--Иду я раз однажды по улице и вдруг замечаю, что на меня женщины не смотрят. Бывало, раньше выйдешь на улицу этаким, как говорится, кандебобером, а на тебя смотрят, посылают воздушные взгляды, сочувственные улыбки, смешки и ужимки. А тут вдруг вижу — ничего подобного!

--Вот это, думаю, жалко! Все-таки, думаю, женщина играет некоторую роль в личной жизни. Один буржуазный экономист или, кажется, химик высказал оригинальную мысль, будто не только личная жизнь, а все, что мы ни делаем, мы делаем для женщин. И, стало быть, борьба, слава, богатство, почести, обмен квартиры и покупки пальто, и так далее, и тому подобное,— все это делается ради женщины. Ну, это он, конечно, перехватил, собака, заврался на потеху буржуазии, но что касается личной жизни, то я с этим всецело согласен. Я согласен, что женщина играет некоторую роль в личной жизни. Все-таки, бывало, в кино пойдешь, не так обидно глядеть худую картину. Ну, там, ручку пожмешь, разные дурацкие слова говоришь — все это скрашивает современное искусство и бедность личной жизни.

--Так вот, каково же мое самочувствие, когда раз однажды я вижу, что женщины на меня не смотрят! Что, думаю, за черт? Почему на меня бабы не глядят? С чего бы это? Чего им надо? Вот я прихожу домой и поскорей гляжусь в зеркало. Там, вижу, вырисовывается потрепанная морда. И тусклый взор. И краска не играет на щеках. «Ага, теперь понятно! — говорю я сам себе.— Надо усилить питание. Надо наполнить кровью свою поблекшую оболочку». И вот я в спешном порядке покупаю разные продукты. Я покупаю масло и колбасу. Я покупаю какао и так далее. Все это ем, пью и жру прямо безостановочно. И в короткое время возвращаю себе неслыханно свежий, неутомленный вид. И в таком виде фланирую по улицам. Однако замечаю, что дамы по-прежнему на меня не смотрят. «Ага,— говорю я сам себе,— может быть, у меня выработалась дрянная походка? Может быть, мне не хватает гимнастических упражнений, висения на кольцах, прыжков? Может, мне недостает крупных мускулов, на которые имеют обыкновение любоваться дамы?» Я покупаю тогда висячую трапецию. Покупаю кольца и гири и какую-то особенную рюху. Я вращаюсь, как сукин сын, на всех этих кольцах и аппаратах. Я верчу по утрам рюху. Я бесплатно колю дрова соседям. Я, наконец, записываюсь в спортивный кружок. Катаюсь на лодках и на лодчонках. Купаюсь до ноября. При этом чуть не тону однажды. Я ныряю сдуру на глубоком месте, но, не достав дна, начинаю пускать пузыри, не умея прилично плавать. Я полгода убиваю на всю эту канитель. Я подвергаю жизнь опасности. Я дважды разбиваю себе башку при падении с трапеции. Я мужественно сношу все это и в один прекрасный день, загорелый и окрепший, как пружина, выхожу на улицу, чтобы встретить позабытую женскую одобрительную улыбку.

--Но этой улыбки опять не нахожу. Тогда я начинаю спать при открытом окне. Свежий воздух внедряется в мои легкие. Краска начинает играть на моих щеках. Морда моя розовеет и краснеет. И принимает даже почему-то лиловый оттенок. Со своей лиловой мордой я иду однажды в театр. И в театре, как ненормальный, кручусь вокруг женского состава, вызывая нарекания и грубые намеки со стороны мужчин и даже толкание и пихание в грудь. И в результате вижу две-три жалкие улыбки, каковые меня мало устраивают. Там же, в театре, я подхожу к большому зеркалу и любуюсь на свою окрепшую фигуру и на грудь, которая дает теперь с напружкой семьдесят пять сантиметров. Я сгибаю руки, и выпрямляю стан, и расставляю ноги то так, то так. И искренне удивляюсь той привередливости, тому фигурянью со стороны женщин, которые либо с жиру бесятся, либо пес их знает, чего им надо. Я любуюсь в это большое зеркало и вдруг замечаю, что я одет неважно. Я прямо скажу — худо и даже безобразно одет. Прекороткие штаны с пузырьками на коленях приводят меня в ужас и даже в содрогание. Но я буквально остолбеваю, когда гляжу на свои нижние конечности, описанию которых не место в художественной литературе.

