Бета-ридер: Sephiroth
Warning : упоминание об изнасиловании, ангст, изображение нацистов как людей, не лишенных интеллекта и человеческих чувств. :)
Рассказ является сиквелом к моей вещи «Бог моей весны».
Когда в хлеву обезьяньем
наскучит нам в ус не дуть,
я стану лунным сияньем.
Ты тоже стань чем-нибудь.
Взрослому человеку трудно держаться в рамках глупых запретов, но раз уж ничего другого нам не остается... Можно утешаться во всяком случае тем, что это первые дни, первые месяцы- может, потом, когда-нибудь мы или привыкнем, или все изменится к лучшему.
А пока эти прогулки тягостны.
Я и не знал, что вынужденное одиночество так мучительно, так пусто... а во дворике, когда видишь другие лица, такие же угрюмые, как мое, отчаянно хочется сказать ну хоть что-нибудь. Хоть «добрый день». Но лица охранников - сейчас это русские - просто каменные, а выражение их глаз не предвещает ничего хорошего тому, кто нарушит хоть самое крошечное, незначительное и дурацкое установление начальства. Эти парни разглядывают нас, как злобных волков в зоопарке, внимательно приглядываясь к каждому движению, словно ожидают, что мы вот-вот кинемся грызть им глотки.
Но мы все топаем и топаем по кругу, как слепые лошади в шахте. Гесс охает и кряхтит, должно быть, изображая, что еле волочит ноги и вот-вот скончается в мучениях - даже старики не позволяют себе такого.Функ плетется с опущенной головой. Ширах, Дениц, Редер и Нейрат демонстрируют охранникам свою выправку.
Топ-топ-топ вокруг липы. Прогулочка. Хочется выкинуть что-нибудь, убыстрить темп хотя бы, только б не это с ума сводящее кружение. Впрочем, с чего я решил, что тут кто-то будет заботиться о нашем психическом здоровье...
Ширах идет напряженной походкой, словно внутри у него натянута струна, которая вот-вот лопнет. Почему он мне так не нравится? Право, не знаю. Может, потому, что у него такие шальные глаза.
- Шли они, шли, - вдруг произносит кто-то, и я не сразу понимаю, что это Ширах, - и пришли к концу радуги...
- Номер первый, молчать! - произносит по-немецки русский надзиратель.
- А конца у радуги вовсе и не было...
Старик Нейрат вскидывает голову, Гесс фыркает за моей спиной, Дениц, как мне кажется, улыбается уголками своих волчьих губ. Все лучше, чем молча.
- СТОЯТЬ ВСЕМ!
Замираем. Нейрат, Редер, Дениц, Ширах - синхронно щелкнув каблуками.
- Первый, - русский не подходит к Шираху, цедит слова, не двигаясь с места, - разговаривать - с другими - заключенными - запрещено.
- А я не с ними, я с собой разговариваю, - мягко отвечает Ширах, - или тоже запрещено? Уточните это.
Они застыли друг против друга в весьма живописной мизансцене - статный, сероглазый, широкоскулый русский офицер в форме и долговязый, белокурый, изможденный наци в тюремной робе. Наци. Почему я думаю о нем - наци? Сам-то кто?
- Молчать, номер первый, - рубит офицер.
- Не буду молчать. Меня посадили не для того, чтоб я вышел отсюда глухонемым идиотом. А если это случится, - ухмыляется Ширах, - ответственность будет ваша.
Двое охранников смотрят на Шираха так, словно готовы прямо сейчас поставить его к стенке.
- Ответственность будет моя, - кивает русский офицер, - а ваш сегодня будет карцер, номер первый.
- Испугали. Он более убог, чем моя камера, или что?..
- МОЛЧАТЬ! Я вынужден доложить о вашем поведении начальнику тюрьмы.
- Докладывай, Ваня, - ласково говорит Ширах и без приказа снова начинает мерить шагами периметр круга. Молча.
Ходим. Ходим. Ходим. Я слышу разговор охранника c офицером, не понимаю, но как-то так (глядишь, и выучу тут русский за двадцать-то лет):
- Vanya! Ubil by, yaytsa vyrval suke!
- Tiho , Slavik.
Смотрю на Шираха - смеется беззвучно. Понимает, что ли? Да и у Редера какая-то бесинка в глазах...
Карцер свой Ширах получил - но лишь до смены охраны, как выяснилось. Умываться утром пошел уже из своей камеры.
Этот комендант - американец.
Американцы смотрят не зло, а с интересом, словно дети. Все равно чувствуешь себя зверем в клетке. Моем коридор, каждый - участок у своей камеры. На Гессе - окончательная протирка полов. Американцы не шпыняют, когда мы словно бы нечаянно сталкиваемся лбами и перебрасываемся парой слов шепотом.
Мною услышано:
- Держитесь, молодой человек, плохо выглядите, - фон Нейрат.
- Русские свиньи, - Функ. И при чем тут русские сегодня?..
- Ох... ой... ну что это такое... - Гесс. Чего ноет, не он же раком ползает.
- Шпеер, вы Бетховена любите? - Ширах. Хороший вопрос, ничего не скажешь.
Мною сказано:
- Есть, - Нейрату. Пустяк, а ему приятно.
- К врачу, - Гессу.
- А у вас есть пластинки? - Шираху.
Вот и все. С Деницем и Редером не переговаривался.
После обеда клеим конвертики. Теперь я знаю, какая работа - самая нудная на свете. Одному из нас выпадает роль развлекателя остальных - то бишь, он читает вслух какую-нибудь, как правило идиотскую, книжку. Сегодня очередь Нейрата, но он поднимается и по-военному четко, как и следует, обращается к надзирателю:
- Господин надзиратель, просьба, относящаяся к работе.
- Слушаю, номер третий , - отзывается американец, акцент у него дикий.
- У меня слишком слабые очки. И если ножницы и бумагу я еще вижу, то печатный текст разбираю плохо. Нельзя ли в данный момент передать мою обязанность читать другому?
- А... да, конечно, - отзывается американец, - пожалуйста.
Он видит, что Нейрат старик, и для упрощения дела на глаз выбирает кого помоложе. Я не хотел бы сейчас читать, и потому ткнулся носом в конверты. А может, не только не хотел читать сам, но и хотел бы, чтоб это был Ширах. Пусть почитает. Голос у него хороший. Ему только и читать, коли своего ума нет.
Естественно, американец ткнул в него. Но Ширах поднимается - так же четко, как Нейрат - и произносит:
- Господин надзиратель, прошу прощения, но я так же плохо разбираю печатный текст, как номер третий.
Я с любопытством посмотрел на него. Что за бессмысленная выходка? Повыпендриваться захотелось? Повалять дурака? Настроить против себя ВСЕХ надзирателей?
- Что такое, номер первый?..
- Я объяснил. Я плохо вижу.
- Вам нужны очки, номер первый?
- И давно, - мрачно произносит Ширах.
- Обратитесь к врачу. Читайте, номер седьмой.
Гесс с пренебрежением берется за книжку.
Интересно, действительно ли нужны или просто «пожалейте меня»? На Шираха более похоже второе.
Я думаю о нем чаще, чем об остальных. Может, потому, что он ближе всех мне по возрасту - казалось бы, отличное основание для того, чтоб попробовать найти общий язык. Но у нас это не вышло и при фюрере, каким же образом могло б получиться сейчас? Слишком мы разные. Слишком.
Я всегда думал о себе как о человеке, который занят делом. В первую очередь. А то, что дело это требует приложения творческих способностей - большая удача. Я архитектор. Я вижу, как будет звучать в камне линия, начерченная на бумаге. Мне нравится эта партитура, потому что я сочиняю такие с листа. Я люблю тех, кто понимает меня с первого слова, люблю себе подобных.
Делом Шираха всегда были живые люди. Дети, подростки. Казалось бы, живая материя требует большей ответственности, некоего углубленного подхода. Некрасивое строение можно разрушить - и воздвигнуть новое. А неподходящего человека приходится... расстреливать.
А Ширах мотался по Германии со своими идиотскими вдохновенными речами, со своей тогда весьма жирной мордой, со стеком и толпой полупьяных парней, которых он выдавал за цвет гитлерюгенда... и мне совершенно не казалось, что он делает что-то такое, что заслуживает уважения. Позже я осознал свою ошибку - тогда, когда нельзя было вообще увидеть ребенка моложе десяти не в форме. И все равно, он был просто чужим мне, этот фон Ширах. Мне, архитектору, инженеру и в конечном итоге - рабочему. А он был аристократ с хитровымудренным образованием, со склонностью к пьяным загулам и с совершенно непонятным мне обаянием, которое действовало практически на всех... кроме меня.
Гауляйтером он, по словам фюрера, был из не лучших. Что ж. Не царское дело с бумажками ковыряться - им подавай въехать в толпу на белом коне, с освященным знаменем... А тет-а-тет мы с ним почти не сталкивались, да и не желал я этих встреч после того, как случайно слышал по радио его речи. Может, и талант - да только совсем уж не в моей области, не понимаю.
