вдовой П. П. Сувчинского Марианной Львовной Сувчинской-Карсавиной в Париже в 1988 году. Письма П. П. Сувчинского находятся в архиве М. В. Юдиной в ОР РГБ (Ф. 527), куда были переданы пианисткой в конце 1960-х годов.

   ~
М. В. Юдина — П. П. Сувчинскому
Москва. 16 сентября 1959 года

Глубокоуважаемый Петр Петрович!

Ваш адрес дал мне Борис Леонидович Пастернак. Я имею счастье быть с ним в многолетней дружбе. В трудное время истинная дружба особенно крепнет; мысль — тривиальная, но бесспорная. Так окрепла особенно и наша дружба за последние годы. Полагаю и надеюсь, что этим все сказано — и Вы с доверием отнесетесь к моему письму. <...> …Я музыкант, пианистка и профессор так называемого Камерного ансамбля, т. е. занимаюсь со студентами последних курсов камерной музыкой³. <...> Я много занималась новой музыкой. Уж не говоря о том, что я сыграла множество сочинений Дм. Дм. Шостаковича, С. С. Прокофьева, теперь систематически играю А. М. Волконского⁴, также сыграла всех тех своих современников и соотечественников, кто был или казался когда-то новым,— я сыграла в Ленинграде и Москве, во множестве концертов: Кшенека, Хиндемита, Шёнберга, Казеллу, Онеггера, Веллеша, Стравинского, Сероцкого, Лютославского, Барбера,— вероятно, еще те или иные сочинения, о чем и забыла. Затем я „спохватилась“, что я не сыграла творений Бетховена, Шуберта, Брамса, Моцарта. Теперь я сыграла почти все сонаты Бетховена, Бахом я занимаюсь всю жизнь и сыграла весь „Wohltemperiertes Klavier“⁵ и множество сочинений Моцарта, Шуберта и Брамса — и так далее.

Я выросла как самый младший друг семей Римских-Корсаковых „в различных вариантах“, но постепенно отходила от них во вкусах, пристрастиях и деятельности…<...>

Я помню, как слезы стояли в прекрасных глазах Максимилиана Осеевича Штейнберга⁶ (а он был моим учителем по теории композиции — я занималась и ею, но решила лучше играть чужие хорошие сочинения, чем писать свои плохие!), когда он не мог понять логики, дивной и неотразимой, „5 Orchester Stucke“⁷ Арнольда Шёнберга⁸, которые нам привез наш добрый друг Фриц Штидри⁹ и нарочно сыграл их дважды. Многие знаменитости тогда спешно покинули Зал Филармонии (в Ленинграде), опасаясь ужаса повторения...

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной
15, rue Saint-Saеns, Paris. 28 октября 1958 года Дорогая, глубокоуважаемая Мария Вениаминовна!

<...> Вы называете нашу встречу — „радостью“; я скажу: это чудо! Ваши письма, написанные с таким вдохновением, с такой точностью и силой выражения — настоящие человеческие и исторические документы. Как Вас благодарить и как выразить Вам все, что я пережил, вспомнил, передумал, перечувствовал, читая их!

<...> Следующая посылка будет заключать в себе партитуры Стравинского.

Все, что вы о нем пишете — истинная правда: он, конечно — первый, великий и единственный музыкант нашей эпохи. Я никогда не был „националистом“, но не могу не гордиться тем — что он русский.

Если бы Вы знали, до какой степени он им (русским!) остался! как он удивительно говорит по-русски! Я много писал о нем; посылаю Вам одну небольшую статью, чтобы Вы видели, до какой степени мы с Вами согласны в его оценке. Но Вы правы: „дотянуть“ до него нелегко. <...>

