Сайт "Фанфики из России" представляет:

Когда воротимся мы в Портланд
повесть о приключениях десантника в Древней Руси

© Сефирот

2. РОМЕО И ДЖУЛИАН

Ночью из щелей вышли тараканы. Первого, со стены над головой, Эд убил полотенцем, которое, потянувшись, достал с печки (при этом из полотенца выпали еще двое тараканчиков, поменьше, – всех трех он брезгливо стряхнул на пол). Следующего смахнул с подушки. Они не убегали. Они не были знакомыми ему зашуганными спринтерами городских квартир – это были неторопливые, упитанные, уверенные в себе тараканы. Они брали количеством. Свесившись с полатей, он вглядывался – на полу чудилось мельтешение и поблескивание лаковых спинок. А ведь тут и вши небось, и клопы... Сел. На бревнах стены мерещились пятна – следы раздавленных насекомых.

Потом он все-таки лег, решив не думать о неизбежном. Повозился, устраиваясь поудобнее; повернулся на бок, поджимая ноги, натянул так и не отобранный плащ на плечо. Еще поерзал и вытянулся – ноги оказались на печи, вровень с полатями. Печь – беленый, в копоти параллелепипед без трубы, на высоком дощатом основании – кажется, оно называется “опечек”. В опечке – две полки с горшками. И на выступах печи – чугунки, обросшие нагаром...

Печка грела. От овчины, на которой он лежал, пахло дубленкой. На закопченных, черных досках потолка – совсем близко, руку протяни и достанешь – лежали тусклые отсветы, и Эд с недоумением осознал, что свет этот, должно быть, лунный. А для него само это понятие было абстрактным, он, если разобраться, никогда не видел лунного света – всегда были фонари, прожектора, окна домов, фары машин, – и литературные упоминания о роли луны при побегах и свиданиях полагал романтическим преувеличением. Так, пожалуй, выяснится, что и звезды тоже освещают...

Сел, обняв под плащом колени. В двух крохотных окошках вздрагивала, вздуваясь под ветром, мутная пленка – должно быть, знаменитый бычий пузырь, понял Эд с некоторым содроганием. (Мочевой? Желчный? Тьфу...) А повыше, под самым потолком, красовалась все-таки ничем не закрытая заснеженная дырка, и из нее все-таки дуло.

В помещении (он так и не понял, что это – вроде кухня, но и спят тут же) было душно и пахло съестным. Громко дышали внизу, где на первом ярусе полатей (его упорно тянуло называть это сооружение нарами) вповалку спали не то трое, не то четверо – слуги. Кто-то один храпел – тонко, с присвистом.

...Все-таки не избили, не связали, даже не заперли снова. Даже накормили (поморщился, вспомнив горшок с плавающими в мутном бульоне кусками вареной репы – сморщенными, долго, видать, репа хранилась, не исключено, что и сушили ее на зиму, – и деревянную ложку с обгрызенным краем). Чем, интересно, у них посуду моют? Песком небось трут, чем еще... Ладно. Будем надеяться, что больные при такой жизни вымирают.

Отсветы на потолке. Зато на полатях выделили отдельное место... (Принюхался – пахло не исключено, что той самой похлебкой. И дымом. Здесь повсюду пахло дымом, он пытался и не мог заставить себя игнорировать этот запах. Не угореть бы, на фиг...) Вообще, мне здорово повезло, что я не курю. Сейчас бегал бы по стенке...

Ну вот так все и пойдет. Днем я буду тренькать им на гуслях, выучу язык, сложу песню про великого и славного князя Всеволода да красавицу его жену... а по ночам мне будут сниться магнитофоны, унитазы и жареная картошка... и каждый мой шаг будет перекашивать будущее, и я буду знать, что мира, в котором я когда-то жил, уже никогда не будет.

Снова лег, разминая ноющие запястья.

Хорошо. Давай разбираться. Ты должен сделать так, чтобы лет через пять к власти пришел тот белобрысый мальчишка, что сегодня на встрече гостей ковырял в носу. Чтобы он, в свою очередь, сделал так, чтобы эту часть Руси захватили монголы. Чтобы через семьсот лет вы раскопали скелет женщины, пригвожденный к полу избы кинжалами, вбитыми в запястья, а в бывшей соседней комнате, на бывшей печке – скелетики двоих детей, убитых рухнувшими балками... И кости двух девочек, что, должно быть, задохнулись, спрятавшись от пожара в потушенной печи. И братские могилы. А ты знаешь, что теперешняя Рязань, например, – совсем не та Рязань, которую разорял Батый, и расположена она от той за десятки километров? А того города, Старой Рязани, больше нет. И сколько их, таких городов?

