Rating: NC-17

Warning: групповое изнасилование

PS: граждане, читайте варнинги, дабы потом не предъявлять претензий!!!!

Выражается благодарность (хоть они о ней уже и не узнают):

Ихара Сайкаку, автору сборника «Пять женщин, предавшихся любви»,

Нидз?, автору «Непрошенной повести»,

ЭнтЕ Санъютэю, автору «Пионового фонаря»,

Сэй-СЕнагон, автору «Записок у изголовья»,

Уэда Акинари, автору сборника «Луна в тумане»,

а также авторам «Двух рассказов на сон грядущий», «Сказания о доме Тайра», «Повести о великом мире» и «Сказания о годах Хогэн».

И приносятся извинения им же за использование цитат из их произведений, да еще в столь скандальном контексте.

© Sephy

Посвящается рекламному ролику CD-плэйера Panasonic-дальше-не-помню, каковой и навел меня на эту гнусную идею. J (Если кто видел - там два самурая стерегут этот самый плэйер, ниндзюк пытается его у них украсть, они его шугают, а потом плэйер вдруг сам взлетает, летит и ложится у ног прекрасной девушки. Без девушки я обошлась, а вот что касается отношений самураев с ниндзями...Я подумала-подумала и написала. J )

П...ц в пору цветения сакуры

или Сказание о конце дома Мицусада

байка из жизни самураев и ниндзя J

...Если ты появился на свет в старинном самурайском роду, достаточно лишь глубоко задуматься над верностью предкам, презреть тело и разум и всецело посвятить себя служению хозяину.

...За счастье принадлежать к клану самурай должен платить своим неукоснительным служением. Он должен быть верным своему клану всегда, даже когда его изгнали в горы или закопали в землю.

...Молодой человек должен проверять старшего, желающего стать его любовником, в течение, по крайней мере, пяти лет. Если за это время он ни разу не усомнился в его хороших намерениях, можно ответить взаимностью. Кроме того, старший должен точно так же проверять подлинные намерения младшего.

Ямамото Цунэтомо, «Хагакурэ»

В семье не без урода.

Русская народная мудрость

Битва, проигранная из-за одного выстрела

Давным-давно в провинции Сэццу враждовали два знатных клана - Иидзима и Мицусада. Вражда их длилась долгие годы; дети врагов вырастали и тоже становились врагами, потому что каждому было стыдно существовать под одним небом с давними противниками своего рода.

В описываемое время главой клана Мицусада был благородный и преисполненный добродетелей Мицусада Кацуиэ. В молодости он служил при дворе с?гуна и был пожалован званием младшего капитана Левого крыла стражи Внутреннего дворца. Соперник же его, Иидзима Сабуро, был просто человек неприглядной наружности и скверного нрава, ничем не прославивший своего имени.

Каждый из них был господином замка с доходом в 50000 коку риса.

Военная удача была на стороне господина Мицусада. Во второй день пятой луны четвертого года Гэнроку [1691] он преследовал отступающее войско Иидзима, намереваясь в решающем сражении покончить со своим врагом.

В час Зайца, когда туман поднимается над землей и капли росы сверкают в первых солнечных лучах, отряды Мицусада двигались по лесной дороге близ местечка Икаруга.

Военачальник ехал на белом коне с черной гривой, в седле, расписанном золотыми гербами. На нем был воротник «кабанья шея», наколенники, инкрустированные серебром, он был опоясан двумя мечами, украшенными золотом; большой меч был длиной в три сяку и пять сун. За спиной высоко поднимался колчан на тридцать шесть стрел с оперением из орлиных перьев. В руках военачальник держал лук, плотно обмотанный посередине побегами глицинии.

Впереди него скакал знаменосец, а позади далеко растянулось войско. Двумя колоннами мерно шагали пешие воины, каждый в одной левой рукавице и в набрюшнике, вооруженный с головы до ног. На шлемах всадников сверкали звезды; рядами, будто гвозди на подошвах обуви, выстроились рукава доспехов. Мощь войска сотрясала небо и землю.

Воины переговаривались между собой, ржали кони и звякало оружие; не сразу обратили внимание, что в лесу не слышно пения птиц. «Должно быть, их распугал шум идущего войска», - думали одни; другие же только испуганно озирались. В клубах тумана, окутавшего стволы деревьев, мерещились призраки чудовищ, и солнце словно бы померкло. Даже самые храбрые вдруг ощутили тяжесть на сердце.

Однако господин Мицусада, будучи отважным воином, повелел войску идти вперед, не задерживаясь.

Вдруг кони ехавших впереди встали, как вкопанные, а за ними и кони остальных; в передних рядах случилось смятение. Весьма удивившись такому поведению своих прежде бесстрашных солдат, господин Мицусада поспешил на голоса, - и что же? Он увидел белую лису, спокойно сидящую на обочине. Лиса эта была размером больше обыкновенной; мех ее отливал золотом. Казалось, ее не пугает множество вооруженных людей. Когда же на нее закричали, пытаясь прогнать с дороги, она лишь слегка поводила мордой, не сводя с людей странного пристального взгляда. Глаза ее горели красным огнем. В нее стали бросать камни и палки, но не могли попасть. Наконец, видя смятение своих солдат, сам господин Мицусада сказал:

- Должно быть, это оборотень, - и взялся за лук.

Но верный вассал, Асидзава Хэйдзаэмон, удержал его.

- Господин мой, - сказал он, - вспомните, ведь злой дух, находящийся сейчас в теле лисы, бессмертен. Убив тело, вы только выпустите злого духа на свободу, и тогда он сможет причинить нам еще больший вред.

Между тем время шло, и солнце уже поднялось из-за деревьев. Но лиса не двигалась с места. Кони пятились от нее и ржали, задирая головы, и всадники едва удерживали их. Осторожность изменила господину Мицусада.

- Но я не могу! - вскричал он в гневе. - Мы должны здесь пройти, иначе мерзавец Иидзима скроется, - а скрывшись, он снова соберется с силами, и мы лишимся плодов победы, доставшейся нам ценой больших жертв. Что может быть большей бедой!

Так они спорили, и никто вокруг не знал, что посоветовать. Наконец верный Асидзава сказал:

- Пусть так, господин мой. Но, в таком случае, позвольте мне самому убить эту лису. Пусть лучше гнев злого духа падет на меня, чем на вас!

Но руки его онемели, едва он взялся за лук, и он не мог натянуть тетиву. Тогда он стал громко читать вслух священные сутры, а все вокруг повторяли за ним. Только после этого ему удалось выстрелить - но, едва его стрела вонзилась в грудь оборотня, тот сгинул, оставив после себя лишь горстку пепла, в которой лежала стрела с обугленным наконечником.

Сейчас же птицы снова запели, и туман стал быстро рассеиваться. Лошади успокоились, и войско смогло миновать страшное место.

Господин Мицусада поблагодарил своего верного вассала.

Однако в тот день его воины потерпели сокрушительное поражение от воинов Иидзима, хотя и превосходили их числом. Великое множество погибло, другие же, чтобы не попасть в руки врага, покончили с собой, вспоров животы. А уцелевшие, побросав мечи и доспехи, рассеялись по окрестным долинам, словно листья, разметанные ветром. Неслыханный позор!

А ведь вражеское войско было столь малочисленно, что когда тяжело раненого господина Мицусада увозили в плетеных из бамбука носилках, у Иидзима даже не нашлось людей, чтобы послать вдогонку!

Все решили, что такова была месть злого духа.

Господин Мицусада проболел до глубокой осени. По ночам во сне он стонал и метался, как будто его что-то душило; раны его открывались снова и снова, и кровь пятнала постель.

Между тем в замке стали случаться странные происшествия. По ночам слышались пугающие шорохи и лисий лай - тогда все собаки начинали выть и метаться на привязи, а в конюшне беспокоились кони. С полок падала посуда, опрокидывались жаровни с горящими углями; одной служанке обварило ноги кипятком из котла, который вдруг соскочил с огня, а у другой, когда она разделывала рыбу к ужину, нож вдруг вырвался из руки, сам собой подпрыгнул и отрубил палец. Женщина закричала от боли и схватилась за окровавленную руку, - и вдруг на стене прямо перед собой увидела тень лисицы. На месте глаз у тени горели красные огоньки.

Узнав об этом, Асидзава Хэйдзаэмон, во время болезни господина исполнявший в замке обязанности хозяина, ибо наследники господина Мицусада были еще малы, сказал:

- С самого начала я думал, что злой дух не оставит нас в покое. Должно быть, и столь долгая болезнь нашего господина вызвана злыми чарами. Но настоятель храма Ямато, что неподалеку, на горе за деревней Сака, известен своей святостью. Обратимся же к нему, быть может, он сумеет помочь.

В храм Ямато поскакал гонец; вечером того же дня прибыл в паланкине сам отец-настоятель. Был он сед как лунь и уже столь дряхл, что двое служек водили его под руки; все же он обошел замок, осмотрел обеих покалеченных женщин и больного господина и тогда сказал:

- Скверное дело. Злой дух пылает жаждой мести. Есть только один способ помешать ему извести до смерти всех, обитающих в замке. Я дам вам ярлыки с заклинаниями, и вы должны наклеить по ярлыку на все двери и оконные ставни. Кроме того, каждый из вас так же должен носить на себе ярлык. Сорок два дня все вы должны поститься и читать молитвы. Только так можно избавиться от злого духа.

С этими словами настоятель написал алой тушью на листках бумаги заклинания и раздал их всем домочадцам. Кто повесил листок на шею на шнурке, кто зашил в пояс; на каждую дверь и на каждый оконный ставень так же наклеили по ярлыку с заклятием. Сорок два дня все в доме постились и читали сутры; вскоре все странные события прекратились, и господин Мицусада стал быстро поправляться.

На сорок третий день настоятель храма Ямато вновь посетил замок; обойдя все и осмотрев больных (господин Мицусада уже мог подниматься с постели и почтительно склонился перед ним), он объявил, что злой дух изгнан.

Господин Мицусада пожертвовал в храм Ямато богатые дары.

И ЦВЕТЫ САКУРЫ МОГУТ ПЛОХО ПАХНУТЬ

Минуло семь лет, а вражда между кланами Иидзима и Мицусада все не утихала. Сам Иидзима Сабуро был давно убит, наследником его стал младший брат, Иидзима Саэмон. Господин Мицусада отправил к нему послов со словами: «Вот уже сорок с лишним лет в нашей провинции боевые костры затмевают собою небо, а боевые кличи сотрясают землю, и ни один человек не может достигнуть долголетия. Не пора ли прекратить это?» Но Иидзима Саэмон, пылая местью за смерть брата, не согласился прекратить давнюю распрю.

Скончалась так же любимая жена Асидзава Хэйдзаэмона, госпожа О-Минэ. У него остался единственный сын Хэйтаро; в седьмую годовщину того, как отец застрелил лису-оборотня, сыну исполнился двадцать один год. Асидзава Хэйтаро был неглуп и хорош собой, а его искусство владения мечом во многих вызывало зависть; других же достоинств, приличных самураю, у него вовсе не было. Он не обладал даром стихосложения; даже почерк его был коряв, а от звуков кото в его руках всем хотелось заткнуть уши. Флейта же скрипела хуже несмазанных ворот.

Вдобавок он с детства отличался своенравием и упрямством; еще в пятилетнем возрасте он осмелился спорить с самим господином Мицусада Кацуиэ, когда тот однажды сделал ему замечание. Асидзава Хэйдзаэмон бросился на колени перед господином, умоляя о прощении; господин же Мицусада коснулся рукой его плеча и сказал:

- Я не сержусь на твоего сына, ибо он еще мал. Но я боюсь, что если его не обуздать, такой сын, когда вырастет, не принесет чести твоему роду.