--«Ах, теперь понятно! — говорю я сам себе.— Вот что сокрушает мою личную жизнь — я плохо одеваюсь». И, подавленный, на скрюченных ногах, я возвращаюсь домой, давая себе слово переменить одежду. И вот в спешном порядке я строю себе новый гардероб. Я шью по последней моде пиджак из лиловой портьеры. И покупаю себе брюки «Оксфорд», сшитые из двух галифе. Я хожу в этом костюме, как в воздушном шаре, огорчаясь подобной моде. Я покупаю себе пальто на рынке с такими широкими плечами, которых вообще не бывает на нашей планете. И в выходной день однажды в таком наряде выхожу на Тверской бульвар. Я выхожу на Тверской бульвар и выступаю, как дрессированный верблюд. Я хожу туда и сюда, вращаю плечами и делаю «па» ногами. Женщины искоса поглядывают на меня со смешанным чувством удивления и страха. Мужчины — те смотрят менее косо. Раздаются ихние замечания, грубые и некультурные замечания людей, не понимающих всей ситуации. Там и сям слышу фразы: — Эво, какое чучело! Поглядите, как, подлец, нарядился! Как,— говорят,— ему не стыдно? Навернул на себя три километра материи.

--Меня осыпают насмешками и хохочут надо мной. Я иду, как сквозь строй, по бульвару, неясно на что-то надеясь. И вдруг у памятника Пушкину я замечаю прилично одетую даму, которая смотрит на меня с бесконечной нежностью и даже лукавством. Я улыбаюсь в ответ и три раза, играя ногами, обхожу памятник Пушкину. После чего присаживаюсь на скамеечку, что напротив. Прилично одетая дама с остатками поблекшей красоты пристально смотрит на меня. Ее глаза любовно скользят по моей приличной фигуре и по лицу, на котором написано все хорошее. Я наклоняю голову, повожу плечами и мысленно любуюсь стройной философской системой буржуазного экономиста о ценности женщин. Я подмигиваю Пушкину: дескать, вот, мол, началось, Александр Сергеевич. Я снова обращаюсь к даме, которая теперь, вижу, буквально следит немигающими глазами за каждым моим движением. Тогда я начинаю почему-то пугаться этих немигающих глаз. Я и сам не рад успеху у этого существа. И уже хочу уйти. И уже хочу обогнуть памятник, чтобы сесть на трамвай и ехать куда глаза глядят, куда-нибудь на окраину, где нет такой немигающей публики. Но вдруг эта приличная дама подходит ко мне и говорит: — Извините, уважаемый... Очень,— говорит,— мне странно об этом говорить, но вот именно такое пальто украли у моего мужа. Не откажите в любезности показать подкладку.

«Ну да, конечно,— думаю,— неудобно же ей начать знакомство с бухты-барахты». Я распахиваю свое пальто и при этом делаю максимальную грудь с напружкой. Оглядев подкладку, дама поднимает истошный визг и крики. Ну да, конечно, это ее пальто! Краденое пальто, которое теперь этот прохвост, то есть я, носит на своих плечах. Ее стенания режут мне уши. Я готов провалиться сквозь землю в новых брюках и в своем пальто. Мы идем в милицию, где составляют протокол. Мне задают вопросы, и я правдиво на них отвечаю. А когда меня, между прочим, спрашивают, сколько мне лет, я называю цифру и вдруг от этой почти трехзначной цифры прихожу в содрогание. «Ах, вот отчего на меня не смотрят! — говорю я сам себе. — Я попросту постарел. А я было хотел свалить на гардероб недостатки своей личной жизни».

--Я отдаю краденое пальто, купленное на рынке, и налегке, со смятенным сердцем, выхожу на улицу. «Ну ладно, обойдусь! — говорю я сам себе.— Моя личная жизнь будет труд. Я буду работать. Я принесу людям пользу. Не только света в окне, что женщина». Я начинаю издеваться над словами буржуазного ученого. «Это брехня! — говорю я себе.— Это досужие выдумки! Типичный западный вздор!» Я хохочу. Плюю направо и налево. И отворачиваю лицо от проходящих женщин. Но вот что интересно — этот небольшой случай произошел со мной года два назад. И хотя за эти два года я, казалось бы, еще больше постарел, но, тем не менее, этим летом я познакомился с одной особой, и она, представьте себе, мною сильно увлеклась. И, главное, смешная подробность: я в это лето одевался, как нарочно, исключительно худо. Ходил черт знает в каких штанах и в дырявых спортивных туфлях. И вот, тем не менее это на любовь не повлияло. И я через это счастлив и доволен, и даже мы вскоре женимся по взаимной любви.