   ~
М. В. Юдина — П. П. Сувчинскому
10 ноября 1959 года

<...> Четыре дня тому назад пришло новое издание концерта Cтравинского и книга „Domaine Musical“¹⁰. Уже не нахожу слов благодарности, дорогой Петр Петрович! Удесятерите все сказанное мною ранее, вернее, через голову всех чисел,— обратитесь к бесконечности — ибо только ею я могу сколько-нибудь обозначить свою глубочайшую Признательность Вам. <...> Сейчас одновременно написала коротенькое письмо Шерхену¹¹ на швейцарский адрес. Оливье Мессиану¹² мне надо очень много сказать. Я обдумываю письмо <ему>,— равно как и Булезу¹³. Теперь — после Ваших последних присылок я больше понимаю и Вашу деятельность и ея громадный смысл.— Об этом особо. Также о том, где (у Вас в Париже, т. е.) и в чем центр — духовный — истинно современной музыки. Как сказал Владимир Соловьев, хоть и в шуточных стихах:
„— разлука
Есть временно-пространственный обман“,
— значит, я душою среди всех Вас! Или, вернее,— „дух дышит, где хочет!“... <...>

„2 слова“ о Германе Шерхене, перед коим тоже преклоняюсь!

Я имела счастье играть с ним в 33-м году 4-ый концерт Бетховена. О новой музыке речи не было тогда, хотя с Шерхеном был некий Владимир Фогель¹⁴, тот дарил мне свои сочинения и сказал, что меня из Берлина выписывало „Общество друзей новой России“, но им „меня не дали“, а „дали“ Оборина, от коего они отказались.

Я знаю, что никакого особого впечатления на Шерхена не произвела. М[ожет] б[ыть] потому, что у меня был очень трудный период жизни, я только что перенесла ужасный тиф, были еще разные бедствия, я жила и занималась в разных местах, о, всего и не скажешь, да и незачем. Я „не хвастала“ перед Шерхеном своей активностью в современной музыке (как сейчас перед Вами!!).

Я была молода, мне казалось, все еще впереди!! Спасибо громадное за его адрес. Я напишу. Я его чрезвычайно чту. Такой возраст и такая сила и свобода духа! Да пошлет ему Бог здоровья и долголетия еще и еще!

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной
3 марта 1960 года

Не сердитесь на Шерхена и на Мессиана: это люди невозможные. Оба говорили мне, что получили ваши письма, что были ими очень тронуты и что непременно Вам напишут. В результате?..

У Шерхена в прошлом месяце родился... 5-й ребенок! Он, лет 8 тому назад, женился на молодой румынской студентке из Цюриха и заключил (!) с ней контракт... на 6 детей! Все дети рождаются в Англии, т. к. он, живя в Швейцарии — ненавидит немцев и швейцарцев. Что касается Мессиана — то он за последнее время чувствует себя лучше: кроме болезни жены, он страдает всю жизнь язвой в желудке. Говорят, что он женится на Ивонн Лорио¹⁵, но м[ожет] б[ыть], это сплетни. <...>

Я, конечно, Брамса очень люблю и почитаю, но его академизм бывает, прости Господи, скучноватым. Конечно, без него не было бы Шёнберга. Но все-таки когда вспомнишь Шумана... <...>

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной
3 июля 1960 года

Никакие „горы и во’ды“ не могут увеличить расстояние между нами, потому что этого расстояния нет. <...>

Здесь со мной (с нами) находится Геза Анда¹⁶, удивительный пианист и мой большой друг (одно из редких моих утешений). Он по происхождению венгерец, но женат на швейцарке и живет всегда в Цюрихе. Он теперь делает огромную карьеру и уверяю Вас — играет лучше... Рихтера!

Он также большой друг Булеза, хотя дальше Бартока — не идет.

Но, если бы Вы слышали, как он играет все три концерта Бартока, [а также] Шумана, Брамса!.. Я с ним ругаюсь, но прощаю его какую-то органическую музыкальную ограниченность. <...>

Этот Г. Анда играет на рояле, как когда-то играл В. Горовиц¹⁷. Его „пианизм“, звучность и все, что составляет сущность ф[орте]п[ианной] игры — необыкновенной красоты. (Как бывает необъяснимой красота меха черно-бурых лисиц!) Как бы я хотел, чтобы Вы его усышали!

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной
12 сентября 1960 года

<...> За эти дни я переслушал все диски Рихтера, которые сейчас продаются всюду, подготавливая его будущее турне по Америке и Европе. Конечно, это очень большой пианист, но, как это ни странно, многие стороны его игры мне не нравятся (темпы, акценты...); во всяком случае Володя Горовиц играл лучше его.