Однако исправить Хэйтаро так никто и не сумел; он был непочтителен и часто позволял себе перечить отцу, а уж про других и говорить нечего. Господин Мицусада недолюбливал его и избегал давать ему важные поручения - что, казалось, вовсе не огорчало дерзкого юнца, но весьма расстраивало его почтенного отца.

Так шло время. А между тем Иидзима Саэмон, отчаявшись победить Мицусада Кацуиэ в честном бою, решился прибегнуть к услугам клана синоби, «скрывающихся» [ниндзя], люди которого были известны ловкостью в делах тайных убийств.

Во вторую луну одиннадцатого года Гэнроку [1698], в первый день Коня, господин Мицусада послал Асидзава Хэйтаро с письмом к своей двоюродной тетке, монахине в женском монастыре Хокэдзи. Путь лежал через деревню Касивабара, и, возвращаясь, Хэйтаро задержался сперва выпить чаю, а затем и вовсе пошел бродить по лавкам. Что и говорить, нерадивым он был слугой!

Деревня Касивабара расположена у подножия горы Такама, недалеко от Киотского тракта. Места эти издавна славятся красотой, и в полдень на улицах было тесно от паломников, съехавшихся полюбоваться горными видами в обрамлении цветущих вишневых садов. Даже сердце Хэйтаро не осталось равнодушным; впрочем, куда больше всех вишен мира заинтересовали его товары в оружейной лавке, где сам хозяин принялся суетиться вокруг знатного молодого самурая, всячески расхваливая свой товар.

Собой Хэйтаро, как уже говорилось, был весьма хорош: брови красивые, взгляд прямой и смелый, как у человека с несколько запальчивым нравом, волосы уложены строго и аккуратно. Одет он был в отличные хакама и прекрасное хаори коричневого цвета с красноватым отливом, а обут в кожаные сандалии. Словом, сразу было видно, что он из господ хатамото, а не из каких-нибудь простых самураев.

С видом знатока он разглядывал оружие; к одному мечу приценивался, да так и не купил. Когда же ступил за порог, попалось ему на глаза уличное отхожее место - два ящичка с песком, что хозяин постоялого двора каждое утро выставлял у дороги и каждый вечер вновь уносил, дабы удобрить их содержимым свой сад. Однако, едва Хэйтаро, приблизившись, взялся за шнурки своих нижних одежд, как какой-то юнец в уже развязанных хакама, которому, видно, приспичило вовсе сверх меры, грубо его оттолкнул и первым пустил свою струю - да так неудачно, что порыв ветерка, благоухающего цветущей вишней, оросил одежды Хэйтаро мерзкими брызгами.

От такого неслыханного оскорбления Хэйтаро остолбенел. А опомнившись, схватился за меч, чтобы разрубить нахала надвое.

Здесь надо сказать, что нахал - а ему оказалось всего-то лет шестнадцать, - подскочил к Хэйтаро справа, не заметив слева на поясе двух мечей. А разглядывать одежду Хэйтаро ему, видно, показалось недосуг. Вот к чему приводит недостойная торопливость! Ведь Хэйтаро мог и даже обязан был зарубить его на месте. Разве можно счесть достойной смерть по столь нелепой и смехотворной причине?

Кое-как закончив свое дело, мальчишка взглянул наконец на того, кого так грубо толкнул, - и, поняв, что перед ним знатный самурай, побледнел.

Хэйтаро же лишь тут толком разглядел его лицо. Красота этого юноши в простой одежде горожанина была необычайной. Если проводить сравнения - облик его напоминал вишню в первом расцвете, когда лепестки ее цветов лишь чуть приоткрылись и словно хотят сказать что-то... И замерла рука Хэйтаро, уже лежавшая на рукояти меча.

Следует сказать так же, что не одно отсутствие поэтического дара было причиной того, что Хэйтаро никогда не отвечал на любовные записки, которые иные женщины, пленившись его наружностью, тайком слали ему. Лишь юноши привлекали его, любви же к женщине он не испытал ни разу - и тут уж, верно, ничего нельзя было поделать... А прелесть этого мальчика затмила бы и луну шестнадцатой ночи! Хэйтаро он показался существом из нездешнего мира. Словом, у бедняги вовсе отшибло разумение, и про меч свой он и думать позабыл.

(...Близко-близко. Трещинки на припухших губах. И точеный нос, и чистая, еще по-детски бархатная, светлая-светлая кожа... и шрам на левой щеке - даже вдавленный рубец в целую сун длиной не испортил это личико дорогой фарфоровой куклы. Блеск раскосых темных глаз из-под угольной челки - у мальчишки даже еще не были пробриты углы на лбу...

Он ослеп.)

...В этот момент наглец, повергший Хэйтаро в столь недостойное оцепенение, вдруг склонился в низком поклоне, глядя тому через плечо - как если бы за спиной Хэйтаро вдруг явилась некая важная особа; трюк это столь старый и всем известный, что просто смешно и недостойно самурая было бы попасться на него. Однако Хэйтаро, вконец утративший способность здраво рассуждать, обернулся. Сзади, разумеется, никого не было; когда же он развернулся вновь, юноши уже не было тоже. Только ветерок взметал пыль там, где остались следы его сандалий.

Несомненно, в тот момент Хэйтаро зарубил бы любого, кто посмеялся бы над ним, глупо вертящим головой посреди улицы. Однако прохожие, видя разъяренного самурая, разбежались заранее, и улочка опустела. Лишь кружились в тишине лепестки облетающей сакуры.

КРАСОТА - ПРИЧИНА МНОГИХ БЕД

МУЖЧИНЫ НЕ В СИЛАХ ОСТАТЬСЯ РАВНОДУШНЫМИ

Этой ночью Хэйтаро, как легко догадаться, не спалось. Уже луна клонилась к закату, а он все ерзал в постели, снова и снова перекладывая изголовье и не находя себе места. Наступило уже время четвертой стражи, как вдруг в покоях господина Мицусада раздались шум и крики. Зазвенели мечи.

Повсюду люди вскакивали и, хватая оружие, как были полуодетые, бежали на шум. Побежал и Хэйтаро.

- В покои господина пробрался убийца! - слышалось со всех сторон.

Однако в спальне господина застали его одного - в ночном кимоно и с обнаженным мечом.

- Я проснулся и спугнул его! - вскричал господин Мицусада. - Но он не мог так быстро выбраться из замка, он где-то здесь! Ловите его!

Слуги и вассалы разбежались по замку. Вскоре послышался шум на веранде.

- Вот он! Держи! - кричали на разные голоса.

- Он, верно, ранен! Он влез на крышу веранды, а кровь протекла сквозь дранку и закапала пол!

Когда Хэйтаро выскочил на веранду, по полу уже катался клубок сплетенных тел. Убийца, человек в черной одежде синоби, изрыгая непристойные ругательства, сопротивлялся отчаянно, но его все же скрутили и подняли на ноги, заломив локти за спину. В драке с его лица сорвали черную повязку, и все увидели, что он совсем молод.

А у Хэйтаро упало сердце, и печень словно бы растаяла. Это был тот самый юноша, что встретился ему накануне в деревне Касивабара.

И столь странен был контраст между его внешностью и гнусным родом занятий, который стал теперь очевиден, и грязными словами, которые сыпались с его языка, что Хэйтаро и вовсе растерялся.

- Скажи, кто тебя послал, и умрешь быстро, - cказал господин Мицусада.

Но пленник лишь рассмеялся ему в лицо. Тогда выступил вперед отец Хэйтаро, Асидзава Хэйдзаэмон, и с поклоном предложил:

- Его нужно пытать, господин мой. Синоби славятся умением переносить боль, но все же, если мы вынем все его кости из суставов, и вырвем ему глаза, и станем медленно перетирать его тело веревками, он, верно, во всем признается. Он молод и, должно быть, рангом простой гэнин, но и ему может быть многое известно.

- Господин, позвольте мне сказать, - возразил другой вассал, Касуя-но Сабуро, державший отнятый у пленника короткий меч. - Говорят, синоби обладают умением вынимать собственные кости из суставов без вреда для себя - это позволяет им пролезать в тесные щели и избавляться от оковов. Лучше бросить его голым в бочку со змеями. Пусть бы они пролезли внутрь его тела!

- А потом нужно будет вырвать у него язык, проткнуть барабанные перепонки, отрубить руки и ноги и бросить умирать в яму с нечистотами! - подсказал третий, Накагири-но Мататара. - Он заслужил это!

А у Хэйтаро, пока он все это слушал, от ужаса пот выступил на спине. Он не мог отвести глаз от пленника, которого ждала столь страшная участь.

Сердце его заныло еще сильнее, когда мальчишку поволокли во двор.

- И смотрите, чтобы он не откусил себе язык, - предупредил господин Мицусада.

И вот уже несут орудия пыток.

- Надо бы его раздеть, - предложил один из самураев, Есии Горо. - Возможно, у него есть татуировка клана. Тогда мы узнаем, к какой семье синоби обратились наши враги.

И господин Мицусада счел эту мысль мудрой.

Пленник взвыл от ярости, когда на него навалились, срывая одежду. Он пинался, кусался, ругался, осыпая своих врагов изощренными и разнообразными оскорблениями; но самураев было больше десятка, и все они были взрослые, сильные мужчины, а юноша даже для своих лет был телосложения вовсе не могучего, - где же ему было с ними справиться?

Хэйтаро, которого в толчее зажали в угол, оставалось лишь смотреть. Дыхание его пресеклось, когда из-под черных тряпок показалось нагое тело.

Левая рука у юноши была лишь сильно поцарапана, но кровь капала на пол. И был он так красив, что даже окружившие его враги, только что думавшие лишь о татуировке клана, не могли этого не заметить.

- Какая белая у него кожа, - заявил Есии Горо.

- Если бы не этот шрам, он был бы совсем похож на девчонку, - вставил другой, Миядзаки Дзиро, - и, взяв юношу за подбородок, грубо вздернул его голову. - У него губки, как у девчонки.

Мальчишка извернулся и вцепился зубами ему в запястье. Миядзаки вырвался и окровавленной рукой ударил его в лицо.

- Однако, - продолжал он невозмутимо, - для женщины у него слишком дурной нрав.

Даже сам господин Мицусада не удержался от насмешки.

- С такой внешностью, - сказал он, - он мог бы услаждать какого-нибудь богача, а не быть наемным убийцей. Хотя, думается мне, любой богач вскоре утопил бы эту бешеную кошку!

Не засмеялся один Хэйтаро.

- Он пытался меня убить, - продолжал господин Мицусада. - И не сумел. Должно быть, не воинской доблестью он завоевал в своем клане доверие, благодаря которому ему дали такое важное поручение! Поэтому, - продолжал он, перекрывая общий хохот, - будет справедливо, если мы и обойдемся с ним, как с женщиной. Тем более что ему, верно, не привыкать.

С этими словами он стал развязывать пояс, ибо похоть овладела его помыслами. Мальчишка попытался пнуть его ногой, но его держали крепко.

- Я не думаю, что у тебя что-то получится, - заявил юный наглец господину Мицусада. - Ты не похож на мужчину. И не будь я связан, я оторвал бы тебе то, чем ты пытаешься мне угрожать!

За эти слова Миядзаки Дзиро снова ударил его по лицу.

Касуя-но Сабуро срубил молодой бамбук, росший у стены, и разрубил его на четыре части. Четыре бамбуковых колышка вбили посреди двора. И как мальчишка ни сопротивлялся, его сбили с ног и растянули на земле между колышками, привязав за руки и за ноги. А в зубы воткнули деревяшку и тоже закрепили веревкой, чтобы он не смог покончить с собой, откусив язык.

