Николай Сергеевич Трубецкой (1890-1938) был одним из наиболее универсальных мыслителей русского зарубежья, крупнейшим лингвистом, филологом, историком, философом, политологом.
Он родился в Москве в семье ректора Московского университета, известного профессора философии Сергея Николаевича Трубецкого (1862-1905). Его семья, носившая древнюю княжескую фамилию, принадлежала к роду Гедиминовичей, среди которых были такие выдающиеся деятели России, как боярин и дипломат Алексей Никитич (ум. в 1680), фельдмаршал Никита Юрьевич (1699-1767), писатель Николай Никитич (1744-1821), декабрист Сергей Петрович (1790-1860), скульптор Павел (Паоло) Петрович (1790-1860). Родным дядей его был известнейший религиозный философ, белогвардеец Евгений Трубецкой (1863-1920).
Атмосфера семьи, которая была одним из интеллектуально-духовных центров Москвы, способствовала пробуждению ранних научных интересов ее юных членов. В 1908 году Трубецкой поступил на историко-филологический факультет Московского университета, посещал занятия по циклу философско-психологического отделения и затем по отделению западноевропейских литератур. В 1912 году закончил первый выпуск отделения сравнительного языковедения и был оставлен на университетской кафедре, после чего командировался в Лейпциг, где изучал основы младограмматической школы в языкознании.
Вернувшись в Москву, Трубецкой стал активным участником Московского лингвистического кружка, где наряду с языкознанием серьезно изучал и разрабатывал мифологию, народоведение, этнографию, историю культуры. После 1917 года он уехал в Кисловодск, а затем некоторое время преподавал неподалеку от наших краев - в Ростовском университете.
В 1920 году Н. Трубецкой навсегда покинул Россию и переехал в Болгарию, где преподавал в Софийском университете. В том же, 1920, году он опубликовал свой известный труд “Европа и человечество”, который лег в основу нового научного течения - евразийства.
С тех пор работа Трубецкого шла по двум направлениям. С одной стороны, он был крупным ученым-языковедом, одним из лидеров Пражского лингвистического кружка, который стал центром мировой фонологии. Трубецкой написал книгу “Основы фонологии”, которая давно считается хрестоматийной в этой отрасли языкознания. В 1960 г. ее даже издали в СССР, несмотря на то, что князь Трубецкой вроде как был эмигрантом. А с другой стороны, Трубецкой активно участвовал в евразийском движении.
Это “культурно-историософическое” движение было создано в среде русской интеллигенции, эмигрировавшей в Европу после 1917 года. Его видными представителями помимо Трубецкого были, в частности, географ Петр Савицкий, историк Георгий Вернадский (сын выдающегося биохимика), философ Лев Карсавин, искусствовед Павел Сувчинский, а также многие другие видные эмигранты-интеллектуалы. Они издавали несколько журналов. В Праге и Париже на “Евразийские семинары” собиралось по несколько сот человек. Крупные евразийские центры действовали в Софии, Праге, Берлине, Белграде, Брюсселе, Харбине и Париже. В Англии распространению евразийства способствовал Дмитрий Святополк-Мирский, в США - переехавший туда Вернадский.
В то время многие мыслители, писатели и поэты увидели в Русской революции проявление восточной дикости, “азиатчины”. Евразийцы поставили перед собой задачу разобраться, насколько Россия европейская страна, насколько произошедшее было предопределено всей предшествующей историей России. И они пришли к выводу, что в Евразии сформировался особый “туранский психологический тип”, “русские – не европейцы и не азиаты, а евразийцы”. Именно поэтому, утверждали евразийцы, русским стоит развивать контакты, экономические и политические, скорее, с Востоком, а не с Западом.
Евразийство было весьма популярным в среде русской эмиграции, но в СССР о нем предпочитали знать понаслышке. Да, Трубецкого признавали в Союзе, но исключительно как выдающегося языковеда. Как политолог и философ он вернулся к нам лишь в начале 90-х годов. Книга Трубецкого “Европа и человечество” была задумана как часть трилогии “Оправдание национализма”. Кроме нее Трубецким были написаны в этой сфере статьи “К проблеме русского самопознания”, “Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока”, “Вавилонская башня и смешение языков”, “Мы и другие”, “О государственном строе и форме правления” и многие другие.
Трубецкой предпочитал больше заниматься не политикой, а спокойной, академической работой. Хотя ему приходилось писать статьи в жанре политической публицистики, он тем не менее избегал прямого участия в организационно-пропагандистской деятельности и очень сожалел, когда евразийство сделало уклон в политику. В конце концов он занял однозначно-непримиримую позицию по отношению к левому крылу движения и даже вышел из евразийской организации. Лишь через несколько лет он согласился печататься в уже обновленных изданиях.
Последние годы своей жизни Трубецкой жил в Вене, где был профессором славистики в Венском университете. После аншлюса Австрии гитлеровской Германией он имел проблемы с гестапо. Значительная часть его рукописей была изъята и впоследствии уничтожена. Как утверждал один из его последователей и преемников Лев Гумилев со ссылкой на Савицкого, Н. Трубецкого не арестовали тогда только потому, что он был князем, аристократом, но в его квартире производились неоднократные, причем весьма грубые, обыски. Итогом стал инфаркт миокарда и ранняя смерть.