Впрочем, за время Нюрнберга и здесь я узнал его с другой стороны... Оказалось, что он - да и пора уже - повзрослел. Во всяком случае, сильно изменился и внешне, и внутренне с той поры. Исчез самодовольный красавчик с откормленной физиономией, появился какой-то лично мне совершенно незнакомый худощавый молодой мужик с со слегка изможденным, но теперь уже поразительно красивым лицом и совершенно шальными глазами. Исчез Бальдур - поток-красноречия-хоть-уши-затыкай - и возник человек, который умеет молчать - и шутить редко, но убийственно остроумно.
Если б нам не запрещали разговаривать, он сейчас наверняка не раздражал бы меня. Просто под влиянием этого запрета из него - дух противоречия - полезла его старая прирожденная болтливость.
Я с удивлением осознал, что начал думать о нем с неприятием - а закончил почти с сочувствием... да что он мне дался, в конце концов!
Есть более важные вещи.
Скоро разрешат свидание... Как я хотел бы увидеть Маргарет, просто увидеть. Жаль, что не детей. Но нет, не нужно им приходить сюда.
А у Нейрата, наверное, куча внуков - приведут их?
А у Шираха - жена Генриетта и тоже дети... а говорили, он гомосексуалист. В общем, порешим на том, что он у нас просто загадка природы.
Я сдружился со своим американским охранником, он не боится даже открывать мою камеру, когда все спят, и курить и беседовать со мной. Его зовут, как он выразился, «тоже Эл», только не «Элберт», а «Элвин».
Я его видел раньше, только он, кажется, стоял не у моей камеры. Спрашиваю - так?
- Так, - говорит он по-английски (в самом деле, на английском нам разговаривать куда проще), - Был у первого.
Опять этот Ширах!..
- Ну и что?
- Да что, что. Я же поговорить люблю, Элберт. А с вами говорить нельзя. А он тоже поговорить любит...
В общем, понятно, почему парня поменяли на посту. На всю тюрьму было слышно нарушение правил. Потому что если Ширах разговорится как следует, то голос его, в свое время неплохо поставленный и натренированный многими и многими публичными речами, разносится эхом по всей Шпандау...
- И потом, - Эл решился доверительно сообщить мне об этом, лишь убедившись, что я в достаточной мере владею английским, чтоб понять именно то, что он хочет сказать, - Номер первый - гомосексуалист. И мне с ним рядом как-то... противно было находиться. Крис как-то спокойней к этому относится...
- Он что, строил вам глазки?.. - пошутил я.
- Как и многим, вы просто не замечаете.
Эл меня заинтриговал, и я стал наблюдать за Ширахом, где только предоставлялась возможность. И убедился в том, что если американский парень и не прав, то в очень малой степени. Иногда мы попадали в паре на медосмотр - и вот, могу заверить вас, Ширах действительно был натуральная кокетка, и врачей пытался очаровывать вовсю, и улыбка у него была самая что ни на есть... шальная, скажем так, чтоб не выскользнуло более резкое и грубое слово. А уж как он на прогулке косился на иных охранников!.. Причем у него хватало то ли смелости, то ли простого нахальства выделывать это даже с русскими. Был там такой среди них, звали его Олег (если я правильно пишу это имя). Он был высокий, черноволосый, с узковато разрезанными зелеными глазами. Совершенно неарийский тип. Так вот, Ширах просто с ума сходил, если видел его. И несколько раз мимолетно улыбался ему, словно старому другу. Парень хмурил брови... но в конце концов, должно быть, доложил своему начальнику. У начальника была, как объяснил мне Редер, смешная на русский слух фамилия - Балдин, вроде немца по фамилии Думмкопф. Так вот, этот Балдин просто взбесился после этого. И после прогулки нас повели по камерам, а Шираха пригласили на «собеседование». К слову, данное «собеседование» можно было провести в одной из сотен пустующих камер Шпандау, но Балдин то ли поленился, то ли преследовал определенную цель, проводя его в одной из пустых камер нашего крыла.
Мы-то все были уже у себя, но ни одну дверь охранники не закрыли, стало быть, это все же был умысел... А происходило все, по-моему, в пустой камере между Гессом и Редером, в конце коридора.
Сначала мы не слышали ничего, хотя в эту крошечную камеру набились Балдин, Ширах и трое охранников. А потом услышали... знаете, эхо у нас раздавалось очень хорошо, акустика такая... Шираха, может быть, просто били, а может, делали с ним кое-что похуже. Во всяком случае, звуков ударов я не помню. А его вопли запомнил на всю жизнь. Причем вопли это были поначалу - потом он начал плакать, и его голос то и дело срывался в рыдания, но ни единого осмысленного слова слышно не было. Ширах знал и английский, и даже русский, по-моему, но он вообще ничего не говорил тем, кто это делал с ним. Просто орал - а потом начал плакать навзрыд...
А потом его вывели. Обычного. Как всегда. Мы же все повысунули головы, чтоб не только слышать, но и видеть. Так вот, он был обычный, непохоже было, что его били. Вот только морда заплаканная... ну, так это - умыть да и вс?. Он повесил голову и всхлипывал.
И - ничего. Никаких жалоб международному начальству, ни слова нам. Ничего не случилось с заключенным номер один. Вот и хорошо, да и ладно. И, думаю, русские парни знали, что так и будет.
Но если вы думаете, что после этого, что бы это там ни было, Ширах оставил свои выходки... зря вы так думаете. Это же был Ширах. Как бы я к нему ни относился, но трусом назвать не мог и никогда не смогу. А теперь он вел себя даже еще более вызывающе и бесстрашно, словно там, в пустой камере, его уже провели сквозь ад, и он понял, что бояться пусть и есть чего, но пережить можно...
Никто не увидит ничего подобного в документах, описывающих Шпандау и нас. И слава Богу. Это видели избранные, и большая часть их старалась сразу вс? забыть.
Ширах с каждым днем становился все хуже и хуже и сам это знал. Он постоянно ходил с бессмысленной улыбкой и во взбудораженном состоянии. Глаза у него мерцали.
С некоторого времени он больше не разговаривал, не провоцировал охрану, был послушен, но и так было понятно, что с ним не все в порядке. У него был какой-то неуловимо непристойный вид - что бы он ни делал.
Раньше и он, и Гесс, и Редер орали по ночам, когда русские каждые пятнадцать минут освещали камеру - черт, свиньи, прекратите, спать невозможно, чтоб вас!.. Теперь его голоса я не слышал. А по утрам вид у него был мятый и бледный, глаза красные, он то и дело бессознательно слегка морщился.
- Господин надзиратель, я не могу работать.
- Почему, номер первый?
- Голова болит ужасно...
Русский надзиратель его не терпел. Так же они ненавидели только Функа и Гесса. Он брезгливо посмотрел на Шираха:
- Лжете, симулянт вы этакий.
- Не смейте меня оскорблять.
Надзиратель отдал приказ отвести Шираха к врачу и бросил вслед:
- Потом привести обратно.
Шираха не привели обратно. Врач нашел его состояние достаточно плохим, чтоб отправить его назад в камеру. На прогулку он тоже не вышел.
И на уборку следующим утром.
- У нашего барона все еще болит головка? - поинтересовался Гесс ядовитым шепотом почему-то у меня, - симулянт паршивый. А действительно больного человека заставляют таскать ведра и убирать участок этого симулянта...
Ширах, с полного благословения врача, провалялся в камере два дня.
...Ночью караул снова сменился, у дверей моей камеры опять появился Эл. Я спросил у него, что там с Ширахом.
- Мигрень, как врач говорит. Невротического характера. Что это?
- Это то, что ему тут плохо, и от этого у него болит голова. Он там что делает?
- Лежит, в потолок смотрит.... И весь день сегодня ничего не ест, это мне Крис сказал.
Я подумал о том, как же противно, тоскливо болеть в этом месте. Никто, кроме врача, к тебе не придет. И Шираху, должно быть, очень одиноко вот так пластом лежать в камере, смотреть в серый потолок. Жаль его. Он мне, конечно, не друг, но это же не значит, что я не могу ему сочувствовать. Стоит представить себя на его месте.
- Послушайте, Эл... должно быть, ему очень плохо.
- Он ваш друг?
- Вовсе нет. Просто я нахожу, что это ужасно - болеть в полном одиночестве.
Эл хулигански улыбнулся, видно, ему пришла какая-то мысль.
- Вы никому не расскажете, если мы тихонечко сводим вас к нему в гости?
Охранникам тоже было скучно. А разрешить одному наци навестить другого - и доброе дело, и развлечение...
Я очень обрадовался. Какое-никакое разнообразие, да и поговорить они нам наверняка дадут. Я сразу почувствовал, что я все еще человек.
Ширах весьма удивился, когда увидел, что меня впустили в его камеру и тихонько закрыли дверь, и, думаю, тоже обрадовался. Но не удержался, чтоб не поприветствовать меня по-своему:
- Это новая моральная пытка, придуманная союзниками - один заключенный не дает спать другому? Начинайте петь, Шпеер...
- Дойчланд, Дойчланд юбер аллес...
- О, вот это действительно пытка. Для моих музыкальных ушей.
Даже с больной головой он ухитрялся язвить.
Я присел на стул возле его кровати.
- Как ваши дела? Действительно плохо?