Господин Мицусада пожелал первым насладиться телом пленника; однако, когда он приблизился и уже распахнул одежды, его ждало разочарование. Ведь, привязав мальчишке ноги, они сами лишили себя возможности добраться, так сказать, до самого сокровенного.

Тогда господин Мицусада приказал перерубить веревки; теперь за ноги мальчишку держали двое мужчин, разведя их широко в стороны. Мальчишка дергался, мычал и издавал сдавленные звуки, пытаясь ругаться.

Господин Мицусада был с ним груб, а мужское орудие его никто не назвал бы маленьким. Миядзаки Дзиро и Есии Горо удерживали отчаянно дергающиеся мальчишкины ноги и по мере сил помогали господину, поднимая их выше; Хэйтаро видел, что их грубые пальцы оставляют на белой коже юноши красные пятна.

Чувства молодого Асидзава пришли в окончательное смятение. Зрелище причиняло ему, кажется, бОльшие страдания, чем если бы его самого отдали на поругание врагам, - а ведь он видел юношу второй раз в жизни и еще накануне готов был убить его своей рукой.

В ужасе он взглянул на отца, но тот, к его великому облегчению, отказался принять участие в забаве.

Господина Мицусада сменил его двоюродный брат Мицусада Саданао, затем - его зять Микава Гэнго и Касуя-но Сабуро. Наконец очередь дошла до Фудзисато Тодзаэмона, воина огромного роста и могучего телосложения; хотя Хэйтаро, при всем его интересе к мужчинам, не случалось иметь с ним дела, он видел его голым в бане, где известные части тела Фудзисато, случалось, становились предметом восхищенного обсуждения. Теперь же Хэйтаро с ужасом подумал, что Фудзисато проткнет мальчишку насквозь, будто колом.

К тому же, спеша на помощь господину, Фудзисато Тодзаэмон успел надеть свой панцирь цвета листьев воскового дерева и не потрудился его снять, наваливаясь на пленника. Под такой тяжестью юноша захрипел, задыхаясь. Обтянутые лакированной кожей и украшенные серебром пластины панциря ранили его голое тело. Известный орган Фудзисато проник внутрь еще только на две трети; помогая себе рукой, тот старался и так и эдак, но не мог проникнуть глубже - так что всем показалось, что предел в теле юноши достигнут. Однако Фудзисато не унимался. Тяжело дыша, он бился над пленником, а Есии Горо и Миядзаки Дзиро всячески способствовали ему; пленник же, почти раздавленный, не мог даже хрипеть. Наконец, схватив юношу за бедра, Фудзисато грубо дернул его на себя и вверх - и, навалившись всей тяжестью, ворвался сильным толчком. В собравшейся толпе послышались смех и восхищенные возгласы; когда же орудие Фудзисато, размерами подобное конскому, вновь явилось на свет, оно было все в крови.

Охваченный ужасом Хэйтаро подумал, что мальчишка не останется в живых; он уже готов был броситься на Фудзисато и зарубить его на месте - но понимал, что этим лишь погубит себя, но ничем не поможет пленнику.

Женщины клана Мицусада тоже собрались во дворе. Богато разодетые, в шелковых кимоно, в ожерельях из золота и яшмы, они стыдливо поглядывали, прикрываясь веерами. Жена Фудзисато даже осмелилась, хихикая, подбадривать своего мужа.

А жена Мицусада Саданао, глядя на корчащегося пленника, сказала:

- Посмотрите, посмотрите, как он изгибается - словно девушка, впервые принимающая в себя мужчину!

А ее невестка, юная госпожа О-Цую, прозванная Аямэ [Ирис], добавила:

- Думается, в прошлом рождении этот парень был императорской наложницей! Как прекрасно его тело; я не вижу ни единого родимого пятнышка!

Даже служанки выглядывали из окон, позабыв о домашних делах.

В этот момент Фудзисато приподнялся, и пленник смог вдохнуть. Доспехи оставили на его теле ссадины и синяки; он дрожал и дергался, пытаясь схватить воздух ртом, а во рту была деревяшка. Сердце Хэйтаро дрогнуло от жалости.

Так Фудзисато забавлялся с пленником, не считая пролетающих минут. Он двигался то быстрее, то медленнее, выходя почти полностью и погружаясь снова, поворачивая тело юноши так и эдак - насколько позволяли веревки; кровь обильно увлажнила землю. В конце концов юноша, растерзанный до самых глубин, лишился чувств. Тогда господин Мицусада приказал принести воды и выплеснуть пленнику на голову; это было исполнено.

Лишь однажды тело пленника отозвалось на действия Фудзисато совершенно неожиданно и постыдно - так, словно происходящее доставляло ему наслаждение; вокруг громко засмеялись. Есии Горо наступил на вдруг ожившее мужское орудие пленника босой ногой - не сильно, но так, что тот выгнулся бы от боли, если бы не тяжесть Фудзисато.

За все время пленник ни издал ни стона; он грыз деревяшку, и измочаленные щепки прилипли к его губам. Такое мужество не могло не вызвать в Хэйтаро уважения; он давно позабыл о нанесенном накануне оскорблении, сердце его сжималось от страха и жалости, и собственные родственники представились ему кровожадными чудовищами, накинувшимися на беззащитную жертву.

Между тем Фудзисато сменили другие, и каждый давал себе волю, не сдерживая желаний и вовсе не заботясь о самочувствии юноши - а тот уже едва шевелился, то и дело теряя сознание. Тогда стоявший наготове слуга обливал его водой из большого медного кувшина.

(...Худые мальчишеские ноги дергались отчаянно - согнутые в коленях, раскинутые, будто у опрокинутой на спину лягушки, - бесстыдно и страшно...

Оцепеневший Хэйтаро смотрел. Узкое запястье, в кровь стертое веревкой... напряженное, вдруг слабеет, и разжимаются вцепившиеся в веревку пальцы. И обмякают ноги... Ужас, отвращение, жалость, - и возбуждение, обернувшееся ноющей болью и горячей пульсацией в члене, вздыбившем шелк одежд. От стыда у Хэйтаро горели щеки.

Грязные пятки в воздухе, узловатые мужские пальцы на щиколотке... Тело мальчишки уже безвольно, как неживое, содрогалось в такт толчкам толстого Исикава Дзиро. Черные волосы свалялись в мокром песке, перемазанные кровью тощие ляжки едва виднелись из-под складок зеленых хакама Исикава. Мокрый песок на зеленом шелке... А у Исикава только спина покачивалась - голая, жирная, потная, - да поджимались, двигаясь взад-вперед, подернутые мурашками прыщеватые ягодицы.)

...В этот момент и пришла в голову Хэйтаро отчаянная мысль.

Как ни страшно было ему покинуть двор, он понимал, что от его присутствия все равно никакого толку. Про себя он твердо решил, что, пока жив, не позволит убить пленника - даже если придется погибнуть в схватке с собственной родней; но ведь гибель его не спасет юношу. В то время как хитростью, быть может, удастся...

Пробравшись в свою комнату, он достал из тайника ящичек с пятьюстами рЕ - все деньги, что мог взять с собой прямо сейчас, и прихватил его с собой.

Страшная мысль овладела им. Озираясь, словно вор, он пробрался в кухню - а там как раз никого не случилось, все выбежали поглазеть на происходящее во дворе.

Страсть в одночасье лишила Хэйтаро и совести, и здравомыслия - он думал только о пленнике, которому, быть может, и жить оставалось лишь несколько часов - ведь даже когда все мужчины во дворе пресытятся его телом, они станут пытать его, чтобы узнать, кто его подослал!

Думая так, Хэйтаро решился на ужасное дело: приволок ширму и повалил прямо на тлеющую жаровню. Жаровня опрокинулась, угли рассыпались; вспыхнула разрисованная бумага, задымилось лакированное дерево. Вот уж занялась циновка, на которой, бывало, сидела повариха... Убедившись, что пожар неизбежен, Хэйтаро бросился бежать.

А ведь будь в кухне люди, кто-нибудь из них, верно, успел бы закричать, - и беды бы не случилось. Вот к чему приводит небрежение слуг!

Едва успел Хэйтаро вновь замешаться в толпу, как отовсюду послышались крики:

- Пожар! Пожар!

И вот уже первые языки пламени показались над кровлей.

Ужасное зрелище. Вот люди мечутся в страхе, волокут сундуки на скрипучих колесиках, тащат на плечах корзины, несут дорогое оружие и тушечницы с принадлежностями для письма... срывают крышку с подполья, бросают туда самое ценное. И что же? У них на глазах все обращается в дым.

О пленнике все позабыли.

Хэйтаро бросился к конюшне, в сторону которой дул ветер и нес горящие клочья.

- Я выведу лошадей! - крикнул он.

А с пленником в этот момент был некто Оногава Кодзо, простой воин самого низкого звания. Прежде, чем поднялась суматоха, он всего раз или два успел погрузиться туда, где жаждал найти высшее наслаждение. Какая незадача! Воин все же не нашел в себе сил сразу оторваться от столь желанного ему тела. Пораскинув умом, он решился сперва завершить начатое, а уж после бежать вместе с другими заливать огонь. Так сказать, пламя любострастия превзошло в его душе страх перед огнем пожара.

Миядзаки и Есии бросили пленника и тоже поспешили на пожар. Ноги юноши оказались свободны, но он уже так ослабел, что не пытался сопротивляться, когда Оногава с рычанием вцепился в его плечи, размашисто двигаясь взад и вперед. Член Оногава стал для него орудием пытки, а не источником наслаждения.

Но и тут пленник не издал ни звука. Но ведь он был еще совсем юн - и, видно, терпеть больше не было сил. Лицо его исказилось страданием, и Хэйтаро, подбежавший к ним с лошадью в поводу, увидел это, когда Оногава приподнялся. Жалость и боль в душе Хэйтаро обратились в ярость. Он уже схватился за меч, собираясь зарубить насильника, - но вовремя одумался. Он закричал на Оногава, приказывая тому поспешить на пожар.

Наконец Хэйтаро остался с пленником наедине. Юноша вновь лишился чувств, едва его оставили в покое. Бедра его были в крови.

Не долго думая, Хэйтаро перерубил веревки, забросил пленника поперек седла, вскочил на коня и поскакал к воротам.

Все воины, охранявшие ворота замка, оставив посты, устремились на помощь тушившим огонь. Остался лишь один пожилой стражник по имени Харада Найскэ.

Он очень удивился, но все же, помня о своем долге, схватил коня Хэйтаро под узцы.

- Куда вы, господин? Кто это у вас?

Никогда прежде он не делал Хэйтаро ничего дурного, и все же тот зарубил его, не ожидавшего нападения, без всякой жалости. Двумя косыми ударами стражник был разрублен на три части, словно рисовая лепешка. Хэйтаро быстро нанес точный завершающий удар, а затем, нагнувшись с седла, кое-как обтер окровавленный меч одеждой убитого и столкнул тело в ров с водой.

С топотом проскакав по мосту, он скрылся в лесу.

Так противоестественная страсть лишила Асидзава Хэйтаро чести и рассудка: вчера еще достойный человек, сегодня он убил одного из слуг своего клана и поджег дом господина. Еще не перевалил за середину день, встреченный им в кругу близких, - а он уже преступник, изгнанник без роду, без племени...

Увы! Не прояснятся больше воды мутного потока!

О ЦЕЛЕБНОМ ИСТОЧНИКЕ И ИМЕНИ ЛЮБИМОГО

[ЗВУЧАЩЕМ НА РЕДКОСТЬ НЕБЛАГОЗВУЧНО

НА ВКУС РУССКИХ ВАРВАРОВ, ЖИВУЩИХ ЧЕРЕЗ 300 ЛЕТ ПОСЛЕ ОПИСЫВАЕМЫХ СОБЫТИЙ J ]

Торопясь скорее покинуть владения своего господина, Хэйтаро избрал кратчайший путь - через лес у подножия горы Такаяма. Всецело положась на волю случая, он не ведал, чего ждать от судьбы. Не знал даже, что сказать юноше, когда тот очнется. Чувства его были в смятении. И все же он ни на минуту не пожалел о содеянном.