Какое убожество проявил Шостакович в своем интервью в „Правде“ от 8 сентября! Сказать, что Стравинский в тупике — это все равно, что сказать, что Пушкин писал стихи по-чухонски!.. <...>

На днях пойду на концерт Ленинградской филармонии под управлением Мравинского¹⁸; пойду только на один из четырех концертов, т. к. программы ужасающи: Кабалевский и Рахманинов!!?.. <…>

П. Булез приезжал ко мне летом в St.-Moritz¹⁹. Он имел огромный успех с „Импровизациями по Малларме“, и что меня очень беспокоит,— в качестве дирижера! Его уже зовут дирижировать „Парсифалем“ в Байрейте²⁰ (он пока что отказался), и он будет дирижировать в Брюсселе „Воццеком“. Конечно, его способности так велики, что все ему дается легко, но все-таки карьера дирижера — не может не помешать его сочинительской деятельности. <...> Как только выйдут из печати лекции П. Булеза, которые он читал этим летом в Дармштадте,— пришлю их Вам тотчас же. Хоть я с ним и ругаюсь, но должен признать, что он совершенно выдающийся музыкант и человек... <...>

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной
14 октября 1960 года

<...> Ленинградский оркестр — великолепнейший, но Мравинский, по-моему, не должен его возглавлять. Он мне показался музыкантом грубым и малокультурным. Играть 5-ую симфонию Чайковского, как он это делает, невозможно. Вот и все. Что удивительно: Мр[авинский] обладает несомненной оркестровой техникой, граничащей даже с виртуозностью, но эта виртуозность абсолютно компрометируется его грубостью, резкостью, отсутствием подлинно музыкальной концепции. Он буквально расколотил, растерзал, прогрохотал несчастную симфонию Чайковского!.. <...>

Какой, однако, ад должен быть в уме, в душе и... в ушах Прокофьева, чтобы сочинить 6-ую симфонию! Всё это какое-то трагическое недоразумение, недоразвитие, упрямство и... многое другое. Но какие музыканты этого ленинградского оркестра! Играют все, как черти, под управлением этого несносного старика, думая, вероятно, что ими руководит какой-то „сверх-бог“... Не везет с дирижерами в России. В чем дело?* Впрочем, то же самое во Франции... <...>

Вы правы: K. Stockhausen²¹ необычайно привлекательный человек. Он этим летом жил один, без семьи, в Paspels²² у одного священника, недалеко от St.-Moritz²³; но я об этом узнал поздно, и нам не удалось встретиться.

Мой дорогой Boulez по прежнему „гарцует“ и сводит всех с ума своими „сногсшибательными“ способностями. Он подписал манифест о военном неповиновении в связи с гнусной алжирской войной, и теперь он „запрещен“ в радио и во всех официальных французских концертах. Принципиально я одобряю его поступок, но для защиты нашей музыкальной деятельности²⁴— это большой удар; приходится все улаживать, сглаживать... очень скучная история.

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной
17 января 1961 года

<...> Посылаю вам 3 чуда — партитуры И. Ф.²⁵

2-ая часть Concerto²⁶— по-моему самая трагическая музыка, которую когда-либо сочинил Стравинский.

„Vom Himmel hoch“²⁷— это о музыке, которая поднимается и звучит точно на небесных крыльях.

„Gesualdo Monumentum“²⁸— чудо звуковой и смысловой утонченности.

Я думаю , Вы со мной согласны: Стравинский — один из редчайших музыкантов, который имеет право писать религиозную музыку. Эта музыка, таинственным образом,— обращена в Ту сторону; она не воплощает собой эмоции религиозного характера, а является подлинным религиозным фактом, когда музыкант-сочинитель стоит лицом — к Лицу.

Сколько музыкантов, сочиняющих фальшивую „религиозную“ музыку! Вспоминаю случай с Honegger'ом²⁹: Вы знаете, что у него есть симфония, которая называется „Symphonie Liturgique“³⁰. Слушая ее — я сказал, что она с таким же успехом может быть названа: „Symphonie Metallurgique“**³¹, что’ ему и донесли...