- Уже не так. Завтра, я думаю, буду убираться и все остальное. Все лучше, чем валяться здесь и строить из себя Гесса, больного всем на свете, кроме родильной горячки. Вы откуда взялись, Шпеер?
- Спасибо охранникам. Разрешили мне зайти к вам.
- Вы этого хотели? - удивился он.
- Хотел. Хоть вы этого и не заслуживаете, - с улыбкой ответил я.
- Интересно, на какое зрелище они рассчитывали, - Ширах состроил рожицу и громко обратился к окошку в двери, - Ничего интересного сегодня не будет. Разве что первый поцелуй. И то вряд ли. Шпеер за мной не ухаживает, я таких мужчин не люблю...
Я покраснел, из-за двери раздался приглушенный смех.
- Ширах, что вы несете?.. - прошипел я, хотя тоже хотелось смеяться, - Как вам не стыдно!
- Почему мне должно быть стыдно? Стыдно должно быть тем, из-за кого у меня чертова бессонница. Может, я привык, чтоб меня целовали перед сном. Подзатыльники от русских - неравноценная замена, я же не мазохист, в самом деле...
- Какие подзатыльники, вас пальцем никто не...
- Это вам так кажется. Когда среди ночи я просил их не включать ежеминутно этот чертов свет, ко мне заходил какой-нибудь Ванечка-верзила и давал мне такую затрещину, что я чуть не сваливался с койки...
- Вы это придумали, Ширах, чтоб я вас пожалел. Но мне вас не жаль. Абсолютно, - сказал я.
- Ну вот, так и знал. Жестокое вы создание, Шпеер. Равнодушное и холодное, как лягушка...
- Да, да, конечно. И оттого я, жестокий и равнодушный, вместо того чтоб мирно спать в своей камере, пришел навестить больного товарища и уже полчаса слушаю его бредни. Вы даже болеть по-человечески не можете, Ширах.
- Болеть не могу, это верно. Умереть было бы куда лучше.
- Ой-ой-ой... умирающий Ширах... не смешите меня.
- Мне самому смешно, - заявил он, - но жить здесь, в самом деле, очень противно.
- А чего вам больше всего не хватает? - спросил я, мне было и в самом деле интересно, я все еще рассчитывал на нормальный разговор.
- Моего фамильного серебряного унитаза, конечно.
- Ну вас к черту, Ширах.
- Секса, Шпеер. Я не умею сдерживать себя, не научился.
- Плохо. Мне проще. Я думаю, что умею справляться со своими желаниями. Хотя очень скучаю по жене.
- А я скучаю по тому, чтоб кто-то меня отымел, - тихо буркнул он, - и делал это долго и нежно. И звал бы меня при этом по имени. В Вене мой друг вечно трахал меня наспех, нам всегда было некогда.
- Зачем вы мне это рассказываете?
- Вам противно меня слушать, Шпеер?
- Господи, как вас еще фюрер терпел...
- Он был тайно в меня влюблен, почему же еще..
- Ширах, мать вашу!.. Вы ведь, по-моему, женаты?
- Для того, чтоб довольствоваться только женой, у меня слишком чувствительная задница.
- Попросите, чтоб вам выдали адмиральский жезл Деница. Он с бриллиантом и составит отличный комплект с вашей аристократической задницей. Только не говорите Деницу о том, для чего вы его используете, а то ведь старика инфаркт хватит...
Ширах звонко рассмеялся.
- Видите, - сказал я, - я поднял вам настроение. Что мне за это будет?
- Могу отсосать...
- Ширах, у вас началась эротомания. Вы ни о чем, кроме этого, говорить не можете.
- Не хотите - как хотите. Могу поцеловать.
- Давайте, - сказал я, мне стало интересно, что он скажет.
Но он не сказал, а сделал.
Он с удивительной для больного прытью протянул руку, схватил меня за шиворот и рванул к себе. И действительно поцеловал, да как, черт бы его взял... я даже не сразу смог оторвать его от себя, он присосался к моим губам, словно клещ, его язык оказался у меня во рту... Я настолько не ожидал такого, что даже не сразу стал сопротивляться...
Дверь моментально открылась, на пороге возникли Крис и Эл, но я их даже не сразу заметил. Вид у меня, должно быть, был презанятный - горящие уши и стоящие дыбом остатки волос.
- Ширах, - сказал я, - я вам ей-богу морду набью, ненормальный вы идиот!..
- Вы же сами сказали - давайте. Откуда мне было знать, что вы говорите одно, а имеете в в виду совершенно другое, - с невинным видом отозвался этот подлец.
- Эл, - сказал Крис по-английски, - поможешь мне?
- Эй, что вы там задумали? - слегка забеспокоился Ширах, тоже по-английски.
- Первый, молчать.
- Что вы делаете?!
Они просто-напросто швырнули его на пол и вынесли из камеры кровать.
- До утра посидите на стульчике, номер первый, - сказал Крис, - подумаете о своем поведении.
- За что?..
- Если комендант спросит, за что, - невозмутимо отозвался Крис, - я отвечу, что за буйное поведение. Кое-кто совсем не ценит хорошего отношения, номер первый, не правда ли?
- Он совершенно сумасшедший, - вздохнул Эл, когда мы с ним вернулись в мою камеру.
- Похоже, я сам его спровоцировал... но я и предположить не мог, что он действительно сделает что-то подобное.
- А он действительно аристократ?
- Действительно.
- Как его по имени?
- Бальдур фон Ширах.
- Уродится же такое чудо.
Когда под утро я заснул, мне приснилось - очевидно, под влиянием всего этого - нечто совершенно кошмарное. В моем сне Ширах не предлагал мне отсосать, а делал это. Что самое интересное, он был мундире СС, а я почему-то в форме Советской армии. Я проснулся в поту и с торчащим членом, словно 15-летний мальчик. Видно, прав был Геббельс, называя гомосексуализм «заразой».
Я вспомнил растерянное лицо Шираха, когда он сидел на полу, и понял, что уже не могу на него сердиться. В самом деле, уродится же такое чудо... но в том, что он таким уродился, виноват не он.
Утром он, как и сказал, принял участие в уборке, хотя вид у него был сонный. Ясное дело, до утра сидел на стуле.
- Как ваше драгоценное здоровье? - ядовито прошептал ему Гесс.
- Отлично, но тебе я все равно не дам, и не проси, - таким же змеиным шепотом отозвался Ширах.
А после обеда нас повели работать в сад, это было наше любимое времяпровождение, там все охранники, кроме русских, не обращали внимания на наши разговоры. Я попросил разрешения снять рубашку - солнце сильно грело. Мне позволили.
Все бы хорошо, если б ко мне не прицепился Гесс, который принялся, как обычно, нудно жаловаться на здоровье.
- Прочтите книгу личного врача Бисмарка, - посоветовал я ему, - очень познавательно.
- Кто такой Бисмарк? - высокомерно поинтересовался Гесс. Опять разыгрывает амнезию, клоун проклятый, и это надолго.
Я возвел глаза к небу - спасения от Руди можно было ждать разве что оттуда, потому что иных желающих его развлекать не было - и кратко пересказал ему биографию Бисмарка.
- Нет, нет, вовсе не так! - услышал я голос Шираха с соседней грядки. Он тоже был без рубашки, стоял, опираясь на лопату, и внимательно слушал нас.
- Что не так? - строго спросил Гесс.
- Тот Бисмарк, о котором идет речь в этой книге, это человек, который придумал знаменитую «бисмарковскую селедку» и заработал состояние на том, что сделал ее самой популярной маринованной селедкой в Европе.
Гесс обиженно вздернул брови и надменно удалился в другой конец сада. Он не терпел, когда над ним подшучивали.
- Вы раскололи его, - сказал я, переполненный благодарности за избавление, - у него нет амнезии и он прекрасно знает, кто такой Бисмарк...
- Каждый ребенок знает, кто изобрел селедку. Руди тоже пора это знать.
- Ширах, а вы мне сегодня снились, - сказал я, дразня его. Он ведь умрет от любопытства, если не узнает, что именно я видел во сне.
- Да?.. А сон был эротический?..
- Откуда вы знаете?..
Он сделал несколько шагов ко мне. Правильно, еще не хватало рассказывать о снах - да еще таких - на весь сад.
- Ну расскажите, Шпеер, - попросил он, нежно мне улыбаясь.
- Не хочу. И не подлизывайтесь.
- Ну пожалуйста.
- Не хочу. Вскопайте мою грядку, тогда посмотрим.
- Правильно вас посадили, - заявил Ширах, не изъявляя ни малейшего желания копать чужую грядку, - за эксплуатацию рабского труда.
- Тем более поразительно, что вас, невинная овечка, посадили за то же самое. Или все же за мужеложство?..
- Точно. Происки евреев-гомофобов. Ну Альберт... ну расскажите.
Теперь уже и Альберт, надо же.
- Ширах, мне снилось, что вы делаете мне то, что вчера предлагали. Притом вы были в форме СС, а я невесть почему в советской.
- Так чего тут эротического? Это политический сон. Глубоко символичный. Побежденная Германия сосет у Советского Союза.
- И почему я - символ Советского Союза, интересно было бы знать?
- Шпеер, вы точно не русский шпион? Может, запамятовали?
- Скорее в этом можно заподозрить вас с Редером. Вы ведь знаете русский?