И вот, словно ему еще мало было неприятностей, едва они скрылись в лесу, как - должно быть, от тряски, - у пленника началась рвота. Хэйтаро пришлось остановить коня. Спешившись, он кинжалом разрезал узел у юноши на затылке и вытащил из его зубов деревянный брусок. Юноша по-прежнему пребывал без сознания, и Хэйтаро пришлось пальцами разжать ему рот и выковыривать рвоту, чтобы он не захлебнулся. От отвращения его самого едва не стошнило - но сильнее отвращения было сострадание к юноше, оказавшемуся в столь жалком и беспомощном положении. Любовь овладела сердцем Хэйтаро.

Сняв пленника с седла, Хэйтаро уложил его на бок, на камни возле теплого источника, каких много в этих местах. В круглой, словно чаша, промоине клокотала, пузырясь, вода. По краям источник оброс кусками выпаренной соли, похожими на прозрачные желтоватые камни.

Раненая рука юноши все еще кровоточила. Нагое тело его было сплошь в синяках и ссадинах, бедра и зад измазаны кровью и семенем; от него пахло рвотой - и все же Хэйтаро не мог отвести глаз. Он уже проклинал себя за то, что так долго смотрел, ничего не предпринимая, - а теперь неизвестно, оправится ли пленник, или столь грубое насилие станет причиной его смерти.

Ему пришло на ум, что вода целебных источников обладает свойством останавливать кровотечения и заживлять раны.

Он едва успел снять нижнее кимоно, чтобы отдать пленнику, и второпях вновь накинуть верхнее, как юноша пришел в себя. Когда он увидел над собой склонившегося Хэйтаро, а затем огляделся вокруг, лицо его ничуть не выразило удивления - ведь все же он был из клана синоби; впрочем, он, казалось, был так потрясен случившимся, что едва сознавал даже, где он и что с ним. Взгляд его был бессмысленен, тело сотрясала крупная дрожь, и зубы стучали.

Хэйтаро подтолкнул его к воде, заговорив о ее целебных свойствах; но пленник, казалось, не слышал его. Он лежал на камнях, скорчившись, словно ребенок в утробе матери. Хэйтаро пришлось взять его на руки и погрузить в источник, так что над водой торчала одна голова, и поить из своих рук.

- Пей, - уговаривал он. - Если внутри у тебя идет кровь, это должно остановить ее. Да пей же!

А у пленника только голова моталась. Все же Хэйтаро удалось влить в него несколько горстей целебной воды.

Вытащив пленника на берег, он кое-как обтер его и закутал в свое расшитое шелком двуслойное нижнее платье; но пленник, обхватив себя руками за плечи, только молча трясся, будто в ознобе. Хэйтаро подсадил его на коня - боком, словно девушку. Будь ниндзючонок в себе, он, конечно, едва ли согласился бы на такое, - а теперь растрепанная голова его, ослабевшего, сама собой упала Хэйтаро на грудь.

Сердце Хэйтаро замерло. Он обнимал юношу одной рукой, а сам боялся лишний раз пошевелиться или слишком глубоко вздохнуть.

Скакал он лесом, таясь от людских глаз. Так они и добрались до местечка Анадзато, первой деревни за пределами владений Мицусада.

Хэйтаро на руках внес юношу в дом деревенского лекаря. Сам лекарь, завидев самурая, пусть и в одежде без гербов, выбежал навстречу, почтительно кланяясь.

- Осмотри моего друга, - заявил Хэйтаро, укладывая юношу на циновку в комнате, где лекарь принимал больных. - И если я узнаю, что ты хоть слово сболтнул на стороне о том, какова природа его недомогания...

- Что вы! - С этими словами лекарь склонился еще ниже. - Как можно! Еще ни разу я не обмолвился чужому человеку о болезнях моих пациентов. Ведь болезни, знаете, бывают разного свойства...

Так он пытался шутить, но Хэйтаро оборвал его:

- Придержи язык! Да принимайся за дело.

Между тем был уже час Лошади - середина дня. Лекарь суетился над юношей, напоил его целебным отваром, перевязал руку, смазал ссадины мазью и, читая сутры, втыкал в его тело серебряные иголки.

- Вы поступили очень мудро, господин мой, что дали ему напиться из источника Нарутаки. Вода этого источника останавливает кровь...

Вскоре больной заснул. Служанка лекаря по поручению Хэйтаро сбегала к одному из зажиточных соседей и купила у него одежду для юноши, - а вернувшись, села над спящим, отгоняя мух. Жена лекаря сварила Хэйтаро миску гречневой лапши на пару, подала мясо соленого журавля, пирожки и лучший чай; он ел, не отходя от больного.

Лицо юноши было бледно до зелени, вокруг глаз резкие темные круги. Он казался смертельно измученным - и совсем юным. Сердце Хэйтаро болело от любви.

Он понимал, что им нельзя надолго задерживаться в этой деревне. Хоть он и постарался обставить дело так, словно погиб при пожаре, могли ведь и не поверить; что, если налетит погоня? Тем не менее, в тревоге за жизнь юноши, Хэйтаро не беспокоил его; между тем драгоценное время бежало, словно вода сквозь пальцы.

Когда юноша открыл глаза, Хэйтаро сразу понял, что лечение возымело действие. Взгляд пленника казался разумным; голос прозвучал хрипло и еле слышно, когда он спросил у Хэйтаро:

- Что тебе нужно от меня?

- Мне ничего не нужно, - отвечал Хэйтаро. - Я хочу лишь помочь тебе. Ты не сможешь ехать один, даже если я отдам тебе коня. Твоей жизни угрожает опасность; я спас тебя от людей клана Мицусада, но ведь они могли выслать погоню.

Юноша взглянул на него с презрением.

- Разве ты не понял, что я хотел совершить этой ночью? И ты еще говоришь, что хочешь помочь мне?

Гнев вспыхнул в сердце Хэйтаро, но он сдержался.

- Я все понял, - отвечал он. - И я не забыл нашу вчерашнюю встречу в деревне Касивабара. Вчера я мог сам убить тебя, но сегодня то, как ты держался во дворе, вызвало во мне уважение. Мне стало жаль, что тебе предстоит погибнуть в мучениях, и я решился помочь тебе. Ты неблагодарен, но, видно, такова моя кара за грехи в прошлых рождениях. Я отпущу тебя, как только ты будешь в силах уйти самостоятельно, и не потребую платы.

Юноша ничего не ответил. С трудом поднявшись с постели, он принялся одеваться - и, казалось, едва стоял на ногах. Однако стоило Хэйтаро отвернуться, как он выбежал во двор и вскочил на коня, - но лицо его тут же исказилось от боли, он смертельно побледнел и упал бы, не успей подбежавший Хэйтаро его подхватить. Сперва Хэйтаро смолчал, но потом все-таки сказал:

- Пока ты столь слаб, тебе стоит слушаться меня.

Расплатившись с лекарем, он снова посадил юношу на седло впереди себя. Тот по-прежнему глядел презрительно и высокомерно, но сидеть верхом позади Хэйтаро, как полагалось бы мужчине, он и вправду не мог. Да и сам Хэйтаро не собирался подставлять спину недавнему врагу.

- В каком направлении мне ехать, чтобы отвезти тебя домой? - спросил он.

Юноша засмеялся.

- Пусть это тебя не заботит. Я никогда не скажу тебе, где мой дом.

И снова гнев охватил Хэйтаро - но любовь, разгоравшаяся все сильнее, лишила его гордости.

- Хорошо, - сказал он. - Тогда мы поедем в направлении Осака. В тех краях не живет никто из вассалов семьи Мицусада, к тому же там теплее, а нам придется часто ночевать в лесу, на земле. А в большом городе, да еще портовом, легче скрыться.

И вновь юноша не удостоил его ответом - лишь взглянул так, словно Хэйтаро был его слугой, всем обязанным ему.

Вновь Хэйтаро подумал, что характер этого парня не доведет его до добра.

Поначалу юноша держался в седле очень прямо, избегая прикасаться к Хэйтаро; но к ночи, совсем обессилев - ведь он был очень слаб и болен, - снова уронил голову ему на плечо. Хэйтаро счел этот момент подходящим, чтобы спросить:

- Как тебя зовут?

Юноша долго молчал, но в конце концов все же назвал свое имя:

- Сасукэ.

А больше не добавил ничего.

ДОБИТЬСЯ ВЗАИМНОСТИ В ЛЮБВИ ТРУДНЕЕ,

ЧЕМ ПРИ ЖИЗНИ ПРОСЛЫТЬ ПОКОЙНИКОМ

Жизнь человеческая подобна пузырьку на воде - кому дано знать, когда она оборвется? Заподозрив поджог, родственники Хэйтаро решили, что в замок на выручку пленнику пробрались его сообщники, а выловленный из рва труп Харада Найскэ послужил доказательством. «Должно быть, синоби напали на Хэйтаро исподтишка, или же из гордости он не позвал на помощь. Верно, тело его тоже где-то тут», - так рассуждали они и раз за разом обыскивали ров, но ничего не нашли. Тем не менее Хэйтаро объявили умершим, заказали монахам из храма Ямато заупокойную службу, поставили в храме поминальный столбик с табличкой. Горькая участь - при жизни быть оплаканным, словно мертвец! Но Хэйтаро сам выбрал ее.

А между тем предводитель клана синоби, узнав о неудаче и бегстве своего убийцы, хотел было послать взамен другого, - но, поразмыслив, решил обождать. Ведь Сасукэ (а это было, как ни удивительно, настоящее имя юноши) никогда прежде его не подводил!

Шли дни. Хэйтаро соорудил в лесу шалаш; питались же беглецы тем, что ему удавалось подстрелить и поджарить на костре - птицами да зайцами.

По ночам Хэйтаро боялся заснуть, не зная, чего ждать от пленника; в первую же ночь, прикинувшись спящим, он поймал руку, скользнувшую к его мечу. Юноша, несомненно, убил бы его, - ведь, несмотря на все уверения Хэйтаро, он продолжал считать его врагом. Но Хэйтаро только и сказал:

- Ты неблагодарен, - и с тех пор связывал его по ночам.

На третью ночь он не выдержал и задремал; пленник сумел освободить руки и ноги и сбежал. Хэйтаро нашел его под утро - не пройдя и нескольких дз?, тот свалился от слабости и заполз в кусты.

- Зачем ты это делаешь? - спросил Хэйтаро. - Я вовсе не хочу удерживать тебя силой, но ведь без моей помощи ты погибнешь. Ведь тебя могли сожрать дикие звери!

- Я не нуждаюсь в твоей жалости, - еле слышно пробормотал юноша Сасукэ и лишился чувств.

Однако с тех пор он не пытался бежать и не покушался более на жизнь Хэйтаро; в конце концов тот поверил в его добрые намерения и однажды ночью оставил свободным.

Он проснулся от стука конских копыт - пленник ускакал. Хэйтаро вскочил, но ведь пешему не догнать всадника.

До рассвета Хэйтаро просидел у костра. На сердце у него было тяжело. Ради Сасукэ он решился на позор и преступление, лишился и службы, и дома, и семьи, и средств к существованию. Но ведь, с другой стороны, тот и не обещал ему любви в благодарность за спасение. И разве, прожив неделю бок о бок, он все еще не понял, с кем связался?

И все же загадочно человеческое сердце. Ибо больше всего Хэйтаро боялся, что Сасукэ в его состоянии не справится с лошадью и упадет под копыта.