“Ничего не знаю, – ответил он сам себе, уткнувшись в пахучую овчину. – Может, если все это изменить, будет еще хуже.” С размаху стукнул по овчине кулаком. “А если не будет? Откуда хуже? Юг Руси останется цел!” Москва не поднимется, понял он, садясь снова. Не будет Ивана Грозного, опричнины, Смутного времени, Петра I... Глядишь, и сложился бы на Руси европейский тип государства... Да людей-то сколько не погибнет – мало тебе этого? Бог с ней, с Рязанью, ее уже не спасти, – но Киев, Чернигов... Еще полстраны!

– Не знаю, – прошептал он вслух – не удержавшись. – Ничего не знаю.

“И можешь никогда не узнать.”

Он снова лег – с размаху упал затылком в подушку. Деревянный дом был полон звуков. Потрескивали, рассыхаясь, доски, что-то скрипело, что-то шуршало, из подвешенного на цепи к потолку странного сосуда – вроде чайника с четырьмя носиками – капала вода в деревянный жбан. Года через полтора у тебя полетят пломбы, и какой-нибудь местный костоправ повыдергивает тебе зубы ржавыми щипцами. (Вспомнил запах из княжеского рта – скривился.) У тебя плохое зрение. Ты будешь непрерывно простужаться – и болеть долго и мучительно, в соплях по пояс, с заложенным носом, температурой, больным горлом... (Тизин, вспомнил он. Санорин. Эритромицин.) И любая из простуд запросто сможет уложить тебя в землю. Тебе этого мало?

И еще. (Снова сел, упираясь кулаками в постель.) В мире, перекошенном до неузнаваемости, не останется места никому из тех, кого ты знал. Вернулся с войны жених, и невеста не вышла замуж за соседа; беженцы не поперлись в соседние области, где должны были осесть... И так – на протяжении столетий, наворачиваясь, как снежный ком... “Ну и что! Я-то здесь! Значит, и мои родители...” – “А может, это как раз доказывает, что ты сумел... сумеешь сделать правильный выбор. Это не твое дело – разбирать, лучше будет или хуже. Всегда сначала кажется, что будет лучше, а потом... Твое дело – сделать как было.”

Да и так ли уж виноват наш предатель родины? Да достали бы они своего Батыя и сами...

Плевать мне на самом деле, лучше будет или хуже. Я хочу мир, где буду я!

Главное – не задумываться, сказал он себе, спуская ноги. “Ну куда ты прешься? Их там все равно двое, первая брачная ночь, у тебя даже нет оружия, князь – мужик здоровый, ты не справишься голыми руками, и в любом случае, пока ты будешь с ним возиться, она выскочит и позовет на помощь... Тебя убьют, и некому будет исправить то, что ты натворил!” – “Не знаю, – ответил он себе – уже зная, что не будет и пытаться. Сейчас – нет. – Я просто посмотрю.” – “Что там смотреть, первая брачная ночь! Чем они еще могут заниматься?” – “Не знаю”, – ответил он, завязывая тесемки плаща.

Бессмысленно. Совершенно безразлично, чем она занята – она разрушает его мир одним своим существованием.

Внизу храпели. Побоявшись спрыгивать, он лег животом на шкуру, ногой нашаривая край нижнего яруса. “По сюжету ее убил Рогволд!” – “А это еще неизвестно!”

И пока, присев на корточки, он воровато натягивал сапоги, всплыла неуместная догадка: вдовица ошиблась в выборе союзника. Рогволд не имеет права на титул – пока в семье жив еще хоть кто-нибудь из мужчин. Но если он останется ПОСЛЕДНИМ В РОДУ... Они не в равных условиях – взрослый волк и мелкий волчонок. И ход истории снова будет нарушен... А что Рогволд пройдет по трупам – это без сомнения.

Вспомнились крошки окровавленного снега, тающие на бессмысленном слюнявом лице. Человека, в котором такие поступки окружающих вызывают уважение, надо изолировать от общества. “А попробуйте”, – злорадно предложил он кому-то, отдергивая ногу от скрипнувшей половицы. Перевел дыхание.

...Брезгливое лицо того майора: “Знаешь, парень, до сих пор у нас в части никого не калечили. Будешь первым”. И бритый его затылок, когда он ничком лежал на полу, и как сладостно было – ногой в тяжелом кирзаче, ногой, ногой... Первым оказался не я.

Он поморщился, нашаривая, с позволения сказать, дверную ручку – оструганную чурочку на веревке.