Я присутствовал на 1-ом исполнении Concerto в Grand-Ope’ra; играл сам И. Ф. под управлением Кусевицкого³². В одном месте память изменила Стр[авинскому], и он в ужасе остановился; Кус[евицкий] вполголоса назвал ему последующие ноты, и все вошло в норму. На этом же концерте И. Ф. прятался от М. О. Штейнберга, который на нем присутствовал.<...> Мне было поручено „прятать“ Стравинского. Он почему-то „остерегался“ М. О. Ш[тейнберга] еще со времен своих занятий с Н. А. Р[имским]-К[орсаковым]... <...>

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной 27 декабря 1962 года

<...> На этот раз мне удалось хорошо (то есть в хороших условиях) услышать и понять Рихтера. Он, конечно,— феномен (человек, музыкант, пианист) — ни на кого не похожий. Его „вольтаж“ необыкновенно высокий; он как бы окружен токами высокого напряжения. В этом его сила и исключительная своеобразность; этим он защищается (издалека) от всего окружающего, но я боюсь, что именно эта присущая ему „магнетическая зона“ в то же время и изолирует его от всего того, что ему должно бы быть нужным и полезным... Он играл музыку, кот[орая] мне в сущности чужда: 1-ая соната Hindemith'а³³, 5 прелюдий и фуг Шостаковича и 6-ую сонату Прокофьева.

На „бис“— целый ряд Мимолетностей Прокофьева (которые я очень люблю). Но слушая его — мне казалось, что он может и должен понять нечто другое, понять, что существует другой музыкальный мир, в котором господствуют иные психические, звуковые и акустические законы, иная восприимчивость и иное ощущение самого феномена музыки. Говорили ли Вы с ним обо всем этом?

Я встретился с Рихтером „на людях“, весьма поверхностно, поэтому ни о чем существенном с ним не говорил... <...> Да он бы, вероятно, и „выскользнул“ из такого разговора... <...>

   ~
П. П. Сувчинский — М.В. Юдиной

7 января 1963 года

<…>
Спасибо за программу 1-го исполнения 13-ой симфонии Шостаковича. Все, что вы пишете о ней (симфонии) и о нем (Шостаковиче) — мне глубоко понятно, если я воображаю и ставлю себя на Ваше место. Но, как быть, если эта музыка, ужасно талантливая и исторически оправданная в русском „месторазвитии“ (употребляя перевод термина „Entwicklungsort“³⁴, из области геополити-ки) — меня приводит в умственное и нервное отчаяние!? Мне кажется, что Шостакович, одновременно, и — герой и — жертва; на его музыке и на его судьбе — скрещиваются все основные современные проблемы музыки, искусства, эстетики. Когда-нибудь, кто-нибудь напишет о нем (по его поводу) — настоящий трактат о психологии и культуре нашей (переходной) эпохи. Спасибо еще за программу; поверьте, что цену и ценность ее я сознаю полностью и то’, что она была в Ваших руках — удесятеряет эту ценность для меня. < … >

   ~
М. В. Юдина — П. П. Сувчинскому 8 июня 1963 года

<...> Вильнюс, видимо, музыкально очень консервативен, меня все эти годы не выписывали туда, играла же я все возможно-новое во Львове, Таллинне, Тбилиси, на Дальнем Востоке даже. Впрочем, из Хабаровска на меня написали „письмо“ (по сути это называется несколько иначе!..) в Министерство о „неправильном освещении современной музыки“... Я ответила, что по-прежнему считаю Стравинского гением, стихи Пастернака — гениальными, Волконского — на границе гениальности, XIII симфонию Шостаковича — замечательной, Рахманинова — безнадежно-устаревшим композитором и т. д. < … > Я пишу об этом всем отчасти потому, чтобы дать Вам понять, что в моей глубокой тоске (кроме, конечно,— „Придите ко мне все труждающиеся и обремененные“) меня может спасти лишь пристальное, неотступное изучение какого-нибудь нового произведения — его именно „учить“— последнее время я без конца говорила, думала (глупо, конечно), переводила, хозяйничала, хлопотала о заработке, давно не играла по 8–9 часов... Сейчас (т. е. сегодня-завтра) наконец сажусь за „Herma“ Xenakis'a³⁵. Я решила приняться за 2-ой концерт Бартока; у меня его нет. Теперь мне невозможно просить ноты у кого-бы-то-ни было, кроме Волконского, но у него, конечно, тоже его нет. <...>