Уж рассвело, а Хэйтаро все сидел, глядя на угли прогоревшего костра. Вдруг снова послышался стук копыт, и из лесу выехал Сасукэ. От слабости он едва держался в седле - и, едва натянув поводья, без единого слова свалился подскочившему Хэйтаро на руки.

Хэйтаро отнес его в шалаш, уложил на срубленные ветки, служившие им постелью. На Сасукэ не было лица.

- Ты вернулся, - сказал Хэйтаро.

А про себя подумал: «Видно, он просто понял, что не в силах ускакать далеко».

- Мне пришло в голову, - отвечал Сасукэ, слегка отдышавшись, - раз ты так заботишься обо мне, зачем я буду сам заботиться о себе?

И хотя Хэйтаро видел, что он лжет, пряча под дерзостью слабость, все же сдержался и промолчал. Как уже говорилось, любовь вовсе лишила его гордости, приличной самураю.

После этой скачки Сасукэ стало хуже. Целый день он пролежал в шалаше, скорчившись и дрожа. Хэйтаро укрыл его конской попоной. Он думал, что юноша спит, и вздрогнул, когда тот открыл глаза. Сасукэ смерил своего спасителя взглядом - один такой взгляд можно было бы счесть оскорблением и отрубить оскорбителю голову. Но, против ожидания, вместо очередной дерзости Сасукэ только тихо произнес:

- Мне холодно.

Видно, он совсем обессилел и отчаялся, - а может, терпение и забота Хэйтаро наконец растопили его сердце. И Хэйтаро, все это время щадивший гордость юноши куда больше, чем собственную честь, а потому боявшийся лишний раз к нему прикоснуться, сам не понял, как оказался лежащим рядом. Мысленно он поклялся даже не думать ни о чем о дурном, и если отважился обнять Сасукэ, положив руку тому на живот, так причиной этому стала жалость, а не желание.

А Сасукэ хотел было сбросить его руку, но по слабости не смог этого сделать сразу, - а потом вдруг с удивлением понял, что она приносит облегчение. Ему показалось, что теплая ладонь Хэйтаро словно бы вбирает в себя его боль, подобно тому, как губка впитывает влагу. Он и сам не заметил, как согрелся и задремал.

А Хэйтаро, прислушиваясь к его ровному дыханию, боялся пошевелиться.

Прежде он вовсе не рассчитывал на взаимность, но с этого дня надежда поселилась в его душе.

О ПЕРЕОДЕВАНИИ ГОСПОДИНА СЛУГОЙ

В пору третьей луны раскрываются цветы персика. Ветерок полон их ароматом. Почки на ивах - словно тугие коконы шелкопряда. Уже сосны покрылись свежей хвоей, вид на песчаное побережье - как прекрасная песня. Деревенские ребятишки разгребают граблями опавшие листья, собирают весенние грибы, срывают фиалки и цветы тростника...

Вид горожан, целыми семьями выезжающих на пикники, разбудил в сердце Хэйтаро тоску по дому. С болью и горечью он вспоминал отца и всех остальных родственников, думал о господине, которого предал. В такие минуты печаль грызла его.

И все же покинутая родина казалась ему более далекой, чем царство тьмы.

Между тем они с Сасукэ приближались к Осака, и, как ни старался Хэйтаро выбирать проселочные дороги, им все чаще попадались деревни.

Когда Хэйтаро спрашивали о его спутнике, он всем отвечал: «Это мой младший брат», но и сам видел, что мало кто ему верит. Дальше так продолжаться не могло.

Хэйтаро задумался. Разумеется, он бы выдавать Сасукэ за своего слугу - но ведь, когда на двоих одна лошадь, верхом едет господин, а слуге остается только сопровождать его пешим. А Сасукэ, хоть прежняя дерзость и вернулась к нему, все же еще недостаточно оправился, чтобы долго идти пешком.

Тогда Хэйтаро решился одеть юношу самураем, а самому прикинуться его слугой. Поистине, нет предела самоуничижению, до которого иной раз доводит любовь!

У Сасукэ хватило наглости согласиться, и так они и поступили. Отсчитав из оставшихся денег несколько серебряных монет «с уголками», украшенных цветком павлонии, Хэйтаро купил Сасукэ богатое платье. А учить его достойно держаться и не пришлось - ведь синоби славятся искусством обмана и могут и при случае выдать себя за кого угодно. Сасукэ прицепил к поясу мечи Хэйтаро, соорудил прическу, подобающую знатному юноше, еще не прошедшему обряда совершеннолетия, и - глядите-ка! - совершенно преобразился.

Себе же Хэйтаро купил только дешевую шляпу кага, чтобы не пришлось, как подобает слуге, брить голову до самого затылка, и оделся в простые хакама и потертую голубую куртку хаппи, что прежде носил Сасукэ.

И вот голодранец, презренный ночной убийца едет на его коне, а он, самурай знатного рода, служивший господину дайм?, шагает следом по пыли. Какое падение! - но Хэйтаро ни о чем не жалел.

Теперь всем, кто спрашивал его о Сасукэ, он отвечал: «Мой господин - сын одного самурая из Кавати, едет к родственникам».

Стервец же Сасукэ держался со всеми столь высокомерно, точно и впрямь происходил из самого что ни на есть знатного рода, и люди поглядывали на него с невольным уважением. Впору было бы хохотать, пока не заболят бока, - но Хэйтаро и в голову не приходило.

Однажды «господин и слуга» (кто кому должен был бы прислуживать, если бы эти двое не попрали все освященные Небом законы!) остановились на одном из постоялых дворов Токайдо, Восточной морской дороги. Ночь выдалась холодная, от ветра с дождем дрожали деревянные ставни. Служанка подала суп мисо, рис, мясо сугияки и к вину - рыбную закуску; обгладывая косточки карпа, Хэйтаро осмелился сказать:

- Ты совсем поправился.

Сасукэ только усмехнулся.

- Уж не думаешь ли ты, что пришло время потребовать с меня плату за помощь?

- Что ты, - сказал Хэйтаро. - Ничего такого я не думаю.

И, поднявшись, вышел из комнаты.

Ночью он без сна ворочался на своем тюфяке. «А ведь я всем пожертвовал ради него! Я не требую любви - кто же осудит его, если после всего случившегося мужская любовь ему отвратительна? Но разве трудно соблюдать хотя бы простую вежливость? Какая же он все-таки бессердечная, неблагодарная скотина!» - и тут рука Сасукэ скользнула ему за пазуху.

Рукава их перепутались.

Хэйтаро не смел поверить своему счастью.

(...отверстие. В редких завитках влажных волос - красноватое, то сжимающееся - и тогда норовят поджаться ягодицы, то раскрывающееся поблескивающим колечком... живое, пульсирующее, тугое, тесное, не пускающее - приходится буквально продираться... но и втягивающее внутрь - туда, где тепло, и тесно, и гладко...

Тек, струился приправленный благовониями дымок светильника. Трещал фитиль - дрожащий огонек плыл и отражался в растопленном масле... Шуршали, скреблись в обтянутые бумагой раздвижные двери слетевшиеся на свет бабочки.

В дрожащих тенях - потная спина, лопатки, дышащие ребра... локти, колени... Хэйтаро гладил мальчишку по бокам; пряди разметавшихся, глянцево блестящих волос, торчащие позвонки на шее... ямка под затылком, к которой он прижался губами... Жесткие волосы кололи язык; чуть солоноватый привкус потной кожи... Вглубь, туда-сюда, шумно дыша, зверея от этого тела... бесстыже прогибающегося, подставляющегося тела, от стонов...

Катались по тюфяку. Скатились на пол. Пот и слюна, и ногти, впившиеся в плечи... кожа, золотистая в дрожащем свете... Хриплое дыхание двоих.

...Потом они лежали молча. Сасукэ - на спине, закинув левую руку за голову, с отсутствующим взглядом и смутной, совершенно пьяной улыбкой на подрагивающих губах. Пальцы правой руки лениво бродили - со скулы растянувшегося рядом Хэйтаро на шею, на плечо, в подмышку, на грудь...

Хэйтаро перекатился на живот, снова раздвинул колени любовника. Забрав в горсть подтянувшиеся, облепленные взмокшими волосами яйца, перебирал, поглаживая. Сосал, чувствуя, как обмякший член Сасукэ выпрямляется в его рту. Нежная кожица, проступившие вены... Кончиком языка обвел отверстие в головке. Сасукэ свистяще выдохнул сквозь зубы, двинул бедрами - член скользнул Хэйтаро в самое горло. Тот поперхнулся, вытолкнул изо рта, закашлялся. Сасукэ засмеялся; Хэйтаро, отдышавшись, приподнялся на локте. Смотрел: покрасневший, обслюнявленный, покачивается... и одинокая белая капля на конце... Сасукэ зашевелился, требовательно дернул тазом. Сдвинутые в нервной гримаске брови, влажно поблескивающие приоткрытые губы... Хэйтаро усмехнулся, сосредоточенно вдохнул и снова потянулся ртом.)

...Утех этой ночи хватило бы на тысячу ночей!

С той поры они предались радостям взаимной любви - все ночи проводили, нежась на одном изголовье, и ненавистны стали им храмовые колокола, что возвещают наступление утра.

Хоть ниндзючонок по временам и держался с Хэйтаро холодно и словно снисходя до него, и даже слова любви произносил как будто нехотя, - но бывал он и мягким и нежным, всем своим видом показывая, что испытывает к Хэйтаро те же чувства, что тот к нему. В такие минуты он отдавался Хэйтаро душой и телом, и каждое слово его откровенно свидетельствовало об этой его ненормальной страсти.

Словом, и любовь нисколько не улучшила его характера.

Хэйтаро же души не чаял в любовнике, ему и в голову не приходило порвать их связь.

Все же иногда голос совести просыпался в его душе. Что сказали бы люди, знай они, как все случилось на самом деле? «Асидзава Хэйтаро попрал все человеческие законы. Охваченный грязной и противоестественной страстью к мерзавцу, который не только не равен ему по положению, но не является даже честным горожанином или землепашцем, а гнусным ночным шпионом, чья душа и все помыслы так же черны, как его одежды...»

Но легкомыслие тут же брало верх. «Ведь говорят, даже если двое расположатся на отдых под сенью одного дерева или зачерпнут воду из одного источника, то и тогда не случай в этом повинен, а предопределено было так в прошлых рождениях. А я жить без него не в силах - разве может это быть простой прихотью?»

А если случалось вспомнить о покинутом отце, он говорил себе: «Что мой отец знает о любви! Если бы он увидел меня сейчас, это стало бы для него ударом более страшным, чем моя смерть. Он, верно, сам пожелал бы убить меня! Так пусть же и думает, будто я умер. Ведь я не бросил отца одиноким, без пропитания, - оправдывался он перед собой. - Он ближайший из приближенных господина и не останется без средств к существованию. Быть может, со временем он усыновит какого-нибудь молодого человека из хорошей семьи, чтобы род наш не прервался...»

Так, позабыв о сыновнем долге и вассальной преданности, Хэйтаро думал лишь об удовольствиях и все дальше уходил от раскаяния.

БОЖЕСТВЕННОЕ ПРОРИЦАНИЕ ЗОНТИКА

Хотелось Хэйтаро узнать о любовнике побольше - кто он, откуда. Стремясь вызвать того на ответную откровенность, он даже рассказал об оборотне, преследующем его семью. Но Сасукэ, хоть и выслушал его внимательно, ничего не сказал.

Однажды вечером, по дороге к местечку Кавамата, что в уезде Вакаэ провинции Кавати, случилось им разговориться. Хоть и непривычно было Хэйтаро, спеша по пыли за всадником, обращаться к тому, глядя снизу вверх, он все же снова завел свое:

- В прошлом году со свитой господина я был в Киото. Тебе, верно, не доводилось там бывать...