- Редер знает лучше, он может разговаривать, а я только понимаю, что говорят охранники.
- Что они сказали тогда, когда вы загремели в карцер за разговоры?
- Ничего особенного. Один из них выразил желание оторвать мне, суке, яйца, второй его одернул, потому что заметил ухмылку Редера... Альберт, а когда вам снился ваш политический кошмар, что вы чувствовали?
- Глубокое отвращение к вашим действиям.
- У вас превратное представление о данном виде секса.
- Мне не нужно вообще никакое о нем представление, Ширах. Я не гомосексуалист, как некоторые тут, не будем показывать пальцем. И если вы снова намерены соблазнять меня на глазах охраны, я - мне совершенно наплевать, что за это я отправлюсь в карцер или не напишу пару писем - не откажу себе в удовольствии набить вам морду.
- Ключевое слово «на глазах охраны»? - ухмылялся этот бессовестный сексуальный маньяк, - А если не на глазах, все было бы по-другому? Да, Альберт?.. Скажите «да», и я буду жить надеждой остаться с вами наедине...
- Идите к чертовой матери, Ширах, не мешайте работать. Пусть мне лучше всю жизнь снится селедка Бисмарка, чем вы.
Кто может объяснить, зачем ему это нужно, что ему дает эта дурацкая игра в соблазнение человека, которого ему не соблазнить никогда? И неужели он этого не понимает? Думаю, понимает, конечно же. В таком случае это именно игра - он просто находит удовольствие в том, чтоб действовать мне на нервы. Да и потом, к кому ему еще приставать? Не к старикам же. Не к Функу, который лыс, суетлив, жалок и только и знает рассказывать о том, сколько у него было женщин. И не к полоумному Руди. Хотя из всех вышеперечисленных, пожалуй, только Руди и может ответить ему взаимностью - именно по причине полоумия.
Я заметил, что Ширах действительно переключился на Гесса, но уже не с той целью. Гесс, как водится, сидел на скамеечке и ничего не делал, презрительно глядя на нас.
Ширах подсел к нему - на них сразу уставились все, кто это заметил - и доверительно заговорил:
- Руди, вы знаете, что такое болезнь Дроссельмейера?
- Никогда не слышал. А может и слышал, не помню, - Гесс продолжал упрямо играть в амнезию, хотя в данном случае это было совершенно бессмысленно - я тоже никогда не слышал о такой болезни, как и все остальные, я думаю.
- У нее очень явные симптомы. У заболевшего начинаются боли в желудке и в груди.
- Как у меня, - произнес Гесс, сдвинув кустистые брови.
- У моего брата было то же самое, - обронил Дениц, поддерживая шутку.
- Я и вспомнил о ней в связи с вашими жалобами, Руди... Подвержены ей, как правило, неординарные и одаренные люди, почему так, неизвестно, но, возможно, потому, что у одаренных людей изменены функции мозжечка, - вдохновенно вещал Ширах, - Так вот, в большинстве случаев болезнь неожиданно заканчивается диареей и смертью.
- Так какого черта, - воскликнул Гесс, - они не сообщают мне подлинный диагноз?!
На его худом лице с лихорадочно блестящими глазами был написан ужас.
- Или они не знают его? - пробормотал он, - они не знают, что со мной? Так это же значит, что меня и лечат неправильно!
- Вам прописывали кузнечиковый экстракт?..
- Ничего такого не прописывали, - испуганно промямлил Руди, до него до сих пор ничего не дошло, - что за экстракт?
- Как же. Это такое лекарство - единственное средство для эффективной борьбы с болезнью Дроссельмейера. Можно сказать, природное средство.
Ах негодяй, подумал я, ведь Гесс помешан на целительстве и прочем шарлатанстве.
- Ученые обнаружили, что в телах и крыльях кузнечиков есть вещество - не помню, как называется по-латыни, которое помогает при изменении функций мозжечка, и боли прекращаются, а больной может прожить еще очень долгое время, - нес Ширах, а остальные по мере сил хранили серьезность, - Но знаете, что я вам скажу? Одна крестьянка из Баварии излечилась совершенно самостоятельно, я читал об этом случае. Мудрая женщина просто переловила и съела всех кузнечиков у себя в саду.
Я понял, что Руди сегодня получит дополнительный обед, если до сих пор не просек, что над ним смеются.
- Кузнечики... какие еще кузнечики? Это какие?.. - бормотал смертельно напуганный грядущим поносом и смертью Гесс, вид у него был пренесчастный.
Ширах встал со скамейки, пошарил в траве...
- Первый, что вы там делаете? - послышался оклик охранника.
- Седьмой просит показать ему кузнечика, - отозвался Ширах, - Можно?
- Господи, покажите... Странное желание. Впрочем, это же седьмой, - хохотнул охранник.
Ширах быстро, ловко поймал кузнечика и поднес его к самому носу Гесса:
- Вот эти.
- Мне... это... есть?..
- Ну, если не хотите вылечиться, то не обязательно, - с детской жестокостью отозвался Ширах.
На лице Гесса отразилось глубочайшее отвращение. Это было убийственно смешно, но... Я стоял к ним ближе всех остальных и видел, что в черных глазищах Гесса стояли слезы.
Черт знает что такое, подумал я. Это уже не шутка. Это... жестоко. Он же, пусть симулянт и истерик, все же болен психически. Разве можно так издеваться над больным и легковерным человеком? Все равно что мучить животных.
- Как эту гадость можно есть? - страдальчески скривился Гесс, - ччерт... дайте сюда... Фууу!
Зажмурясь и строя неописуемые гримасы, он поднес насекомое ко рту. Остальные беззвучно помирали от хохота, но он в своем ужасе ничего вокруг себя не замечал... И тут я не выдержал:
- Руди, стойте!
- Что?! - взглянул он на меня с диким видом.
- Что вы уши развесили, ей-Богу! Как маленький! Ширах - трепло, вы что, не знаете этого, что ли?..
Лучше б Гесс съел кузнечика, чем то, что произошло дальше. Он уронил бедное насекомое, поглядел на Шираха - и с силой размахнувшись, врезал ему кулаком в лицо так, что тот свалился со скамейки, вскочил и заорал:
- Какого черта вы все время надо мной СМЕЕТЕСЬ?! А?!
- СЕДЬМОЙ, СТОЯТЬ!..
Охранники скрутили Гесса и потащили - очевидно, в его камеру, из которой он теперь, после факта драки с другим заключенным, не выйдет никуда целую неделю. А может, в карцер. Гесс вырывался и орал, что он не шут, не клоун, он второй человек Рейха, и никакой поганый шпак не будет, НЕ ИМЕЕТ ПРАВА смеяться над ним...
- Сам ты шпак, - несколько гнусаво произнес Ширах, - с каких это пор я шпак, сукин сын?.. Черт, больно...
Из носа у него лилась кровь.
- Лучше подумайте, с каких пор вы такая сволочь, - сказал я ему, - И поделом вам попало, так вам и надо. Какого, действительно, черта вы над ним измываетесь?
- Первый, что там у вас? К врачу надо?..
- Нет, дайте платок, если есть. Спасибо. А то я ж потом не отстираю...
Вообще охранникам не разрешалось передавать заключенным какие-либо предметы без указания начальства, и у русских Ширах платка не допросился бы, но американцы другие люди.
- А все из-за вас, Шпеер, - беззлобно сказал Ширах, он сидел на скамейке, запрокинув голову, чтоб унять кровотечение, - Может, Руди стало бы лучше, если б он вошел в гармонию с природой, съев кузнечика...
Неисправим. Абсолютно.
- Ширах, а вам не кажется, что было бы лучше, если б вас наказали точно так же, как Гесса, потому что на драку его спровоцировали вы?
- Нет, - ответил он, - не кажется. Человека, который верит в целебные свойства кузнечиков, спровоцировать не может ничего, кроме его собственных безумных мозгов. А с вашей стороны очень красиво сначала ржать вместе с другими, а потом говорить такие вещи.
- Позвольте. Я не ржал.
- Что ж, это вас оправдывает. В какой-то мере. А почему в таком случае вы, мой добрый Альберт, не сказали ничего Гессу с самого начала?
- Ширах, - сказал я, терпение у меня лопалось, - прекратите меня допрашивать, ладно? В жизни не видел более отвратительного поведения, чем ваше сейчас. Вы же вовсе не так плохи, как пытаетесь мне показать. Зачем вы это делаете?
Кровь унялась, Ширах аккуратно сложил заляпанный платок, сунул в карман.
- Зачем? - спросил он, - Похоже, я сам не знаю. Может, потому, что мне хочется, чтоб вы не были так равнодушны ко мне. А так хоть ненавидеть будете.
Вот это заявочка.
- С чего вы взяли, что я к вам равнодушен?.. - я воткнул лопату в землю и сел рядом с ним на скамейку, все равно пора было отдохнуть, а разговор становился интересным - я никогда не задумывался, как он видит меня.
- А что, нет?..
- Нет. Вы мне достаточно интересны. Главным образом потому, что мне трудно понять, чем набита ваша голова. Скажем, помните, вы сказали, что каждый мальчик, погибающий на фронте, погибает за Моцарта? Хоть убей не понимаю, при чем здесь Моцарт.
