Сайт "Фанфики из России" представляет: Когда воротимся мы в
Портланд
|
| ВНИМАНИЕ! На
данный текст заверены авторские права. 4. РОГВОЛД “В первом русском законодательстве – “Русской Правде” (XI век) – смертная казнь как мера наказания формально отсутствует. Вместо нее с виновного взималась тяжелая вира (штраф). За убийство феодалов и лиц княжеской администрации была установлена вира в размере 80 гривен...” “Государство и право Древней Руси. *** “Э-дик... Я умираю, Эдик...” В стену вбито кольцо. От кольца – цепь, ржавые звенья. На цепи, как дворовый пес, – человек. Полупудовый железный ошейник стер Рогволду шею. Короткая цепь не пускала ни лечь, ни встать; скорчившись у стены – в ознобе, в полубреду – ежился, обнимая себя за плечи скованными руками. Дурнота накатывалась и отступала. Босые ступни оскальзывались на полу, на ледяной коросте мочи и крови. Вглядывались в темноту расширенные воспаленные глаза. Жизни осталось – до свету, а он так ничего и не понял. За варяга Всеволод приговорил по Правде: восемьдесят гривен виры. Не узнать, зачем Эдик сцепился с гриднями, что двинулись уж разгонять глазеющий народ – во окончание суда... Простенькая мысль – что Эдик виденного не понял и по незнанию языка решил, будто его, Рогволда, собрались брать под стражу, – не взбрела в русую взъерошенную голову. И в драку-то он встрял, испугавшись за любовника – не мог и подумать, что Эдик умеет драться, как дрался... Он поплатился. Не понимаю, думал беспомощно. Э-дик... Зачем? И – непонятно... Смерть в глазах – а непонятно... ...Второй в куценькой его жизни суд помнился уже урывками – сквозь боль и предобморочную одурь; он не мог и стоять, а выволокли двое гридней – за нарочно для такого сделанные ручки на ошейнике. Босого, в окровавленных лохмотьях, с разорванной плетьми спиной. Его вырвало к ногам Всеволода – на сугроб, – с вечера в застенке Макарий-священник с проклятиями бил его головой о стену. Тут Макарий же, стряхивая со свитка падающий снег, читал приговор: “Злобесным умыслом и волшеньем и чародеяньем призовя из лесу беса, и бес наведя беду...” У Рогволда меркло в глазах – а сумел-таки ухмыльнуться. Плешивый гридень Ратша с размаху ударил его по лицу – в кровавом плевке на снегу остались два зуба. “...Сжечь, – заключил Макарий. – Такоже чтут бесы чтущая их.” ...Боль. Кандалы в кровь сбили запястья и щиколотки; сквозь задубелое в крови рванье промерзлый камень жжет. В кромешной тьме трясущаяся ладонь шарит по стене – каменная толща, не достучаться... Эдик. И на дыбе Рогволд не сказал-таки, куда делся чернявый парень, причина всем бедам. Сам про себя не зная, зачем упирается, – бес, давно уж его и нет в лесу, – а... “Погань язычная, чужбинник, еретик! – выкрикивал Макарий. – Говори!” И Лелюк, палач, мягкой ладонью взяв Рогволда за щеки, разглядывал, силком поворачивая голову: “Ишь ты... Жалко суродовать-то...” ПахнУло жаром от поднесенного факела – свет слепил; трещали волосы, Лелюк замахивался плетью... и била в лицо с размаху выплеснутая ледяная вода, и обломки льда таяли на щеках; он разлеплял мокрые ресницы... “Зрачки врозь”, – брезгливо сказал Лелюк, вглядываясь в запрокинутое лицо. А ныне осталась одна ночь. Думалось: убитые им смотрят на него – и, должно быть, княгиня Ингигерд улыбается, глядя. А на льду замерзшей речонки торчит, дожидаясь, сбитый и уж заваленный дровами сруб... Трескаясь, шевельнулись губы – без голоса: “Эдик, возьми меня отсель, мне больно... Ты можешь же... коли бес, а? Эдик...” ...Как больно. КАК. Вздрогнул, задев цепью по голому – сквозь дыру в штанине. Закинув голову, размазывал текущую из носу кровь. ...Что били. Истязали. Что клещами ломали ребра. Что – бесчестье... а смерть – в муках... Затылком – в иней. Спиной – воспаленным, кровавыми струпьями, гноящим мясом... Не зазнобило сильней – затрясло так, что звенели цепи. Ненавистью свело скулы. “Рабы, смерды... За что?! Не виноват я... знаете! Убил – да... а беса... Не знал я, что бес, ну!..” Клещи. Как... Хруст – внутри, боль, боль – до искр в глазах, а и не крикнуть – горло сорвано, сип один... Не бывает такой боли. Не надо... “Всеволод, вор, братоубийца... (Потянул носом; вышло – всхлип.) Я клянусь всеми богами, и твоим – светлым, великим... Кровью отца клянусь – стань я князь, тебя свиньям бы скормил... Светозару со щенком... Не успел...” Как не хочется умирать. “Э-дик...” ...Под пальцами тает иней – пальцы гладят, будто лаская, камни стены. Будто живое тело. Рогволд улыбается, закрыв глаза – вспоминая широкие теплые ладони на своих зяблых со сна плечах. “Я! Люблю тебя! Я!” Кулаком – в стену. Задохнулся. В глазах – огненные мошки. Боль – дикая, до обморочной тошноты; раненая рука, еще вывихнутая на дыбе, раздутая... Боль. Боль... Дышал, зажмурившись, трогая языком сохлые губы. Тычась носом в промокшую повязку – лоскут рубахи, – все силился выцедить запах любимого тела. Но смердело гноем и кровью. “Бесу я что? Червь... Не придет он...” Текли слезы; плача, сглатывая кровавую слюну, слизывал иней со стены. Собирался с силами. Он знал – обречен. Никто-никто не поможет ему. Ничего не стало впереди, кроме нечеловеческой боли – и все одно смерти; его гнал ужас. Цепи едва хватило – обернуть шею; подбородком прижимая ошейник, на корточках поворачивался, затягивая петлю. Горло засмыкнуло – услышал, как в висках бьется кровь. Цепью щемило кожу с шеи. Рогволд закусил губу – воспаленная, а боль – глухо... Боль, воздух, дышать... “Нехай, утресь куда как будет больней...” Хрипя, упирался в стену – отталкивался. Дергались занемевшие губы... но воздух шел, цедился в легкие, Рогволд корчился, зная уже, понимая – все напрасно, туже цепь не затянется, слишком крупные звенья... а сил слишком мало... а цепь коротка... Легкой смерти – не вышло. ...Была боль в горле. Цепь держала голову прижатой к стене; заходясь кашлем, руками зажимал переломанные ребра – напрягались под пальцами опухшие бока. “Гляди, Ингигерд. Радуйся.” Смешок задохнулся во всхлип. Крошки инея таяли на ободранных костяшках пальцев – в капли на языке.
продолжение следует... © Сефирот |