Сасукэ засмеялся.

- Говорят, холодны росы на поле в Авадагути...

Хэйтаро содрогнулся. Авадагути - место публичных казней в Киото! И верно - именно там закончится их с Сасукэ жизнь, попади они в руки столичного правосудия. Сегодня еще живые люди, станут они лишь росой на траве... Тела их зароют под девятислойным мхом, и никто не вспомнит о них...

Весь интерес к разговорам у него пропал. Так они и молчали до самого постоялого двора.

К соломенной кровле прикреплены ветки криптомерии - знак того, что здесь продают сакэ высшего сорта. Отворила приезжим немолодая служанка в простом темно-синем платье из бумаги, с широким черным поясом, и в красном переднике, накрашенная и набеленная; видно было, что женщина эта знавала лучшие времена. Сперва она всячески их улещивала, приглашала в дом, - однако стоило войти - и куда только подевалась ее приветливость! Когда Хэйтаро спросил огоньку - раскурить трубку, она только мрачно буркнула:

- Вон там у вас под самым носом фонарь!

Казалось бы, для такой деревенщины и слуга самурая - важная птица, но нет - служанка так и крутилась вокруг Сасукэ, подливала ему чаю, всячески заигрывала, и наконец преложила напрямик:

- Да вы совсем продрогли! Нынешняя ночь так холодна... Не желаете ли развлечься?

Даром что он ей в сыновья годился!

- Ночью я обойдусь без тебя! - грубо бросил ей Сасукэ. - Убирайся!

Однако служанка не смутилась.

- Ах вот как, - заявила она, окинув взглядом сперва одного, потом другого. - Стало быть, ваш слуга состоит при вас в качестве мужа! Что ж, дело ваше... Но, чтобы вы знали, мужчина, который спит лишь с другими мужчинами, истощает свое здоровье. А если только пожелаете, я могла бы позвать подругу, чтобы ваш слуга не скучал в ваше отсутствие... А уж я бы доказала вам, что в постели ни один мужчина не сравнится с женщиной!

- Убирайся! - повторил Сасукэ, да так, что она осеклась на полуслове, мигом подхватилась и выскочила за порог.

Они остались вдвоем.

- И занесло же нас сюда! - наконец со вздохом сказал Хэйтаро. - Ну и местечко...

Сасукэ засмеялся.

- Раз уж ты мой слуга, - заявил он, - так я и вправду замерз. Согрей-ка мне ноги!

С этими словами он придвинулся ближе, ногой в белом носке-таби откинул полу кимоно Хэйтаро, и, заигрывая, пальцами ноги потирал тому промежность.

Плоть Хэйтаро восстала. Он схватил Сасукэ за плечи и опрокинул на циновку.

Но не успели они распустить шнурки нижних одежд, как вдруг во дворе послышались громкие голоса и топот, и в комнату ворвались несколько человек. «Это погоня!» - решили любовники и вскочили, схватившись за оружие.

Но это оказались местные жители.

- Эй, вы! - заявил один, огромного роста детина в рубахе из рогожи, подпоясанный веревкой, скрученной из плетей глицинии. - Говорят, вы едете издалека, чуть ли не из столицы...

- Благородный господин, мы смиренно просим вас о помощи, - кланяясь Сасукэ, угодливо заюлил другой, низенький, но с бородой, словно по ошибке попавшей к нему от медведя. - В прошлом году наше селение посетил сам бог солнца, божественный дух из священного храма Исэ, и в милости своей изволил тут задержаться. Мы построили ему храм, но недавно алтарь в нем стал звенеть и сотрясаться. Мы, в скудоумии своем, не можем понять, что к чему. Вы, благородный господин, повидали, конечно, множество храмов, не то что мы, простые деревенские жители...

Любовники, уразумев, что никто не собирается их хватать и тащить в тюрьму, только переглядывались в недоумении. «Что за нелепицу городят эти мужланы? Как это - сам бог солнца посетил их село?»

- Окажите любезность, извольте пройти с нами и взглянуть своими глазами!

Но Сасукэ холодно заявил:

- Что-то я не заметил, чтобы в вашем селе были гостеприимны к путешественникам. С какой стати мне оказывать вам любезности?

Но пойти все же пришлось, - и что же они увидели? В маленькой молельне, точь-в-точь такой, как в священной обители Исэ, на грубых циновках, окруженный цветами и подношениями, стоял самый обыкновенный бамбуковый зонтик, обтянутый промасленной бумагой, местами порванной.

А местные жители обращались с ним с величайшим почтением.

- Сам бог солнца изволил прибыть в наши края в образе этого невиданного предмета!

А между тем деревня эта расположена всего в пятнадцати ри от города Сакаи, что неподалеку от Осака, - и все же ее жители никогда не видели зонтика! Велико еще невежество в нашем обширном мире!

Потрясенные Хэйтаро и Сасукэ едва удержались от хохота.

- Но позвольте вас спросить, - наконец выговорил Хэйтаро, с великим трудом придав лицу серьезное выражение, - почему же вы решили, что вот это - сам бог солнца?

- А как же! - с важным видом изрек бородач, как видно, слывший среди односельчан за умника. - Вот, извольте взглянуть, спиц ровно сорок. Бумага тоже отличается от обычной. Формой этот предмет подобен солнечному диску. Осмелюсь спросить, что же еще это может быть?

«Ну как же, - насмешливо подумал Хэйтаро. - Если сорок спиц и бумага отличается от обычной - то, уж конечно, бог солнца! Чем же эти дикари сочли бы тележное колесо?»

Заглянув за алтарь, он увидел, что одна из деревянных стен молельни подгнила и покосилась, - а с нею и пол. «Должно быть, в сильный дождь или ветер тут и впрямь все сотрясается! Ну и ну!»

А пока он размышлял, как бы поаккуратнее растолковать крестьянам, что поклоняются они самому обыкновенному предмету, которого только по невежеству своему никогда прежде не видывали, Сасукэ вдруг простерся перед зонтиком ниц и стал громко молиться, а потом и вытолкал всех деревенских на улицу.

- Я хочу обратиться к божеству наедине!

- Что ты делаешь? - изумился Хэйтаро. - Зачем ты укрепляешь этих дикарей в их греховных заблуждениях?

Но Сасукэ только ухмылялся.

- Предоставь это дело мне!

Выйдя наружу, он обратился к собравшимся:

- Этой весной священный очаг содержали в нечистоте, а в священных сосудах сварилось множество тараканов! Здешний храм осквернен. Посему божество возвестило мне, что отныне вы, деревенские мужланы, лишаетесь чести ему прислуживать. Вы должны послать кого-нибудь в ближайший храм и привести оттуда достойного священника. А если не сделаете по сему, не пройдет и недели, как божество низвергнет на вас такой страшный ливень, что струи воды будут толщиной в ствол бамбука, и на всей земле род человеческий прекратится!

А Хэйтаро, слушая это, только ахал про себя.

Перепуганные поселяне между тем собрали совет, на который пригласили и Хэйтаро с Сасукэ.

- Что же нам теперь делать? Ведь нынче весна, мы только высадили на поля рисовую рассаду! Кому из нас бросить хозяйство, чтобы идти искать священника, который согласится жить в нашей глуши?

Но бородатый умник (звали его Кикубэй) и тут не растерялся.

- Благородный господин, - смиренно обратился он к Сасукэ. - Вы ведь, несомненно, будете проезжать мимо многих храмов. Попросите же кого-нибудь из монахов прибыть в наше село. А мы будем возносить за вас молитвы и, не прогневайтесь, осмелимся предложить денег и еды на дорогу...

Но Сасукэ возмутился.

- За кого вы нас принимаете! Где это видано, чтобы самураи ездили с поручениями крестьянских общин? Да пусть хоть весь мир затопит вода, не бывать такому!

Но крестьяне продолжали его уговаривать, собрали денег, принесли рисовых лепешек моти и вяленой рыбы, - он все упирался. Наконец первый богач по имени Манноскэ привел для Хэйтаро своего коня, единственного на всю деревню. Только тут Сасукэ милостиво согласился передать просьбу жителей Кавамата монахам ближайшего храма.

Верхом они выехали за околицу. Сасукэ покатывался со смеху.

- Да ты еще и жулик! - укоризненно сказал ему Хэйтаро, которого все же мучил стыд за то, что он смолчал и позволил любовнику обмануть невежественных людей. Разве такому учил его отец? - Я начинаю верить, что ты и вправду послан мне в наказание за грехи.

Но Сасукэ только смеялся.

- Почему же сразу «в наказание»? Разве ты чем-то недоволен? Скорее я послан тебе в награду за грехи!

Фраза эта стала их любимой шуткой. Куда только делись благие намерения Хэйтаро!

«Все в этом мире - как песок под ветром, что свистит меж сосен косы Хакодатэ... - так говорил Сасукэ. - Надо пользоваться моментом!»

И У ЗЛЫХ ДУШ СЛУЧАЮТСЯ ДОБРЫЕ ПОРЫВЫ

Наконец они добрались до города Сакаи провинции Сэнсю, а затем и до самой Осака.

Город Осака - первый торговый порт в Японии. В него съезжается множество торговцев из всех уголков страны, и чужой человек никому не бросится в глаза. Беглецы решили пока тут и остаться. Поселились они в недорогой гостинице на улице ОсЕдзи.

Хэйтаро перестал выдавать себя за слугу и оделся прилично своему происхождению. Он называл себя ронином и снова носил свои два меча. Для Сасукэ же оружие пришлось покупать, и один только большой меч работы оружейника Тэнс? Сукэсады обошелся в семь р? и два бу!

Но что были для влюбленного Хэйтаро эти деньги! За одну улыбку своего Сасукэ он отказался бы возродиться в раю в чашечке лотоса.

Однажды, когда Сасукэ случилось вздремнуть после обеда, Хэйтаро один вышел прогуляться по городу.

Вполне уверовав в любовь Сасукэ, он не боялся оставлять его одного; хоть по временам на сердце у него и делалось беспокойно, - но что за радость от любви, если удерживать возлюбленного силой! «Уж если ему все еще хочется уйти, пусть уходит», - так думал Хэйтаро, а сам между тем забрел в лавку, где продавались веера. Денег у него оставалось не так уж много, но ему вдруг захотелось сделать любовнику подарок. Ведь в глубине души он вовсе не верил, что Сасукэ может уйти.

Долго он разглядывал складные веера из пяти косточек и трех листов бумаги; наконец выбрал один - с нелакированными ребрами черного дерева, из бумаги, покрытой золотой и серебряной пылью. Рисунок на веере изображал сосну на песчаном берегу. «Жизнь наша - что песок меж сосен косы Хакодатэ», - вспомнил Хэйтаро слова любовника и тут же купил веер.

Это был подарок, достойный знатного господина; тем не менее Сасукэ только усмехнулся.

Все же в эту ночь он сумел вполне доказать Хэйтаро свою благодарность. Сном любовники забылись только перед рассветом и проспали чуть не до полудня, а когда проснулись, снова предались любовным утехам. Изголовья и ширмы содрогались, двери и сЕдзи сотрясались.

Когда же солнце стало клониться к западу, Сасукэ сказал:

- Я не могу явиться с тобой к своим родственникам, ведь они непременно убьют тебя. Значит, мы оба с тобой остались безродными. Позволь мне только посетить храм Гэгу, что в Исэ, и вознести молитвы за благополучие моей семьи. Я вернусь на пятый день, считая от сегодняшнего, если ты разрешишь мне взять лучшего коня.

Хэйтаро удивился.

- Здесь, в Сакаи, множество храмов. Зачем тебе непременно понадобился храм Гэгу?

- Храм Гэгу славится святостью, - отвечал Сасукэ. - Один из моих предков молился там об исцелении от тяжкой болезни, и боги и будды услышал его.