Я же хочу учить 2-ой, я буду просить Вас, я ведь теперь редко Вас беспокою, но уж очень мне представляется целесообразным „вылечить“ свой упадок Бартоком... <...>

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной
5 августа 1963 года

<...> Вы — большой психолог: Булэзик все больше и больше „затягивается“ в свои дирижерские успехи; должен сказать, что он стал дирижировать, как настоящий большой maestro. Но — это очень жаль: вместе с успехами, Вы сами знаете, приходят всякие соблазны — автомобили, „подлипалы“ и т. п.; видимо, он стал сочинять с большим трудом — а какой это талантливейший музыкант! Но я думаю, что он все-таки, рано или поздно, придет в себя... <...>

Получил также большое и очень трогательное письмо от нашего дорогого, чудного, единственного Игоря Федоровича. <...>

С виду — его жизнь протекает самым веселым, безразличным, я бы сказал даже — банальным образом...

Но внутренно — это человек (кроме своего гения, или, м[ожет] б[ыть], из-за него) — который живет глубокой, скрытой и трагической жизнью. Никто из окружающих его — этого не понимают. Когда-нибудь еще раз постараюсь Вам дать его типологию, очень странную, противоречивую, я бы сказал — обреченную... <…>

Вы правы: Ксенакис очень хороший и необыкновенный музыкант-архитектор. Я его очень люблю, но почему-то молодые музыканты (поколения Булэза) — его „снобируют“. Вообще меня удивляет и удручает — насколько все это поколение музыкантов, которые в сущности призваны самой историей музыки — сообща ее реформировать — так недружелюбно относятся друг к другу! Что’ это значит? 2-ой концерт Бартока будет Вам выслан из Цюриха. Это концерт — удивительный! Геза Анда (оркестр под управлением покойного Фричая) играл его прекрасно; есть пластинка, но, конечно, не Вам у него искать примера, хоть они оба — венгерцы...

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной
17 декабря 1963 года

<...> Здесь большое событие: премьера „Воццека“³⁶ в Опера’, под управлением Булеза. Меня просили написать пояснительный текст для программ, который Вам и посылаю, и очень хотел бы знать Ваше мнение о нем. То, что „Опера’“ обратилась ко мне — также симптоматично, т. к. этот казенный театр боится всего нового и известен „рутинерством“; правда, Ж. Орик37, теперешний директор, старается, как может, изменить эту „казенщину“, но это не легко. <...>

Булез дирижирует „Воццек'а“— замечательно, но декорации и постановка меня совсем не порадовали. <...>

   ~
М. В. Юдина — П. П. Сувчинскому.
Не датировано. Написано, видимо, в конце декабря 1963 года

<...> Второй месяц я лежу в клинике, называемой „экстренная хирургия“; в ночь на 25. XI меня оперировали... <...> Я — по своей привычке („лежал один я на песке долины“...) собиралась „перемогаться“, ибо на 25. XI была наконец назначена запись „Цирковой польки“ Игоря Федоровича (с Мариной Дроздовой, с коей записана и соната для 2-х ф[орте]п[иано] его же), на 2 и 4. XII — I концерт И. Ф. [Стравинского] в Минске с Блажковым, далее „Париж“ для 4-х ф-но Дариуса Мийо... (пока, однако, не нашлось еще 4-х роялей сразу!!), далее Лютославский и Хиндемит... Все сорвалось...

Я уже давно была без сил поздней осенью, как бы в предчувствии некоей катастрофы... Я даже не могу сейчас активно молиться, хотя никто не мешает. Мы лежим в палате на четырех, иногда попадаются интеллигентные женщины и очень симпатичные — простые. Почти все ночи бессонны, привозят тяжело больных по неотложной помощи, как давеча привезли и меня... Днем — когда есть силы — сижу в галерее, где чрезвычайное многолюдство и вечное движение; читаю, пишу то или иное, перевожу... для хирургов те или иные статьи с французского и немецкого...

   ~
П. П. Сувчинский — М. В. Юдиной
16 января 1964 года

Небывалый случай: прошли Праздники, Новый год, а от Вас... ни строчки, ни слова?!... Я сначала ждал с уверенностью, с терпением, начал сердиться, беспокоиться. Как раз перед Рождеством был здесь Г. М. Баланчин; ставил 4 балета в „Опера’“, между прочим замечательный балет на музыку Хиндемита „Четыре темперамента“. Смерть бедного Хиндемита прошла здесь незамеченной: его не любят и не знают во Франции.