- А я так сказал?
- Сказали. Я потому и запомнил, что не мог понять.
- А действительно, при чем бы здесь Моцарт?.. Не помню. Но не просто же так я сказал... вот и вспомни, к чему все это было... Но я польщен, что вы помните мою болтовню.
- Кроме того, вы мне интересны и с психологической точки зрения. Думаю, вы понимаете, почему... Мне трудно понять, почему вы иногда так себя ведете.
- «Трудно понять», опять «трудно понять». Альберт, вас интересует только то, что вам трудно понять? Вещи, которые просты и понятны, вашего интереса не заслуживают?
- Заслуживают. Но вы не из простых и понятных штучек.
- Загнули. Меня не так сложно понять, как вам кажется.
- Ну, как-то не хочется верить, что вы просто злое и избалованное существо, к тому же помешанное на сексе. Хотя вам очень хочется, чтоб я поверил. Почему вы никогда не говорите со мной по-человечески? Что с вами творится в последнее время и почему вы все это себе позволяете? Хотите сойти с ума и походить на Гесса?
- Стойте, стойте. Что именно?..
- Вы провоцируете охранников, лезете ко мне целоваться, пытаетесь накормить Гесса насекомыми - по-вашему, все это выглядит нормально?
- И это, по-вашему, трудно понять?..
- Лично мне трудно.
- А причина простенькая. Простейшая. Это у меня от недоеба.
- Ширах, опять!..
- Но если это правда?
- Ширах, - я пристально посмотрел на него, - не хотите ли вы убедить меня в том, что все это - от отсутствия секса в вашей нынешней жизни?
- Именно это я и сказал.
- Я не понимаю вас. Мне трудно это представить. Я никогда не был монахом и не практиковал воздержание - но не могу сказать, что нынешнее воздержание сводит меня с ума.
- А меня сводит. Представьте, как вел бы себя Геринг, если б сидел здесь с нами.
- Геринг был наркоман.
- Я тоже. Просто мой наркотик - это любовь.
- Секс, Ширах.
- Нет. Любовь, Альберт. Просто секс меня совсем не интересует. Мне нужно еще и чувствовать что-то, обязательно, - тихо сказал он, - когда я ничего не чувствую к тому, с кем имею дело, я просто не получаю удовольствия.
Его лицо было грустным, задумчивым, и без глумливой ухмылки выглядело куда лучше. Он знал, что очень хорош собой, но истинно хорош был тогда, когда забывал об этом, вот как сейчас, и ничего из себя не ломал.
Поганенькое любопытство заставило меня задать ему вопрос про то, что тогда случилось в незанятой камере с участием охранников и русского надзирателя. Я в принципе догадывался, что, но хотелось услышать от него самого.
- Именно то, о чем вы подумали, Альберт. Сильно я орал, да?..
- Да уж. При такой акустике впечатление было жуткое.
- Ну так и больно было жутко. Что вы думаете - они обходились со мной нежно? Старались быть осторожными? И я орал от удовольствия? Да у меня в глазах темнело от боли, вот и пришлось выть, как грешная душа в аду. А они ничем не рисковали - кто же захочет жаловаться, что с ним такое проделали? Да еще и сказали - только вякни, и мы все четверо скажем, что ты хотел этого сам. И поверят нам, а не тебе, наци, крыса. И потом, разве ты не этого хотел?..
- А вот теперь я вас действительно жалею, честное слово. Это... ужасно, - сказал я, мне действительно стало дурно от этой истории.
- Да не надо. Такие, как я, все же переносят эти вещи легче, чем такие, как вы. Собственно, ничего нового для меня со мной не сделали - просто никогда еще мне от этого не было так больно. И потом, я должен был предполагать, чем это для меня может закончиться - но не предполагал, что именно этим. Не ожидал от них. Но коммунисты - такие же гомофобы, как наци, и относятся к гомосексуалистам с ужасом и брезгливостью. Что им, кстати, нисколько не помешало меня отыметь...
Я почувствовал себя неудобно. Я тоже относился к гомосексуализму как к чему-то крайне недостойному. Впрочем, сидеть рядом с Ширахом мне это нисколько не мешало, сам он, как таковой, у меня таких чувств не вызывал - если только не лез ко мне целоваться.
- А в Спарте, - продолжал он, - гомосексуализм был общественной нормой... Эти отношения считались более гармоничными и совершенными, чем отношения с женщиной. И никто от этого не становился никудышним воином или отсталым выродком.
- Вы не считаете гомосексуальность противоестественным явлением?
- Если б она была противоестественным явлением, ни у кого бы не было эрогенных зон в заднице, Альберт. А они там имеются у многих. И желание испытать это бывает у многих - просто его боятся, как огня. Вот у вас тоже есть, и вы тоже боитесь, иначе бы вам не приснился ваш глубоко политический сон. Я думаю, что буду прав, если скажу, что вы проснулись с эрекцией.
- Правы. Но ничего приятного в этом не было.
- Конечно, что приятного в эрекции, если нельзя испытать удовлетворение. А то, что происходящее во сне не было вам приятно - ложь, иначе бы никакой эрекции не было.
- Ширах, уж не хотите ли вы убедить меня в том, что я тоже гомосексуалист? - поинтересовался я позабавленно, хотя от его аргументов у меня в груди возник холодок.
- Не думаю, что все настолько серьезно. У вас глаза как плошки, успокойтесь. Просто дело в том, что вы, что бы вы ни говорили, все-таки находите меня привлекательным и просто боитесь думать о том, что чувствуете, когда думаете обо мне.
- Я ничего не чувствую!
- Значит, не осознаете. Тоже бывает. Ну, это легко проверить. Вспомните - сколько раз за последнее время, вспоминая меня, вы думали о моей внешности?
- Я всегда, когда вспоминаю кого-то, мысленно вижу человека.
- Я не про то. Вот я сейчас вспоминаю, скажем, Гесса. Я представляю его себе и дальше думаю уже о том, что он там поделывает у себя в камере. Мое воображение не задерживается на том, какие у него волосы и какие глаза, я представил - этого достаточно. Я об этом не думаю, мне совершенно плевать, какие у него волосы и глаза. Если же я буду уделять его внешним данным какое-то особое внимание в своих мыслях или воображении, выводов может быть два. Или мне нравится его наружность и мне приятно ее представлять, или она просто чем-то меня зацепила, может, даже раздражает, скажем, каким-нибудь уродством или негармоничной чертой. Понимаете, о чем я? И что имею в виду, когда спрашиваю - вы думали о моей внешности?
- Не думал, - солгал я, хотя думал. И внешность Шираха меня не раздражала ни уродством, ни негармоничностью - этого в ней просто не было. Я ведь несколько раз вспоминал его лицо, а буквально пять минут назад подумал о том, что ему не слишком идет глумливая ухмылка. А вчера думал о том, что у него интересный цвет волос - не темный, явно, но и не белокурый, пепельный какой-то.
Самое ужасное было то, что я что-то никак не мог найти бреши в его рассуждениях о гомосексуализме и моих скрытых желаниях... Но и согласиться с ним не мог. По причине вполне понятной. Чтоб он вообразил, что я его хочу? Нет уж, извините. Не думаю, что это окажется для него полезной идеей.
- Знаете, Ширах, - медленно начал я, - я не понимаю, почему вы связываете то, что я, скажем, воображаю себе вашу внешность, непременно с сексуальным влечением. Разве не может быть такого, что внешность человека просто доставляет тебе эстетическое удовольствие? И потому ее приятно вспоминать? Ну, как картину или статую, скажем? Вы достаточно красивы для этого.
- Боже, - усмехнулся он, - Шпеер, вы меня уморите. Ответьте-ка, а часто ли вы до этого вообще замечали мужскую красоту? Разве вы не были к ней равнодушны как к таковой? Мужчинам свойственно замечать прежде всего женскую, к красоте особей своего пола они достаточно равнодушны. А я совсем не так ослепительно красив, чтоб быть исключительным явлением, мимо которого просто нельзя пройти равнодушно...
- Может быть, я нетипичный мужчина, но мужскую красоту всегда замечал точно так же, как женскую. Я ведь художник, в конце концов.
- Может быть, может быть. Но ладно. Просто скажите - я вам нравлюсь? Внешне? - он так хитро посмотрел на меня, что мне стало смешно. Чудо он все-таки.
- Нравитесь. В основном именно внешне. А то, что у вас внутри, мне неизвестно, и потому просто неприятно, когда вы ведете себя жестоко, как сегодня, или глупо, как вчера. Нехороший вы мальчик, - усмехнулся я.
- Простите, герр Шпеер.
- Пообещайте, что не будете кормить Гесса тараканами.
- Торжественно клянусь не кормить Гесса тараканами.
- И целоваться ко мне больше не полезете.
- О, нет, этого я вам пообещать не могу...
- Ширах. Боже. Ну что это за игра?..
- А может, это не игра, Альберт?
- Тем хуже для вас.
- Ладно, ладно. А почему вы не спросили, думаю ли я о вашей внешности?
- И что вы о ней думаете?