И Хэйтаро ничего не осталось, кроме как согласиться. «Если бы он снова хотел сбежать, разве стал бы спрашивать позволения?» - так он подумал и вновь сплел свои руки с руками Сасукэ.

И все же душа у него была не на месте.

В ночь на пятый день ожидания Хэйтаро приснилось, будто бы к его изголовью крадется белая лиса, в которой он немедленно узнал ту, о которой столько слышал в детстве. Приблизившись, лиса вдруг обернулась женщиной дивной красоты, одетой, словно придворная дама стародавних времен: семислойное нижнее одеяние - цвет изменялся от бледно-розового к темно-красному, сверху - длинное, пурпурного цвета косодэ и еще одно - светло-зеленое, затканное узором, изображавшим ветви цветущей сливы над изгородью. А поверх всего - красная карагину, парадная накидка с рукавами... Блестящие, заботливо причесанные волосы были подрезаны на концах, словно ровные метелки полевого мисканта, и падали до самых пят, закрывая подол. Лишь кое-где алыми пятнами сквозили шаровары-хакама. Это было прелестное зрелище!

Но голос красавицы, нежный, словно пение соловья в листве, колеблемой весенним ветром, произносил страшные слова:

- Преступление твое неслыханно! Издавна говорится: «Никто не живет под одним небом с врагами своего отца или господина». А ты оставил отца и изменил господину, спасая жизнь его убийцы. Знай же, что твой любовник обманул тебя - он поехал вовсе не в храм Гэгу. Прошлой ночью он пробрался в замок Иимори и зарубил твоего господина, когда тот спал! Он сумел выбраться из замка незамеченным, и теперь род Мицусада за недостойную и неотомщенную гибель его главы лишен всех прав и вычеркнут из списка самурайских родов. Дети твоего господина не получат наследства, а родной отец твой стал нищим ронином! И даже пограничные земли, из-за которых столько лет тянулась междоусобная война, отошли клану Иидзима! А всему виною ты!

Хэйтаро проснулся в поту. Безлунная ночь была черна, как ягоды тута; лишь светляки мерцали во мраке. После ночного дождя пахло сыростью. Под тихим дуновением ветра влетел в отверстие оконной решетки сорванный листок... Хэйтаро трясущимися руками зажег светильник, закапав маслом ночное кимоно. «Какой ужас, если она сказала правду! Какая вина на мне!»

Что ему оставалось? Только убить вероломного любовника и покончить с собой. «Но ведь он обманул меня! Разве теперь он вернется? Я не знаю даже, настоящим ли именем он назвался мне; не ведаю, откуда он родом...»

А между тем он знал: даже явись Сасукэ и сам опустись перед ним на колени, рука с мечом, верно, откажется служить ему. Так он был влюблен!

И все же он решил дождаться назначенного срока. «Возможно, это был просто сон, или же злой дух нарочно хотел обмануть меня. В конце концов, терять мне уже нечего, а совершить самоубийство я всегда успею!»

Весь следующий день Хэйтаро не находил себе места. Но вот наступил вечер, за ним и ночь, а Сасукэ не возвращался. «Я подожду еще сутки, - сказал себе Хэйтаро. - Ведь мог он задержаться в пути!»

За ночь Хэйтаро совсем извелся. Но и наутро Сасукэ не появился. В отчаянии Хэйтаро отправился в храм святого Мондзю: «Быть может, святой вразумит меня...» Но не успел он преклонить колени для молитвы, как вдруг услышал разговор двух монахов.

- Случилось большое несчастье, - говорил старик-монах своему спутнику помоложе. - Слышал ли ты о дайм? Мицусада Кацуиэ? В прошлом году я ходил на поклонение в столичные храмы, и мне довелось видеть его. Помнится, он пожертвовал в храм Хатимана, что на горе Отокояма, коня под седлом с серебряными луками, меч в ножнах, украшенных серебром, и пару доспехов... Так вот, три ночи назад этот человек был убит во сне!

В глазах у Хэйтаро потемнело. Но все же он нашел в себе силы спокойно переспросить:

- Я не ослышался? Господин Мицусада Кацуиэ убит? Он был когда-то очень добр ко мне...

- У тебя острый слух, - отвечал старый монах, обернувшись. - К сожалению, он не обманул тебя. Убийца отсек господину дайм? голову и забрал ее с собой. А стража только утром хватилась, что господин долго не выходит из своих покоев! И ныне род Мицусада высочайшим указом лишен всех званий и владений... Какая ужасная участь! Должно быть, все это - кара за грехи в прошлых существованиях!

В страшном горе Хэйтаро вернулся на постоялый двор. Душевные страдания его были ужасны. «Из-за меня погиб мой господин, благодеяниям которого наша семья была всем обязана, и отец мой на старости лет остался обездоленным... Я мог бы вернуться домой, но что я скажу? Зачем мне жить с таким грузом на совести?»

С такими мыслями он надел чистую одежду, сел на циновку и уже взялся за рукоять малого меча, собираясь совершить самоубийство. Как вдруг прозвучали легкие шаги, тень на мгновение заслонила свет, - и его любовник Сасукэ выхватил меч у него из рук.

Сасукэ был бледен и тяжело дышал, словно очень торопился. Он даже сандалии не снял на пороге.

- Что ты делаешь? - спросил он.

Хэйтаро вскочил и выхватил из ножен длинный меч.

- И у тебя еще хватило наглости явиться ко мне! Ну-ка расскажи, как ты съездил в храм Гэгу! Уж не тамошние ли монахи потребовали у тебя отрубленную голову моего господина?

А между тем в душе он все еще надеялся, что подозрения его окажутся ошибочными и все сейчас разъяснится.

Однако Сасукэ сказал лишь:

- Дурные вести летят быстро, - и холодно смотрел на него.

А Хэйтаро стоял с занесенным мечом и не мог решиться на удар.

- Скажи мне, что это неправда, - в отчаянии попросил он наконец.

Но Сасукэ покачал головой.

- Глава нашей семьи поручил мне убить его. Пусть даже я простил бы то, что Мицусада и его люди сделали со мной, - разве я мог нарушить долг верности клану?

Не сразу обрел Хэйтаро дар речи, а опомнившись, в гневе вскричал:

- Ах так! А ты помнишь, на что я решился ради тебя?!

Сасукэ засмеялся.

- Ты уже говорил мне, что я неблагодарен. Верно, это так и есть. Высокие чувства - удел благородных, к чему они такому, как я?

И все же Хэйтаро не смог его убить.

- Убирайся! - только и сказал он, и вытолкнул Сасукэ из комнаты.

А после снова взялся за короткий меч, намереваясь лишить себя жизни. Но едва он направил лезвие себе в живот, как снова ворвался Сасукэ и принялся отнимать у него меч. Они боролись; наконец Сасукэ, чувствуя, что ему не под силу справиться с Хэйтаро, стал его уговаривать:

- Ведь я люблю тебя! Я страшно виноват перед тобой, но теперь, когда я выполнил свой долг перед кланом, меня ничего с ними не связывает. Родители мои давно умерли, родных братьев и сестер у меня нет, и никто не станет горевать обо мне. Я хочу остаться с тобой!

Пришел черед Хэйтаро горько рассмеяться. «И подумать только - ведь это я подарил ему меч, которым он, видно, и...»

- Ты отвез голову моего господина своей родне, лишив его даже достойного погребения, а теперь говоришь мне о любви?!

Поняв, что любовник не поддается на уговоры, Сасукэ заявил, тяжело дыша:

- Послушай! Как бы там ни было, я люблю тебя, а ты любишь меня, и если ты умрешь, я последую за тобой. Во всех будущих воплощениях наши души будут неразрывно связаны. Раз ты в таком гневе на меня, подумай, хочешь ли ты этого?

Довод этот поразил Хэйтаро, и он в самом деле задумался, а задумавшись, спрятал меч в ножны. «Хватит с меня его в одной этой жизни!» - так думал он, и его решимость совершить самоубийство ослабела.

Сасукэ же едва сдерживал усмешку.

Вдруг во дворе раздались крики. Хэйтаро и Сасукэ оба выбежали на веранду - и что же? Посреди двора билась в судорогах девочка лет десяти, дочь одной из служанок. Перепуганная мать хлопотала вокруг нее, сбежались и многие другие - слуги, и сами хозяева, и даже кое-кто из постояльцев. Давали разные советы, пытались поить девочку водой и лекарствами, но ничего не помогало. Вдруг девочка села, и, глядя перед собой невидящими глазами, заговорила не своим, а нежным женским голосом, который Хэйтаро так хорошо помнил:

- Господин дайм? Мицусада Кацуиэ из Сэццу был украшен множеством добродетелей. Не было равных ему среди современников, за исключением немногих. Но сын одного из вассалов предал его... - Тут она замолчала.

Хэйтаро и Сасукэ в ужасе переглянулись.

- Это она! - сказал Хэйтаро. - Это тот оборотень вселился в девчонку!

И каждый подумал: «Если сейчас она выболтает все, что знает, нас тут же арестуют и казнят!»

- Нужно немедленно бежать! - заявил Сасукэ.

И Хэйтаро, словно забыв, как только что собирался вспороть себе живот, будто во сне последовал за ним.

Однако едва они успели собрать вещи, как у самого их порога рухнула в корчах мать девочки, зачем-то поднявшаяся на второй этаж. Изо рта ее пошла пена, и, безумно вращая глазами, она стала кричать тем же голосом, каким только что говорила ее дочь:

- Сын вассала вступил в любовную связь с убийцей своего господина! Сын вассала вступил в любовную связь с убийцей своего господина!

Сасукэ выхватил меч и едва не зарубил ее, но Хэйтаро удержал его:

- Если ты убьешь ее, злой дух тут же вселится в кого-нибудь другого!

А сам думал в страхе: «Теперь этот оборотень не отстанет от нас. Верно, она мстит и мне за вину моего отца...»

Только Сасукэ успел спрятать меч, как к ним поднялась сама хозяйка.

- Ох, какое горе! - кинулась она к одержимой. - А я-то спешила сказать ей, что дочь ее пришла в себя... - Тут она заметила, что гости собираются съехать, и, низко кланяясь, взялась их отговаривать: - Не покидайте нас! Я уже послала слугу в храм Мидо, что на соседней улице. Он приведет монахов, и те изгонят злого духа!

Между тем служанка продолжала выкрикивать и бесноваться, но, по счастью, еще не сказала ничего напрямую.

«Надо бежать сейчас же, пока все не поняли, что она говорит о нас!» - так подумали Хэйтаро и Сасукэ, и, не слушая уговоров хозяйки, стали спускаться по лестнице. Как вдруг Хэйтаро побелел и упал без памяти. Сасукэ едва успел его подхватить и с трудом стащил вниз.

Хозяйка схватилась за щеки.

- Вот страх-то! Бедный молодой господин! Это все злой дух! Злой дух напал и на него тоже!

Так она с причитаниями суетилась вокруг неподвижного Хэйтаро.

Сасукэ же не оставил любовника - ведь, несмотря на свой дурной нрав, он вправду был влюблен. Так что, когда вскоре из соседнего храма явились присланные монах со служкой, во дворе рядышком лежали невнятно бормочущая женщина и бесчувственный Хэйтаро. Сасукэ стоял подле него на коленях, и тут же плакала дочка женщины, уже вполне пришедшая в себя.

Монах, годами еще не старый, был исполнен важности.

- Этого юношу, - заявил он, взглянув на Хэйтаро, - злой дух лишь лишил сознания. А вот женщина, несомненно, одержима.