Баланчин много говорил о Вас, и мне было радостно, что он Вас понимает и ценит.

   ~
М. В. Юдина — П. П. Сувчинскому
5–6 ноября 1965 года

<...> От меня все дальше отодвигается все внешнее и блестящее, я вижу в нем некую тщетность... А, м[ожет] б[ыть], я — будучи внешней силой оторвана от „успеха“, „преуспевания“ и тому подобного — имею несколько больше времени и сил для более существенных размышлений, а также систематического посещения богослужений... Какие сокровища! <...> Я же работаю день и ночь, но все это и не так спорится иногда:

„средь круговращенья земного
Рождений, скорбей и кончин!“

Я не жалуюсь; я не ищу „легкой жизни“; „частных уроков“, кои бы дали мне некое „благосостояние“, я никогда не давала, кроме 2-х лет „начала жизни“ в Ленинграде; я не могу этого и не умею; в учебных заведениях на моих занятиях всегда сидело много народу, кроме студентов, слушали занятия. Так быстро работать, как бывало, мне, увы, уже не дано. <...> Я перевела очаровательную книгу Сигети „Zwischen den Seiten“³⁸ и отдаю перевод в Рукописный отдел Ленинской публичной библиотеки...<...>

А как поживает дорогой Xenakis? Вот он, мне кажется, человек „не от мира сего“. Скажите ему это от меня. „Herm’y“ я выучу теперь... Очень прошу его прислать мне свое фото. Когда думаешь о человеке, требуется и лицо. <...>

Я часто снова и снова гляжу на Вас и Мар[ианну] Льв[овну].

А лица Rilke и Kafka³⁹ мне очень чужды... некоторая „Entartung“⁴⁰. Недаром и люблю Игоря Федоровича, его облик, его (прославленный, к сожалению) аполлинизм... <...>

И снова я о Dallapiccola⁴¹— если бы все не изменилось тогда, я хотела бы тогда после балетов И. Ф. [Стравинского] убедить Малый оперный в Ленинграде ставить его „Ночной полет“⁴² (по Сент-Экзюпери). Экзюпери у нас знают и обожают, да и взаправду он — прекрасная персона. (Как и Камю!) — Все это рухнуло тогда. Но сейчас кое-что возможно, и мне хочется не предать Dallapiccola забвению... Ведь это не А. К. Глазунов, надо полагать. <...> Хотелось бы включить и Penderezk’ого⁴³, но пока все сие „в мире неясного и нерешенного“... Теперь еще несколько слов о Messiaen’e. „Каталог птиц“ мне кровно необходим! Записывать надлежит, пока „железо — горячо“... вот-вот — простынет!! Я бы его, Мессиана, очень любила, но эта сладость, даже не позднеготическая (то бы неплохо), а почти как... из „Манон Леско“... ведь о многом духовном надлежит говорить только скупо и строго... А тут слаще Бальмонта иногда... Но, конечно, он нам всем дорог и необходим, и спасибо ему.

Теперь еще — о Jolivet⁴⁴! У меня должна выйти пластинка: соната ор. 1 Берга, 4 пьесы для Cl. и Piano Берга (кларнет — новый, молодой, превосходный — Лев Николаевич Михайлов), „Вещь в себе“ А (№ I) Прокофьева (едва ли не лучшее С. С. произведение для ф-но), Jolivet „Oiseau“ из „Mana“⁴⁵ и одна из сонат Hindemith’a — с валторной, кларнетом и контрабасом; лучше всего последняя. И контрабас — превосходный. Иногда появляется как солист у Баршая — некто Родион Азархин.— III часть этой сонаты (Вариации) совершенно удивительна. Сущий Бах — вариации на хорал — по языку — политональны в высшем смысле значения сего. Это — настоящая Passionsmusi⁴⁶. В кларнетовой тоже III часть пассионоподобна, а II-ая — грозный малерообразный Trauermarsch⁴⁷. Валторновая наименее значительна, но уж очень хорош партнер мой там, Виталий Мих[айлович] Буяновский, солист у Мравинского — и человек великолепный. Так вот о Jolivet: еще прошлым летом записала и „Princesse Bali“⁴⁸, „Корову“ и „Козу“. Остались „Арлекин“ и „Пегас“; по ряду причин запись тогда прервалась, и я думала, что и эти 3 пьесы не слушали. Теперь оказалось, что их слушали, а, м[ожет] б[ыть] и „вещали“. Скажите, пожалуйста, это m-r Andrе’ Jolivet. Эти пьесы — все превосходны, особенно „La vache“⁴⁹ и „L'oiseau“⁵⁰. Немного вроде африканского Picasso... <...>