...Когда-то трое пьяных рэпперов пинали его машину – путаясь в штанах и не по возрасту прокуренными голосами выкрикивая что-то насчет зажравшихся буржуев... И были вздернутые брови милиционера: “Ну ты фашист”.

Никто не проснулся, когда он тихонько притворил за собой дверь.

Шел снег. Темный двор был пустынен. Испятнанные тенями, лежали сумрачные сугробы. Луна – круглая, яркая – сияла будто из воронки, из колодца подсвеченных облаков. В доме светилось прорезями ставен одно-единственное окно – над высоким крыльцом.

Эд плохо помнил их планировку, но, кажется, все хозяйственные помещения располагались все-таки на первом этаже. А на втором – спальни... Он поднимался, перехватывая перила. Стертые деревянные ступени под снегом обледенели. Лестница на крыльцо оказалась мечтой самоубийцы.

...Почему он сразу решил, что это их спальня? Единственное освещенное окно во всем доме... Холопам и приживалам наверняка не позволено зря жечь свет – но родня, гости... Зачем освещать комнату в брачную ночь? Чтобы молодожены могли разглядеть друг друга?

Нипочему. Не ломиться же во все спальни по очереди. Шанс. На свете многое случайно – вот если бы у меня однажды не сел аккумулятор в машине, мы с Галкой никогда не познакомились бы...

Резные столбы, поддерживающие крышу крыльца. Резные столбики перил. Под краем крыши – словно деревянная кружевная бахрома. (Вспомнилось, как в детстве он был поражен, впервые увидев на деревенском доме резные наличники. Кажется, до сих пор их помню... вижу... А теперь что? Ну, резные доски. У нас тоже так умеют; а еще говорят, что деградировали народные промыслы...)

Больше всего он боялся запутаться в плаще. А скинуть плащ было уже нельзя – во-первых, кроме него никакой защиты от холода, во-вторых – не бросать же на самом виду...

Крыша обледенела куда сильнее ступеней – по ней в оттепели стекала вода. Найдут поутру, подумал скрючившийся на перилах Эд, вслепую шаря рукой по поперечному бревну с краю крыши. Витька говорил, что это выдолбленная половинка бревна, водосточный желоб, – похоже, летом так оно и было, но теперь... Сплошная заснеженная груда сосулек.

От холода заныли пальцы – заболели нестерпимо; резная бахрома с краю крыши целилась в глаза...

– Меховые рукавицы, – шептал Эд, щупая, – чтобы мог он руки греть. Чтоб не мог он простудиться и от гриппа умереть...

Наконец нашел, за что уцепиться. За деревянный – кажется, из корня вырезанный – крюк, в котором лежал конец желоба. Теперь – одной рукой за крюк, другой – за конек крыши (пальцы утонули в снегу)... и подтянуться... не дай Бог кого вынесет на крылечко подышать – услышат возню над головой... Впрочем, на этой мысли он не задержался – так же, как не мог думать о том, что сейчас, вот сейчас непослушные пальцы соскользнут с обледенелого дерева, и – навзничь, на снег и лед, два этажа... Ни о чем он не мог думать, кроме боли в руках, а руки просто отказывались держаться за такое жгучее, невыносимое, причиняющее такие муки... Коленом он стоял на груде льда в желобе, левой рукой держась за конек крыши. Желтые щели вокруг желтых прорезей-ромбиков светились впереди.

Не выдержав, выпрямился – теперь стоял в желобе ногами. Точнее, лежал на скате крыши, вжимаясь в снег потными лопатками, всем телом... (Если выживу – простужусь...) Теперь можно было не держаться – пока не соскользнет нога... Убиться – из-за одного предположения...

Засунутые под мышки руки, приходя в чувство, заболели еще сильней. Бедные мои руки сегодня... Он заставил себя повернуться к крыше боком. Снег холодил плечо. Из-за ставен доносились звуки, подсказавшие Эду, что предположение его, кажется, все-таки было верным.

(Еще раз. Ты добиваешься победы монголов. Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь?)

Окно было прямо перед ним. Свет из прорези-ромбика падал ему на живот. И только не обнаружив за ставнями шероховатой слюдяной непрозрачности, он понял, как ему повезло.

На что он рассчитывал? Из ума вон, что в их окна так просто не заглянешь... Но вот – повезло. Там, в предполагаемой спальне, собственно оконная рама была приоткрыта. Эд представил себе гуляющий в комнате ледяной сквозняк, в который раз подивился выносливости аборигенов – и заглянул.

БУДУЩЕЕ

Ингигерд.