С этими словами он приблизился к околдованной служанке, которая вдруг замолчала, точно в испуге. Монах между тем достал из-за пазухи пропахшую горчицей старую рясу, неторопливо развернул ее, встряхнул, - и вдруг, бросившись на женщину, закутал ее в рясу с головой. Женщина отчаянно сопротивлялась, но монах держал ее крепко. Вдруг из-под рясы послышался сдавленный голос оборотня:

- Мне больно, больно! Пощадите! Мне душно!

- Ну уж нет, - пробормотал монах и стал осторожно собирать рясу - казалось, будто он что-то снял у женщины с груди и вместе со скомканной рясой засунул в поднесенный служкой железный горшок. И как только он плотно закрыл горшок крышкой с вырезанными иероглифами из «Сутры Лотоса», женщина зашевелилась, открыла глаза и испуганно вскричала своим собственным голосом:

- Что со мной? Где моя дочь?

И все сразу увидели, что злой дух оставил ее, и дочь бросилась в ее объятия.

Между тем Хэйтаро по-прежнему пребывал без чувств.

- Послушайте, - обратился Сасукэ к монаху. - Что с моим другом?

Но монах едва взглянул на Хэйтаро.

- Увы, - отвечал он. - Если друг твой не очнулся, когда я захватил оборотня, верно, ему уже ничем не помочь.

И с этими словами двинулся к воротам, унося горшок. Сасукэ вскочил, забежал перед ним и бросился на колени, умоляя о помощи. Но монах все твердил, что ничем помочь невозможно.

Тогда Сасукэ, вскочив, схватил его за ворот рясы и, выхватив меч, приставил к его горлу.

- Если умрет он, умрешь и ты!

Все вокруг остолбенели, потрясенные таким неслыханным святотатством.

- Опомнись, грешник, - прохрипел монах.

И тут из горшка раздался голос:

- Позвольте мне поговорить с этим юношей наедине!

Делать нечего, пришлось монаху вручить Сасукэ горшок, а хозяйке - проводить его в отдельную комнатку. Хоть и не хотелось монаху уступать, но как могли они со служкой, безоружные, противостоять человеку с двумя мечами? И хотя, будь этот монах действительно человеком столь великой святости, ему, верно, ничего не стоило бы наслать на нечестивца трясучку или сделать так, чтобы у того ноги отнялись, он почему-то ничего такого не сделал. А лишь сказал, глядя на Сасукэ с жалостью, как на безумца:

- Смотри не открывай крышку! И ни в чем не верь оборотню, он непременно обманет тебя!

Едва Сасукэ остался наедине с горшком, как нежный голосок со слезами обратился к нему:

- Верно, это небо покарало меня за мою жестокость. Я хотела лишь попугать вас - и вот, попала в такую беду...

- За что ты преследуешь Хэйтаро? - спросил Сасукэ. - Разве он виноват в том, что сделал его отец, когда он был еще ребенком?

- Послушай, - отвечала она. - Тебе нужно всего лишь поднять крышку, и я сделаю так, что твой возлюбленный поправится. А если ты позволишь этому ужасному монаху унести меня и зарыть горшок под стеной храма, прочитав над могилой заклятия, как он собирается, Хэйтаро умрет в мучениях, и самый лучший лекарь будет бессилен ему помочь!

Так она уговаривала его, и сколько бы Сасукэ не твердил поначалу: «Я тебе не верю», все же в сердце его закралось отчаяние: «А что, если Хэйтаро так и не очнется? К чему мне жить без него?»

- Поклянись мне именем Будды, что не обманешь!

Разумно ли требовать со злого духа клятву именем Будды? Но Сасукэ, в своем отчаянии, не придумал ничего лучше. Лиса же с готовностью принесла клятву, однако затем заявила:

- Раз уж я поклялась не лгать тебе, я должна сказать еще кое-что. Ведь это я вложила в сердце Асидзава Хэйтаро такую страсть к тебе. Я не сделала его отцу и их господину никакого зла, а они убили меня, и ныне я лишена тела, в котором прожила долгие годы. И вот, пылая жаждой мести, я решила уничтожить роды Асидзава и Мицусада. Все случилось по моему желанию - Асидзава Хэйтаро, охваченный пагубной страстью, бежал с тобой, оставив свой род без наследника, а род Мицусада благодаря вам и вовсе вычеркнут из списка самурайских родов. Но ведь, если я оставлю Хэйтаро в покое и избавлю его от своих чар, он возненавидит тебя, как и должен был с самого начала. К тому же тут-то уж он непременно совершит самоубийство - ведь нынче только любовь к тебе удержала его.

Однако Сасукэ твердил одно:

- Освободи его от заклятий, а дальше пусть решает сам.

- А ты и верно его любишь, - удивилась лиса. - Вот уж, глядя на тебя, не скажешь... Что ж, если так... Сейчас твой возлюбленный очнется, а нынешней ночью приходите оба в заброшенный храм Кокурюдзи, что за городом. Как только вы вознесете там молитвы и пожертвуете хоть чарку вина или горсть благовоний, мои чары спадут, и сгинет проклятье, наложенное мной на весь его род. Отец его найдет новую службу у достойного господина и доживет свой век в счастье и довольстве. А уж что ждет вас с Хэйтаро - сами разбирайтесь.

Так она сказала. И Сасукэ, как ни боролся с собой, все же поверил ей. Но ведь, если подумать, - что ему еще оставалось? Ведь даже мудрый монах, в одиночку одолевший оборотня, все же не смог помочь Хэйтаро!

Так он решил, и, не долго думая, поднял крышку. Будто ветерком повеяло по комнате, и духа след простыл.

Выйдя же из дому, Сасукэ сказал, что, дескать, запнулся на пороге и уронил горшок, а крышка возьми да и отскочи. Монах напустился было на него с бранью, - но при виде меча вмиг умолк. И во дворе все тоже молчали. Однако, поскольку Хэйтаро вскоре очнулся, а больше никто не захворал, Сасукэ пеняли не слишком сильно.

Делать нечего - когда они остались одни, пришлось Сасукэ передать Хэйтаро слова лисы. Тот был потрясен. Погруженный в мрачную задумчивость, сидел он, уставившись перед собой.

Так прошел день. На закате они отправились в путь, и на исходе часа Мыши уже разводили огонь на главном алтаре заброшенного храма.

Храм был безлюден, дорожка у ворот заросла густым бурьяном, полы поросли мхом. Почерневшие статуи будд были оплетены паутиной, на алтаре высились кучи птичьего помета. Все пребывало в страшном запустении.

«Известно, что заброшенные храмы часто становятся обиталищами призраков и оборотней», - размышлял Хэйтаро, бросая в огонь благовония. Как вдруг пламя из красного сделалось зеленым, сверкнул яркий свет, и, едва Сасукэ успел подумать: «Верно, не обманула лиса», - как Хэйтаро схватился за голову, а огонь на алтаре сразу потух.

Хэйтаро чувствовал себя, будто очнулся от долгого сна. Словно протрезвев, взглянул он на Сасукэ. И увидел: стоит перед ним юноша хоть и прекрасный собой, но с лживым и жестоким сердцем, к тому же низкого рода. И ради этого человека он, Хэйтаро, предал своих отца и господина! Вот как заколдовала его лиса-оборотень!

«Пришло время мне наконец довершить начатое и умереть, - подумал Хэйтаро. - Верно, уж теперь мы не окажемся навеки связанными в будущих существованиях!»

С такими мыслями он (в который раз!) взялся за меч. Но Сасукэ, побледнев, уж больше не смел препятствовать ему. Не сводя глаз с Хэйтаро, он только в отчаянии покачал головой.

Но недаром сказал поэт: «Дорога в гору Дайко легко разбивает повозки, но по сравнению с людскими сердцами это ровная дорога. Воды Буке легко переворачивают лодки, но если их сравнить с людскими сердцами, течение в них спокойное. Наклонности у людских сердец очень непостоянны».

Видно, не минул еще срок жизни, отмерянный Асидзава Хэйтаро. Прежние сомнения вновь одолели его. «Все благодеяния, оказанные господином моей семье, он совершал из дружеских чувств к моему отцу, а меня всегда недолюбливал. Почему же я должен ради него умирать? А что был он убит во сне - так, верно, нужно было набирать в стражу воинов получше...»

И хотя смотрел он в темный и пустой угол храма, образ Сасукэ вдруг ясно встал перед его мысленным взором. «Ну и что же, что он низкого рода? Зато вряд ли сыщется в целом мире другой мальчик такой красоты... да и зачем мне другой?»

И оказалось, что любовь вовсе не покинула его сердце - оно все так же ныло от одной мысли о разлуке. «Как же так? - в растерянности подумал Хэйтаро. - Быть может, все же вовсе и не лиса наслала на меня это чувство?»

С такими мыслями он обернулся к Сасукэ. Тот же, услыхав, что любовник оставил помыслы о самоубийстве, молча обнял его.

(...носом в волосы - слипшиеся от пота и сока алоэ, и пахнущие оттого прогорклым и приторным...

Руки Сасукэ до боли сжали его плечи. Смялись шелковые рукава; от загнанного дыхания ходили ребра. Хэйтаро молча гладил его по спине - под напряженной ладонью толчками билось сердце. И мысли являлись - будто грудью заслонял от врагов пролом в крепостной стене.

Лучше тебя нет на свете.

Пусть хоть небо упадет на землю. Скорей побелеет голова у вороны, у лошади вырастут рога... скорее исчезнут пять путей вселенной, которыми вечно блуждает все сущее, чем... чем...

Мой.)

...Так они стояли, не в силах разомкнуть объятия, как вдруг позади раздался шорох. Оба обернулись, и - глядь, на алтаре, на углях, оставшихся от священного огня, стоит женщина - та самая, что Хэйтаро видел во сне. Только одета иначе - теперь на ней было пятислойное одеяние зеленых и пурпурных тонов, а сверху - белое на зеленой подкладке. Вышивка на парадной желтой накидке изображала унизанные росой осенние травы.

Но у женщины не было ног - ниже колен она словно растворялась в воздухе. И на одежде ее не было ни единого шва. Оба сразу поняли, что перед ними привидение.

Сойдя с алтаря, лиса обратилась к Хэйтаро:

- Видно, и в самом деле не одни мои чары стали причиной твоей столь великой любви к нему. Меня тронула сила вашего взаимного чувства; коли уж так получилось, что по моей вине вы остались одни в целом свете, оторванные от своих семей, я беру вас под свое покровительство. За сотни лет, что живу на свете, я причинила людям много зла, страшно отяготив свою карму. В наказание мне и был послан тот заклинатель. Чудом я избежала гибели. Пока чаша терпения неба не переполнилась окончательно, пора мне браться за добрые дела. Отныне, куда бы вы ни отправились, я буду оберегать вас.

И с этими словами исчезла прежде, чем оба юноши опомнились и успели склониться в поклоне.

Так завершилась эта история. Междоусобицы в провинции Сэццу с тех пор прекратились. А о дальнейшей судьбе Хэйтаро и Сасукэ известно лишь, что ничего худого с ними более не случалось. Жили они долго и оставались вместе, и чувство их не слабело с годами. Лиса ревностно оберегала их от всех возможных несчастий, искупая тем свои многочисленные грехи.

Отец же Хэйтаро и вправду вскоре поступил на службу к одному дайм? из Восточных провинций. Тот выделил ему жалование в 1000 коку риса, и всегда со вниманием относился к его советам. Умер старик спустя долгие годы, окруженный всеобщим уважением; правда, он до конца дней считал единственного сына погибшим.

Однако, чтобы лиса-оборотень сотворила добро - такое случается очень и очень редко. Бойтесь же лис-оборотней!

К тому же, связь Хэйтаро и Сасукэ все же не может считаться угодной богам и людям, а уж про лису и говорить нечего. Значит, порок в этой истории не понес наказания, а напротив, был вознагражден, и посему она не может служить для назидания.

июль-август 2003 г.