К 1966 году переписка М. В. Юдиной и П. П. Сувчинского постепенно сошла на нет: Мария Вениаминовна все чаще стала болеть, Сувчинский был обескуражен неудачей своего проекта вызвать Юдину в Париж (поездка была сорвана руководством Союза Композиторов), к тому же не стало Игоря Стравинского…

** Вроде музыки Мосолова!! (Прим. П. П. Сувчинского.)

¹ Тексты писем печатаются с сохранением орфографических и пунктуационных особенностей оригинала.

² М., „Композитор“, 1998.

³ В 1951-1960 гг. М. В. Юдина была профессором Института им. Гнессиных, где руководила камерным ансамблем.

⁴ Волконский Андрей Михайлович (р. 1933) — композитор, выступал как клавесинист и органист. Организатор и художественный руководитель ансамбля старинной музыки „Мадригал“. С 1973 г. живет за рубежом.

⁵ „Das wohltemperiertes Klavier“— „Хорошо темперированный клавир“.

⁶ Штейнберг Максимилиан Осеевич (1883–1946) — знакомый М. В. Юдиной, композитор, педагог, профессор Ленинградской государственной консерватории; ученик Н. А. Римского-Корсакова, был женат на его дочери. Автор многих, ныне забытых, произведений разных жанров.

⁷ „Пяти оркестровых пьес“.

⁸ Арнольд Шёнберг (1874–1951) — австрийский композитор, педагог, музыкальный теоретик, дирижер, художник; глава новой венской школы; основатель направления додекафонии.

⁹ Фриц Штидри (1883–1968) — австрийский дирижер, последователь Г. Малера, выступал с лучшими симфоническими оркестрами, в крупнейших оперных театрах Европы и Америки; с 1946 г. был ведущим дирижером „Метрополитен-опера“. В 1920–30-е годы гастролировал в СССР, а с 1933 по 1937 г. являлся музыкальным руководителем оркестра Ленинградской государственной филармонии. С Ф. Штидри М. В. Юдина играла Концерт № 23 Моцарта. В данном случае речь идет об исполнении „Пяти оркестровых пьес“ Шёнберга (оп. 16) под управлением Ф. Штидри в Большом зале Ленинградской государственной филармонии 30 октября 1926 г.

¹⁰ „Владение музыки“— сборник статей, посвященный концертам современной музыки, которые были организованы в Париже в конце 1940-х г. П. П. Сувчинским, Г. Шерхеном, П. Булезом, театральным режиссером Ж.-Л. Барро и рядом меценатов. Концерты имели большой резонанс и проводились до 1960-х г.г.

¹¹ Герман Шерхен (1891–1966) — немецкий дирижер, педагог, музыкальный и общественный деятель, активный пропагандист современной музыки.

¹² Оливье Мессиан (1908–1992) — композитор, органист, профессор Парижской консерватории, представитель „католического направления“ во французской музыке. С Мессианом М. В. Юдина пыталась установить контакт, но переписка между ними не состоялась. В репертуаре Юдиной было несколько пьес из цикла Мессиана „Двадцать взглядов на младенца Иисуса“.

¹³ Пьер Булез (р. 1925) — французский композитор и дирижер, друг П. П. Сувчинского. С глубоким уважением относился к М. В. Юдиной, встречался с ней в 1967 г. в Москве во время гастролей Лондонского филармонического оркестра, которым дирижировал.

¹⁴ Фогель Владимир Рудольфович (1896–1984) — швейцарский композитор, до 1918 г. жил в России.

¹⁵ Ивонн Лорио (р. 1924) — французская пианистка, ученица О. Мессиана; вышла за него замуж после смерти первой супруги композитора. Долгое время была единственной исполнительницей его фортепианных сочинений.