25 июля 1938 года в возрасте 48 лет Николай Трубецкой скончался.
Так уж вышло, что русские интеллектуалы весьма слабо знают “украинскую проблему”, имеют весьма поверхностные сведения об украинском языке и почти ничего не знают об украинской истории. И потому критика и развенчивание самостийничества как политического течения выпадала зачастую на долю не самых глубоких исследователей вроде князя Волконского. Понятно, что участие в этой борьбе на “русской стороне” таких выдающихся ученых, как Петр Струве или Николай Трубецкой - событие весьма примечательное.
Статья Трубецкого “К украинской проблеме” была опубликована в пятой книге “Евразийского современника” в Париже в 1927 году. Она вызвала массу откликов (большей частью истеричных) из лагеря украинских националистов. Впрочем, более взвешенная и спокойная рецензия на нее, написанная известным украинским историком Дмытром Дорошенко, приятно выделялась на злобном фоне. Потому, видно, Трубецкий решил ответить Дорошенко в другой статье, чем показал, что статья “К украинской проблеме” не была для него просто преходящим сиюминутным откровением. Она явилась результатом многолетних раздумий и наблюдений над взаимоотношениями русской и украинской культур.
Непосредственным поводом к ее написанию, по-видимому, стала разворачивавшаяся в УССР кампания украинизации. В 1925-ом всем советским чиновникам на Украине было велено перейти на украинский язык в правительственной переписке, а в 1927-ом Лазарь Каганович объявил о переходе на украинский язык партийного делопроизводства.
Трубецкой новаторски исходит из того, что великорусская культура приблизительно с 18-го века является по сути… культурой украинской (он сам предпочитает говорить не об “украинской”, а о “западнорусской” культуре). Собственно, до Петра, по мнению Трубецкого, существовало две “редакции” единой русской культуры - московская и западнорусская. Еще при патриархе Никоне московская редакция богослужебных книг была заменена украинской. А Петр завершил этот процесс, не столько европеизировав Россию, как это принято думать, сколько украинизировав ее.
Как выдающийся лингвист Трубецкой убедительно доказывает этот свой тезис в статье на основе анализа языка тогдашней русской литературы. Попросту говоря, он утверждает, что после Петра “произошла украинизация великорусской духовной культуры. Различие между западнорусской и московской редакциями русской культуры было упразднено путем искоренения московской редакции, и русская культура стала едина”.
“Западнорусская редакция русской культуры, - пишет Трубецкой, - сложилась в эпоху, когда Украина была провинцией Польши, Польша же была в культурном отношении провинцией (при том, глухой провинцией) романо-германской Европы; но со времени Петра эта западнорусская редакция русской культуры, став единой общерусской, тем самым сделалась для России столичной, Россия же сама к тому времени стала претендовать на то, чтобы быть одной из важнейших частей “Европы”. Таким образом, украинская культура как бы переехала из захудалого уездного городка в столицу”.
Некогда украинская (западнорусская) культура стала единой, общерусской, такой же украинской, как и русской. “Нельзя отрицать и того совершенно очевидного факта, - продолжает Трубецкой, - что не только в создании, но и в развитии этой общерусской культуры наряду с великоруссами принимали активное участие и украинцы, при том, именно, как таковые, не отбрасывая своей принадлежности к украинскому племени, а, наоборот, утверждая эту свою принадлежность: нельзя выкинуть из русской литературы Гоголя, из русской историографии - Костомарова, из русской филологии - Потебни и т. д. Словом, что русская культура послепетровского периода является общерусской, и что для украинцев она не чужая, а своя - этого отрицать невозможно”.
И вот теперь, изложив свои отправные тезисы, Трубецкой предлагает подумать, “что должно произойти, если всю эту общерусскую культуру на территории Украины заменить новосозданной специально украинской культурой, не имеющей ничего общего с прежней общерусской”.
Дальше мы приводим только слова Трубецкого, небольшой фрагмент из его статьи, в которой великий ученый, языковед и философ, пытается предсказать, во что превратится украинская самостийническая культура, отрубленная от общерусского дерева. Мы не спорим с ним, не доказываем его правоту (или неправоту). Но наш читатель пусть сам определит, прав ли был Трубецкой в 1927 (!) году, когда писал эти пророческие строки.
“Успешно конкурировать с общерусской культурой в удовлетворении высших духовных запросов новая украинская культура не будет в состоянии. Прежде всего, она не будет обладать той богатой культурной традицией, которой обладает общерусская культура…
Далее, для создания высших культурных ценностей громадное значение имеет качественный отбор творцов. Поэтому, для успешного развития этой стороны культуры необходимо, чтобы объем того этнического целого, в котором данная культура развивается, был как можно больше: чем многочисленнее носители данной культуры, тем больше (при прочих равных условиях) будет и абсолютное число рождающихся среди этих носителей культуры талантливых людей… тем сильнее конкуренция; конкуренция же повышает самое качество культурного строительства.