- Я думаю, - тихо заговорил он, не глядя мне в глаза, - что у вас красивые руки. Я всегда обращаю внимание на руки человека. И мне сразу не нравится человек, у которого руки торговца, быстрые, жадные, привыкшие пересчитывать выручку и раскладывать ее по кучкам. Руки рабочего или крестьянина выглядят куда лучше. Руки политика говорят о нем больше, чем речи. А у вас руки творца, Альберт. Человека с ярким мышлением, привыкшего воплощать свои замыслы. Такими бывают руки музыкантов, художников, скульпторов... Они привлекательны всегда - и тогда, когда заняты работой, и тогда, когда обнимают любимое существо - потому что именно эти руки отличаются наибольшей чуткостью.
Не могу сказать, что его слова не были мне приятны, но...
На протяжении этой тирады он взял меня за руку, словно бы пытаясь проиллюстрировать свою мысль. Его прикосновение было осторожным, даже робким. Выдернуть у него руку было бы грубо и наверняка развеселило бы его - он точно бы заявил, что некоторые странные люди приравнивают прикосновение к руке к сексуальному акту.
Мне помог охранник.
- Первый! Немедленно уберите руки от пятого! Что вы там, черт возьми, делаете?
- Хиромантией занимаемся, - буркнул Ширах, - теперь это именно так называется.
- А работать вы намерены?
- Намерен.
Ширах вскочил со скамейки, гибким движением подхватил с земли свою лопату и исполнил на грядке что-то вроде танго с лопатой в качестве дамы. Это было убийственно смешно, потому что физиономия у него была серьезная, но и очень красиво - можно было предположить, что танцевал Ширах великолепно.
Охранники и Нейрат с Функом шутливо зааплодировали, Ширах поклонился им.
- Ну, вы и артист, первый, - сказал кто-то из охраны по-английски.
- О да, - сказал Нейрат, он сидел на куче травы и отдыхал, - а вы разве не знали? Он же у нас звезда Веймарского театра.
- Что, правда?..
- А то. Прима-балерина.
При чем тут балерины в Веймарском театре и как мужеского полу Ширах может быть балериной, охранники не очень поняли - но по нашему хохоту догадались, что старик пошутил. А один из них даже просек подтекст насчет балерины и негромко сказал с ухмылочкой:
- Number one is the queen of Spandau...
- Kiss my ass , - беззлобно огрызнулся Ширах, - и попрошу без оскорблений...
- На что вы обиделись? - спросил я.
- Вы поняли, что он сказал?
- Да.
- Queen в данном подтексте - не очень хорошее слово. Американский вульгаризм.
- Догадываюсь.
- Шпеер, - усмехнулся Ширах, - а я себя временами здесь и вправду чувствую звездой балета.
- Балета?.. Что вы имеете в виду?
- А здесь все как там. Танцоры, кордебалет и... каждый день одно и то же.
И смешно, и странно, но ночью я снова увидел сон про него. Впрочем, что странного - когда он хотел, он мог стать самым ярким твоим впечатлением. Я по-прежнему не испытывал к нему таких уж добрых и дружеских чувств, но это ничего не значило. Чтобы он мне не снился, мне надо было не разговаривать с ним, сторониться его, как Гесса. Потому что то, что в нем было - я не знаю, как охарактеризовать это - в любом случае действовало на тебя, если он этого хотел. Обаяние, но какое-то тревожащее, иногда даже раздражающее, может быть, потому, что в нем было слишком много полуосознанного эротизма. Ширах вел себя почти как красивая женщина, которая знает, что нравится, и знает, что ей прощается многое. И эти его высказывания - «это не игра» и о моих руках... он ведь был серьезен. Или казался таковым.
Я до последнего старался, чтоб эта мысль не звучала в моей голове четко. Неужели я привлекаю его как мужчина?
Если нет, и если он просто играет сам с собой и со мной от скуки и тоски, то почему тогда он вообще позволяет себе быть серьезным? А если да...
Нет, не может быть, что да. Не может.
Почему, послышался мне ехидный голосок откуда-то из глубины души, ты полагаешь, что не можешь быть привлекательным для гомосексуалиста? Что ты о них - и вот об этом в частности - знаешь? И что в тебе такого... непривлекательного? Просто ты, Альберт Шпеер, не хочешь, чтоб это было так.
Он же сказал тебе, что не может заниматься сексом с теми, к кому не испытывает никаких чувств. Однако к тебе он недвусмысленно липнет, значит?..
Да какие к черту чувства! Это просто тюремное одиночество, воздержание и тоска, больше ничего! Если он даже и вообразил своей склонной к фантастике головой, что неровно дышит к тебе, все это только воображение. Такой, как Ширах, может убедить себя в чем угодно. Слишком порочная и избалованная натура, чтоб хоть где-то сдерживаться... а уж в фантазиях-то...
Самое худшее было то, что я знал - сторониться его в этой обстановке я не смогу. С ним было слишком интересно, он прямо-таки скрашивал все эти однообразные дни. Да и потом, чего такого он в этом случае сможет себе позволить? Мы же все время на глазах...
Обо всем этом я думал после того, как опять проснулся с колотящимся сердцем, мокрым лбом и торчащим членом.
И этот сон назвать «политическим» было никак невозможно. Потому что ни эсэсовской формы, ни советского мундира там уже не было. На нас вообще не было одежды. И были мы не здесь - а где, затрудняюсь сказать, я не знаю, что это за комната с большой кроватью, я никогда не видел ее. Может быть, отель, потому что ее отличала некая определенная безликость.
Мы с ним лежали на кровати, под одним одеялом, и целовались, словно какие-нибудь молодожены - ненасытно. И мне было хорошо, упоительно хорошо, потому что никакой войны в моем сне не было, и Гитлера, кажется, не было тоже, ничего не было, кроме меня и моего Шираха, который так смешно морщился, когда я целовал его в нос. Я никогда никого не целовал в нос, даже Маргарет, не моя привычка - но Шираха вот в этом сне целовал. У него была безумно счастливая, блаженная физиономия, он то и дело закрывал глаза, а я требовал, чтоб он не смел их закрывать, потому что мне нравился его взгляд, нежный и в то же время с хулиганским неугасающим огоньком. Мои руки не могли оторваться от него, и он тихонечко, но очень забавно поскуливал от моих прикосновений, улыбаясь во весь рот и все тесней прижимаясь ко мне.
По-моему, в этом сне он был красивее, чем на деле - а может, просто счастливее.
Хорошо, что я вовремя проснулся. Потому что все у нас шло к тому, самому...
Я видел сны такого порядка только в юности. И никогда в жизни они не были так ярки, так... определенны. Мне снились девушки, которых я то ли не знал, то ли во сне это не имело значения.
Наваждение, иначе не назовешь. Нет. Спасибо. Хватит. Я с этим разберусь. Или эта скотина Ширах и впрямь убедит меня в том, что я гомосексуалист... или я смогу убедить его в том, что это не так.
Я выбрался из постели, некоторое время сидел, тупо глядя перед собой, потом меня ослепил «проверочный» свет...
- Я так и понял, что вы не спите, - сказал Эл. Когда я спал, он меня обычно не беспокоил, если надзиратель не шел с обходом, - Ну, не вы один. Очередная веселая ночка. Только что седьмой так стонал, что ему вызвали врача. Четвертый тоже не спит и ругается на чем свет стоит, потому что его разбудил седьмой. Первый вообще не ложился, сидит и курит, пытается болтать с Крисом.
- Понятно... Слушайте, Эл, у меня к вам разговор.
- Говорите, на нас никто не обращает внимания, там у седьмого суматоха. Встаньте у окошка и говорите потише.
Я сунул ноги в башмаки - стоять босиком на бетонном полу было холодно - и подошел к окошку в двери. Пот на моей коже сох, было прохладно, я дрожал. Впрочем, дрожал я не только от холода.
- Эл. Помните, как вы меня водили в камеру первого?
- Это когда он начал выделываться? Помню, как же.
- Вы не могли бы это устроить еще раз?
- Зачем вам это надо? Он ненормальный гомик.
- Я знаю. Мне очень нужно с ним серьезно поговорить. Более того, я прошу вас не только о том, чтоб вы отвели меня к нему. Но и том, чтоб вы на то время, пока я у него буду, закрыли чем-нибудь окошко. Это очень серьезный и очень личный разговор, который, я надеюсь, ему поможет. И... мне тоже. У нас... проблема....
Наверное, в моем голосе звучало отчаяние, потому что доброе лицо Эла напряглось.
- Мы сможем закрыть окошко, - сказал он, - Крис мой друг. Но слышать-то вас мы все равно будем. Мы отвечаем за вашу безопасность, понимаете?
- Что поделаешь. Просто я не смогу говорить, если буду знать, что за мной наблюдают... Но говорить я буду тихо, и если чего-то не услышите...
- Да, я понял. Но если он что-то выкинет, обязательно позовите нас. Нам проблем не надо.
- Да, конечно.
Он назвал мне день, когда, может быть, получится все это провернуть, если не будет неожиданностей, типа очередного ночного концерта Гесса.
В тот самый день я в саду шепотом сказал Шираху:
- Как вы смотрите на то, что сегодня ночью я опять нанесу вам визит?