¹⁶ Геза Анда (1921–1976) — венгерский пианист, ученик Э. Донаньи, дебютировал с В. Менгельбергом, прославился прежде всего как исполнитель музыки Бартока.

¹⁷ Горовиц Владимир Самойлович (1904–1989) — американский пианист, один из крупнейших исполнителей-виртуозов ХХ в.

¹⁸ Мравинский Евгений Александрович (1903–1988) — советский дирижер, с 1938 г. возглавлял оркестр Ленинградской государственной филармонии.

¹⁹ Сент-Мориц, город-курорт в Швейцарии, где отдыхали европейские интеллектуалы. Летом туда выезжал и П. П. Сувчинский с женой М. Л. Сувчинской-Карсавиной.

²⁰ Имеется в виду оперный театр в г. Байрейт (Германия), созданный по замыслу Вагнера и предназначавшийся для исполнения его произведений. С 1882 г. функционирует только во время ежегодных Байрейтских фестивалей, посвященных творчеству Вагнера.

²¹ Карлхайнц Штокхаузен (р. 1928) — немецкий композитор. Восхищался Юдиной; она считала его своим заочным другом.

^22-23 Паспель, Сен-Мориц — города в Швейцарии.

²⁴ Имеются в виду концерты „Domaine Musical“.

²⁵ Речь идет о И. Ф. Стравинском.

²⁶ Largo из Концерта для фортепиано и духовых (1924).

²⁷ „Хоральные вариации И.-С. Баха на тему рождественской песни“ (1955–1956).

²⁸ „Монумент Джезуальдо ди Веноза к 400-летию“ (1960).

²⁹ Артюр Онегге’р (1892–1955) — французский композитор, новатор; крупнейший мастер французской музыки ХХ в.

³⁰ „Литургическая симфония“.

³¹ „Металлургическая симфония“. Мосолов Александр Васильевич (1900–1973) — советский композитор. В 1920-е годы его творчество было связано с урбанистическими и конструктивистскими течениями. В письме, очевидно, имеется в виду его симфонический эпизод „Завод. Музыка машин“ из неосуществленного балета „Сталь“ (1928).

³² 22 мая 1924 года; парижские „Концерты С. Кусевицкого“.

³³ Пауль Хиндемит (1895–1963) — один из ведущих европейских композиторов XX в., представитель немецкого неоклассицизма.

³⁴ Место развития (нем.).

³⁵ Яннис Ксенакис (р. 1922) — греческий композитор, архитектор, один из видных представителей западноевропейского авангарда. Основоположник так называемого стохастического метода композиции, который построен на математической теории вероятности. Автор балетов, оркестровых произведений, вокально-симфонической, электронной и лазерной музыки.

³⁶ Благодаря усилиям „Domaine Musical“ театр „Гранд-Опера“ включил в репертуар оперу А. Берга „Воццек“. Состоявшаяся осенью 1963 г. премьера стала потрясением для парижан.

³⁷ Жорж Орик (1899–1938) — французский композитор, музыкальный деятель.

³⁸ „Между струн“ (нем.). Иожеф Сигети (1892–1973) — великий венгерский скрипач.

³⁹ Рильке и Кафки.

⁴⁰ Вырождение (нем.).

⁴¹ Луиджи Даллапиккола (1904–1975) — итальянский композитор, пианист, педагог, музыкальный критик, музыкально-общественный деятель.

⁴² Одноактная опера Даллапикколы (1939).

⁴³ Кшиштоф Пендерецкий (р. 1933) — польский композитор, дирижер, педагог. Один из крупнейших композиторов ХХ в., охвативший практически все жанры и формы, авангардные и традиционные направления.

⁴⁴ Андре Жоливе (1905–1975) — французский композитор, дирижер.

⁴⁵ „Птица“ из „Маны“.

⁴⁶ Музыка Страстей (нем.); имеются в виду Пассионы И.-С. Баха.

⁴⁷ Траурный марш (нем.).

⁴⁸ „Принцесса Бали“.

⁴⁹ „Корова“ (франц.)

⁵⁰ „Птица“ (франц.)

ПОИСК

поиск по разделу MUSIC