Оптировать (голосовать, выбирать - прим. ред.) за украинскую культуру может следовательно только либо человек определенным образом предубежденный или человек, свобода выбора коего стеснена. При этом, все сказанное относится как к творцам высших культурных ценностей, так и к “потребителям” т. е. ценителям этих ценностей… Обе стороны заинтересованы в расширении, а не в сужении поля данной культуры.
Ограничение этого поля может быть желательно только, с одной стороны, для бездарных или посредственных творцов, желающих охранить себя против конкуренции (настоящий талант конкуренции не боится!), а с другой стороны - для узких и фанатичных краевых шовинистов… Такие люди… сделаются главными адептами и руководителями этой новой культуры и наложат на нее свою печать, - печать мелкого провинциального тщеславия, торжествующей посредственности, трафаретности, мракобесия и, сверх того, дух постоянной подозрительности, вечного страха перед конкуренцией.
Эти же люди, конечно, постараются всячески стеснить или вовсе упразднить самую возможность свободного выбора между общерусской и самостоятельно-украинской культурой: постараются запретить украинцам знание русского литературного языка, чтение русских книг, знакомство с русской культурой.
Но и этого окажется недостаточно: придется еще внушить всему населению Украины острую и пламенную ненависть ко всему русскому и постоянно поддерживать эту ненависть всеми средствами школы, печати, литературы, искусства, хотя бы ценой лжи, клеветы, отказа от собственного исторического прошлого и попрания собственных национальных святынь.
Ибо, если украинцы не будут ненавидеть все русское, то всегда останется возможность оптирования в пользу общерусской культуры. Однако, нетрудно понять, что украинская культура, создаваемая в только что описанной обстановке, будет из рук вон плоха. Она окажется не самоцелью, а лишь орудием политики и, притом, плохой, злобно-шовинистической и задорно-крикливой политики. И главными двигателями этой культуры будут не настоящие творцы культурных ценностей, а маниакальные фанатики, политиканы, загипнотизированные навязчивыми идеями.
Поэтому, в этой культуре все, - наука, литература, искусство, философия и т. д., - не будет самоценно, а будет тенденциозно. Это откроет широкую дорогу бездарностям, пожинающим дешевые лавры благодаря подчинению тенденциозному трафарету, - но зажмет рот настоящим талантам, не могущим ограничивать себя узкими шорами этих трафаретов.
Но, главное, можно очень сомневаться в том, что эта культура будет действительно национальна. Полно воплощать в культурных ценностях дух национальной личности могут только настоящие таланты, работающие вовсе не для каких-то побочных политических целей, а лишь в силу иррационального внутреннего влечения. Таким талантам в описанной выше злобно-шовинистической обстановке не окажется места.
Политиканам же нужно будет главным образом одно - как можно скорей создать свою украинскую культуру, все равно какую, только, чтобы не была похожа на русскую. Это неминуемо поведет к лихорадочной подражательной работе: чем создавать заново, не проще ли взять готовым из заграницы (только бы не из России!), наскоро придумав для импортированных таким образом культурных ценностей украинские названия!
И, в результате, созданная при таких условиях “украинская культура” не будет органическим выражением индивидуальной природы украинской национальной личности и мало чем будет отличаться от тех “культур”, которые наспех создаются разными “молодыми народами”, статистами Лиги Наций.
В этой культуре демагогическое подчеркиванье некоторых отдельных, случайно выбранных и, в общем, малосущественных элементов простонародного быта будет сочетаться с практическим отрицанием самых глубинных основ этого быта, а механически перенятые и неуклюже применяемые “последние слова” европейской цивилизации будут жить бок о бок с признаками самой вопиющей провинциальной ветоши и культурной отсталости; и все это - при внутренней духовной пустоте, прикрываемой кичливым самовосхвалением, крикливой рекламой, громкими фразами о национальной культуре, самобытности и проч... Словом, - это будет жалкий суррогат, не культура, а карикатура...
Таковы те неприглядные перспективы, которые ожидают украинскую культуру в том случае, если она пожелает заменить общерусскую, вытеснить общерусскую, вообще если она вступит на путь конкуренции с общерусской культурой. Положение, при котором каждому культурному украинцу придется решать, желает ли он быть русским или украинцем, это положение неизбежно повлечет за собой крайне невыгодный с точки зрения развития украинской культуры отбор культурных работников. Ставя вопрос об украинской и общерусской культурах в форме дилеммы (“или-или”), украинцы обрекают свою будущую культуру на то незаманчивое состояние, которое мы обрисовали выше. Из этого следует, что такая постановка вопроса для украинцев по существу невыгодна. Во избежание выше обрисованного плачевного будущего украинская культура должна быть построена так, чтобы не конкурировать с общерусской, а дополнять собой общерусскую, другими словами, украинская культура должна стать индивидуацией культуры общерусской”.
Подготовил Дмитрий КОРНИЛОВ