Вид у меня был, надо полагать, идиотский. Сны меня уже замучили, и о них я ему не рассказывал, конечно. Не хватало еще раз услышать от него о моих тайных желаниях.
- О, положительно, конечно, - улыбнулся он.
- Если получится.
- То бишь, если у Руди не начнутся очередные схватки?.. И когда только он нам кого-нибудь родит?
- Интересно, кто это будет - мальчик или девочка? - уныло поинтересовался я.
- Это будет миниатюрный фюрерчик с усиками и челочкой. Адольфик...
- Или бисмаркова селедка... в обоих случаях союзники поступили бы разумно, дав разрешение на аборт...
Солнце светило ярко и радостно. В кронах деревьев возились и пересвистывались птицы. Ширах стоял передо мной - без рубашки, с кожей, уже тронутой легким загаром оттенка кофе со сливками. Ему повезло, обычно такие белокожие, как он, обгорают докрасна. В пятницу у нас был парикмахер, который привел в порядок все прически, которые этого заслуживали - но не Ширахову. У него быстро росли волосы, но неизвестно, как ему удавалось уговорить парикмахера не отмахивать на нет его пепельные вихры. Ему просто подровняли их. На этом солнце, с такой улыбкой ему нельзя было дать больше верных двадцати восьми.
А глаза у него все же не голубые. Нет. Как художник говорю, это не голубой цвет, такой глубокий и насыщенный. Синий, скорее.
- Ширах. Вс?. Я собираюсь полоть. Уйдите от меня, - проворчал я, - в вашем присутствии работать невозможно.
- Альберт, - сказал он.
- Да.
- Вы страшный невежа. Или просто демонстрируете мне свою неприязнь.
- Господи, что я опять не так делаю, Ширах?
- Я вас давным-давно зову по имени, - обиженно заметил он.
- Вам будет лучше, если я буду звать вас по имени?
- Глупый вопрос.
- Хорошо. Бальдур, не мешайте мне работать.
Надо было видеть его лицо, когда я вошел в его камеру - и сразу же после этого померк коридорный свет. Крис и Эл заслонили окошко какой-то подходящей по размеру дощечкой, или, может, картонкой.
- Альберт, - сказал Ширах, - а вы могли бы совершить побег. Вы так дружите с охраной.
- Вовсе не дружу, просто не доставляю ей проблем, как вы.
- Как я должен это понимать, Альберт?..
- Я пришел, Ши... Бальдур, чтоб поговорить с вами. Раз и навсегда. При неблагоприятном - для меня - конце разговора я никогда больше слова вам не скажу. Благо это не так уж трудно. Никто не обязывает меня нарушать правила именно ради вас. И я с таким же успехом могу болтать с кем угодно еще. И говорите тише, охрана прекрасно нас слышит.
- Не стоит так волноваться, - сказал он, - что вы. Конечно, никто вас не обязывал разговаривать именно со мной. И я с радостью помогу вам выяснить все вопросы...
Наша подчеркнутая серьезность казалась смешной, потому что говорили мы шепотом и выглядели так, чтоб в случае чего легче было ликвидировать последствия нашей ночной диверсии. Ну, собственно, Ширах-то как раз выглядел совершенно естественно - спящий в своей камере заключенный и должен быть в трусах и майке. Но я был в том же самом одеянии. Если меня придется быстро спровадить в мою камеру, мне не придется суетиться и раздеваться.
Мне было не по себе. В тот, первый, раз я себя так не чувствовал - не так далеко все это зашло. А сейчас мне было неуютно под его взглядом. Я чувствовал себя слишком неодетым.
- Итак, - сказал он, - что вы хотели выяснить, Альберт? Да не стойте, присядьте, что ли. Стоите навытяжку, как перед фюрером. А мы ведь с вами почти родные люди. Товарищи по заключению. Что вы ежитесь - холодно? Идите сюда.
Он мягко потянул меня за руку к кровати, усадил, набросил мне на плечи одеяло, сел рядом. Не знаю, как я поддался на это - лучше б мне было сидеть на стуле, но его мягкий нажим и тихий ласковый голос представляли собой непреодолимую силу... я вспомнил свой сон и у меня на миг потемнело в глазах...
- Бальдур, - сказал я насколько мог тихо, - Мне это надоело.
- Что именно?
- Мне надоело, что вы липнете ко мне. Это непристойно и неумно, в конце концов. Я тоже человек, если вам это неизвестно, и у меня не железные нервы.
- Безусловно. Но разве я делал что-то такое, о чем нельзя просто, с обычной брезгливостью, позабыть?.. Если вы помните об этом, проблема не во мне, Альберт.
- Я - не - гомосексуалист. Забудьте об этом.
- Множество мужчин, не являясь, по сути, гомосексуалистами, переживали это - эротическое влечение к существу своего пола, которое чем-либо их зацепило. Благоприятные условия для этого - армия, монастырь, тюрьма, так как они являются замкнутыми сообществами людей одного пола. Ну, в монастыре я не был, а вот с армией у меня связаны определенные воспоминания...
- Да, да, я слушаю.
Пусть говорит, лишь бы ничего не делал.
- Когда я находился на обучении, дабы пойти служить в дивизию «Великая Германия», одним из инструкторов по артиллерийской подготовке у нас был некто N , так будем его называть. Так вот, этот во всех остальных отношениях достойный офицер прямо-таки изводил меня, словно стараясь свести на нет. Я был совсем не худшим из всех, но он старался убедить и меня, и остальных парней именно в этом. Старался неудачно, потому что постоянно переходил грань. Совершенно естественно хлестнуть стеком парня, который замешкался, но совершенно странно выглядит, когда ты ставишь этого парня во фрунт перед строем и заставляешь громко повторять: «Я - мудак». И так далее. Я сразу понял, что дело тут нечисто. И в последний день, когда нам позволили отметить окончание обучения, я с ним поговорил.
- И что?
- И кончился этот разговор в темной канцелярии. Для меня - на столе, для него - над столом. И он был очень ласков, Альберт. Я не ожидал.
- Вы это придумали?..
- Клянусь, что нет.
Я верил ему. Еще одна поразительная его черта - ему невозможно было не верить, если он того хотел. И для каждого он, должно быть, находил определенный нужный тон. Для меня. Для Гесса. И вот потому его речи тогда, в 35-м, не произвели на меня впечатления - я уже не был подростком, а он говорил именно с ними, для них.
- Послушайте, Альберт, - сказал он, - а ведь вы все еще видите сны, правда?
- Правда. И что с того?
- И вас это мучает. Вот и все, что вы хотели мне сказать. Но я не волхв и не Морфей, я не насылаю на вас эти сны. Они порождены хаосом в вашей душе. Вы уже знаете, чего хотите, но не хотите этого хотеть.
- Замолчите, а то, как обычно, далеко зайдете.
- Не огрызайтесь, в данный момент это бессмысленно. Вы пришли узнать правду об этом - или что?
- Я не хочу этого, Бальдур. Я не желаю позволять себе это.
- Ну так и ступайте к себе, и мучайтесь от своих злосчастных сновидений. Я не против, - тихо усмехнулся он.
- Господи. Какой кошмар, - сказал я, я уже почти не владел собой, хоть и знал, что не нужно так распускаться - особенно в его присутствии, под его плохо видящими, но почему-то все замечающими глазами...
Вспыхнуло окошко, широкая полоса света упала на пол, мы зажмурились.
- Пятый, - услышал я голос Эла, - все в порядке?
- Да, абсолютно. Мы просто разговариваем... и это надолго. Спасибо вам.
- Мы никуда не ушли. Сидим здесь и играем в шахматы. Первый, имейте это в виду.
Свет померк.
- Ваш охранник очень заботится о вашей безопасности, - язвительно прошептал Ширах, - он что, боится, что я вас изнасилую?..
- Видимо, ваше поведение позволяет ему допускать и такую мысль.
- Альберт.
- Да.
- Хотите избавиться от снов?..
- Каким образом? Или все же это вы их насылаете, и я должен месяц полоть ваши грядки, чтоб вы сжалились надо мной и перестали этим заниматься?..
- Вы шутите, значит, все не так плохо... Нет, я не намерен полоть ваши грядки. Я собираюсь просто проделать то, что вам снится, в действительности. И тогда снов таких больше не будет. Соглашайтесь, Альберт, я знаю, о чем говорю.
- Ширах!! Я в любой момент могу позвать охрану...
- Не сомневаюсь. И тогда мне опять влетит, а вы будете невинной жертвой. А до начальства это не дойдет, потому что сами охранники нарушили правила...
Он коснулся моего подбородка, заставляя меня повернуть к нему лицо.
- Вы так и не узнали, как я умею целоваться, Альберт. Тогда это было... грубо...
Я не видел ничего, кроме его широко раскрытых, блестящих глаз...
Он коснулся моих губ своими - совсем не так, как тогда. Скорей так, как в моем сне. Более нежного поцелуя я в своей жизни не переживал, даже с девушками, даже с женой, потому что у этого поцелуя был оттенок робости, Ширах словно каждое мгновение ждал жесткого тычка, который вернет его на землю. Его теплый острый нос касался моей щеки, его язык был не таким нахальным, как тогда, и вообще было полнейшее ощущение, что я целуюсь... ну, не с Ширахом, во всяком случае.
Все его язвительные словечки не оставили горького привкуса у него во рту. Моя рука сама сделала то, что мне обычно нравилось - а именно, обвила его шею и глубоко зарылась ему в волосы. Девушки обычно это не очень любили - я портил им прическу. А вот Маргарет это нравилось, потому что она носила волосы распущенными.
Ему тоже нравилось.
И мне - тоже. Ощущение было совсем другое, что ни говори, его волосы были короче, чем у девушки, да и шея была не хрупкой и тоненькой, не женской.
Он тоже обнял меня. Да, разница... и какая... я ощущал его силу, соизмеримую с моей, его руки, такие длинные, были не слабее моих, но сейчас забыли о своей силе ради нежности.
Он ведь был выше меня, стройнее. Вряд ли сильнее, но уж цыпленком далеко не был.
Я впервые в жизни обнимал мужчину. Наощупь он был жестче, угловатее, чем женщина, но это не делало его менее приятным, даже наоборот, в каком-то смысле обостряло ощущения.
Он вдруг выскользнул из-под моих рук - и дальше я увидел его бледную физиономию с чернеющими в темноте глазами внизу... Он стоял на коленях возле меня.
- Черт, что вы делаете?..
- Альберт, тише. Ничего такого, что бы вам не снилось... и не тяните время, а то у меня к черту замерзнут коленки.
- Что... что?..
- Боже. Дайте мне хотя бы взглянуть на него, - он оттянул резинку моих трусов, отпустил, она щелкнула меня по животу. А потом просто потянул ее вниз. Чертово тюремное белье было не очень по размеру, и ему не составило труда оттянуть его так, чтоб он увидел то, что хотел... и если б только посмотрел, а то ведь...
Мне никто, никогда не делал так. И Маргарет. Я бы сгорел со стыда, если б попросил ее об этом. А услугами проституток я никогда не пользовался.
У меня было такое ощущение, что меня втянули в рай. За член.
Ширах оторвался от него только для того, чтоб сообщить мне:
- Только не дергайте меня за волосы, если что. Это очень неприятно.
Я не собирался ни за что его дергать. Я сидел на кровати и от избытка ощущений комкал простыню и покачивался взад и вперед, как филин, занимающийся гимнастикой... И еще я молил не знаю какого бога, чтоб это не завершалось. Никогда. Ощущения были не острыми, нет, - и оттого казались еще более чудесными. Это было просто очень сладко, очень нежно, упоительно. И когда Ширах бросил это, мне было обидно чуть не до слез... ну зачем?..
- Теперь ваша очередь, - прошептал он, - если вы не сделаете этого сейчас, то не сделаете потом уже никогда
Я не понял. У меня уже не было мозгов.
- То же самое?..
- Дурачок. То же мне не нужно. Мне нужно, чтоб его в меня сунули. Самое время. Он такой мокрый, войдет хорошо... ну пожалуйста, Альберт, ну пожалуйста...
- Бальдур... но... я...
- Черт, трудно с вами... И на кровати мы вдвоем не уместимся, и скрипит она, как...
Он расстелил на полу одеяло.
- Идите сюда.
Я выполнил его просьбу.
- Я бы лег на живот, но с непривычки вам так будет неудобно. Потому уж извините, сделаем так, чтоб вы уж точно не заблудились... - он стянул трусы и лег на спину, я видел, как у него стоит - так же, как и у меня.
- Теперь все, как с вашей секретаршей, которую вы трахали на столе, - пробормотал он, - точно то же самое, просто приподнимите мою чертову задницу повыше.
Я попробовал, он подтянул колени к груди, и я все понял. В самом деле, удобно... Ох, даже очень... даже очень...
Он сунул в рот большой палец и, кажется, прикусил его...
- Я... делаю вам... больно?
- Нет... просто... я могу заорать... - еле слышно простонал он, - Этого... не надо...
Да уж... в самом деле...
- Альберт, Альберт... не спешите только пожалуйста... помедленнее...
Я не нуждался в этом предупреждении. Я первый раз был с мужчиной - и, благодаря Шираху, представлял себе, что может чувствовать тот, с кем обходятся грубо. Я был крайне осторожен. Крайне.
Я специально не описываю то, что чувствовал я. Никогда больше я не желаю пережить такое, хотя это было самым острым, самым отъявленно диким сексуальным удовольствием в моей жизни. Потому что это было - иллюзией. Да. Этот змееныш, Ширах, все-таки добился от меня этого, притом что все-то он врал. Он не любил меня. Он не был влюблен. Его интересовало только это. Я входил в него и смотрел ему в лицо... Нет, не нужно ему ничего от меня, кроме этого. Ему ни от кого ничего, кроме этого, не нужно. Ему вообще ничего, кроме этого, не нужно...Я не удивился бы, если б он назвал меня чужим именем.
Может, я думал так потому, что ни разу, никогда в жизни не видел - и это шокировало меня - чтоб кто-то получал такое удовольствие от секса. Одеяло под ерзающим Ширахом давно пошло складками, и он уже лежал спиной на голом ледяном полу, но не чувствовал холода - может, потому, что позвоночник у него то и дело прогибался так, что он опирался об пол только лопатками и затылком. Он мучительными усилиями не издавал не звука, хорошо бы не прокусил себе палец до кости...Но я видел его лицо, которое кривилось в невозможной гримасе, думаю, он жмурил глаза с такой силой, что от трения могли бы вспыхнуть ресницы, по его лбу струился пот, щеки в какой-то момент заблестели от слез... Его левая рука сжалась в кулак, которым он иногда так долбил по полу, что я боялся, не разбил бы в кровь.
Я кончил раньше, чем он, и он разжал руку, схватился за свой член и двумя прикосновениями довел себя до того, что переживал я, сидя рядом и созерцая веселенькие оранжевые звездочки перед глазами.
Я не мог на него смотреть, как он лежит на этом сбившемся одеяле, весь в семени и спереди, и сзади, и дышит все более ровно. Вот сейчас не хватало, чтоб вспыхнул свет. Картинка та еще. Я сижу на полу со спущенными трусами, и Ширах валяется на одеяле головой к стене, то бишь - предъявляя любопытному взору охраны свое опавшее сокровище между раздвинутыми, забрызганными спермой бедрами... Восхитительно.
Я только хотел что-то ему сказать, ну, что пора встать и привести себя в порядок, хотя бы, как он повернул ко мне голову.
И - нет, так нечестно - его лицо было таким же, как в моем сне. Камеру освещал только блик прожектора, я не видел его лица отчетливо, но мне хватило того, что я видел. Он улыбался счастливой, безумной улыбкой.
Иллюзия, подумал я, да. Но не только я строил иллюзии. Ему же кажется то, чего нет и не будет. Боже. Я ведь действительно не могу ему дать того, что ему нужно.
- Альберт, - пробормотал он, как сонный, - Альберт.
- Да.
- Вам... было неплохо, да?
Этот совершенно наивный - если не брать во внимание мизансцену - вопрос...
- Бальдур, конечно, мне было хорошо, - тихо ответил я, отвернувшись. Мною овладел непонятный стыд.
- Вы... вы... спасибо вам, Альберт.
Я не смотрел ему в лицо, но мое имя он произнес странно, через спазм, и я тут же обернулся. И увидел, что по его щекам катятся слезы.
- Я больше никогда, - сказал он, - даже не подойду к вам. Вы... отдали мне... что смогли. Это... слишком ценно... Вы не могли быть нежным. Но вы... так старались...
- Бальдур, - он сводил меня с ума своими словами и слезами, я отец шестерых детей и не могу спокойно смотреть на слезы, вот такие слезы, когда плачут не для того, чтоб привлечь внимание, - Бальдур. Ну что ты. Хватит, ну же.
Я лег рядом, прижал его к себе и стал гладить по волосам, и он, словно получив желаемое, перестал хлюпать и прижался ко мне тесно-тесно. И с ним было хорошо-хорошо. И я не мог оторвать руку от его волос, просто приятно было гладить, и приятно было, что ему это так нравится. Может, именно в этот момент я дал ему то, о чем он просил. А просил он не секса, а нежности. Хоть немного, но - настоящей. Но об этом - не надо...
Лучше не надо.
Эл ни о чем меня не спросил. А я, вернувшись к себе, дал себе обет, что никогда больше ничего такого со мной не произойдет. Не потому, что я презираю его или себя, но потому, что для меня это - слишком много. Когда спишь с мужчиной, входишь в него - забираешь его себе, принимаешь его. Я не могу впустить в свое сердце еще и это, или оно разорвется. А я должен жить. У меня же дети.
Он выполнил обещание. Никогда больше не подходил ко мне и не заговаривал со мною прямо, разве что, как обычно, отпускал язвительные реплики на мой счет, я отвечал тем же.
Какой-то журналист-англичанин, пробившийся к нам сквозь все бюрократические кордоны, спросил у меня о причинах такой враждебности.
- Ссоры случаются даже в лучших семействах, - ответил я. И поймал взгляд Шираха. Он одобрительно мне подмигнул.
Мы все тут звезды балета. Внимание мира не сводит нас с ума. Так уж сложилось.
Но чтоб мы не сошли с ума сами, пусть каждый день продолжается одно и то же...