...Нравлюсь я ей, что ли? (Нельзя быть таким самоуверенным, Эдик...) Да нельзя, я понимаю...

Один раз меня уже делили. (“Мы делили апельсин...”) Ох, как они старались, как они из кожи вон лезли, дружелюбные, без комплексов, молодежь нового поколения... И были Валеркины комплименты Веркиному пальто и Веркины консультации Валерке по поводу состояния моей сантехники; и были проводы до такси с поднесением сумок, а я тащился сзади и чувствовал себя полным идиотом...

А через два месяца от Веркиной однокурсницы Кристины, вообще бывшей тут ни при чем, я узнал о Веркиной беременности – и то случайно, просто переоценила наивная Кристина мою осведомленность, а Веркиной упертой гордости, напротив, не учла...

НАСТОЯЩЕЕ

Горела свеча на низком столике, и тени копошащихся на ложе людей были огромны. Ритмично двигалась блестящая от пота спина – человек стоял в постели на коленях, и напряженно тянулись закинутые ему на плечи ноги. Кгм, подумал Эд. Первая брачная ночь. А чего ты ждал?

Но он все-таки не отступил от окна. Ноги его смутили – они были какие-то уж очень спортивные и вдобавок волосатые. Не так, чтобы очень, но явно. Как-то все это не вязалось с обликом нежной белокожей датчанки. Нет, если это она, то ох как правы были средневековые правители, не доверяя присланным портретам невест...

Спина со стоном откинулась назад – попавший из тени на свет затылок оказался рыжим, но Эд даже не успел удивиться. Ноги убрались с плеч стражника, и вынырнула встрепанная русая голова. Оттолкнув любовника, голый Рогволд потянулся к чаше на столе – там, оказывается, были две чаши и металлический сосуд... Он еще глотал, когда рыжий, кое-как собрав и напялив разбросанную у кровати одежду, пошатываясь, направился к двери – в завернувшейся на боку рубахе и перекрутившемся плаще, путаясь пальцами в завязках штанов... Сквозняк из открывшейся двери распахнул ставни – но рыжий, кажется, этого даже не заметил. Дверь за собой он притворил – но ставни от этого, конечно, не закрылись. Эд обмирал, вжимаясь в крышу. Потом сообразил – изо всей силы толкнул ставни обратно. Вроде ветром...

М-да, подумал он, вытирая лоб. Что же, вот на ЭТО у славян табу не было, как ни забавно...

Он переводил дыхание, когда окно распахнулось снова. Рогволд в меховой безрукавке оперся локтями о подоконник. Нет, он не заподозрил неладного – просто, утомленный, выглянул подышать воздухом; но ему достаточно было чуть повернуть голову... Эд перестал дышать. Совсем рядом он видел прилипшую ко лбу прядь волос, и на голой груди, на шнурке, вместо креста – круглую металлическую бляшку с чеканным изображением... “Да он язычник. Если как половцы – тогда анимист, зверопоклонник. Тогда на бляхе должно быть изображение животного – тотема племени...”

Пахло пОтом. Даже на морозе, полупарализовавшем нос, Эд чувствовал этот запах. На голой груди поблескивали капельки. Вздумай он, Эд, когда-нибудь отколоть нечто подобное – назавтра он проснулся бы с крупозным воспалением легких.

На этой его мысли русая взлохмаченная голова таки повернулась. Глаза их встретились. Рогволд отшатнулся от окна. Эд мгновенно понял, кем он выглядит в этих глазах – убийца, профессиональный, умный, сумевший так прикинуться дурачком, что они все поверили... Если заорет – меня постругают в лапшу. Так глупо...

Рогволд вдруг ухмыльнулся. И сделал широкий приглашающий жест. Эд оторопел. Но терять было нечего. Видок у него сейчас – глупее мало есть куда, и не скакать же по крышам, спасаясь от погони...

Он перелез через подоконник. Рогволд стоял в нескольких шагах, спиной почти вплотную к увешанной оружием стене. Обнаженные ножи и меч в ножнах... Рогволд собирался защищаться.

Порыв колючего от снежинок ветра, мимоходом пробившись Эду за воротник, встрепал русые волосы. Под меховым жилетом – голая кожа... Что они здесь, к холоду нечувствительны?!

Не оборачиваясь, он ощупью захлопнул ставни. Рогволд молча смотрел. Раскосые щелки глаз странно сочетались с продолговатым лицом.

Эд отвел глаза. Тени трепетали на полу. Ноги. Бедра. И не только. Полы безрукавки разошлись – мальчик и не пытался их удерживать, ему плевать, и вообще он думает, что я пришел его убивать... Да и безрукавка была не такой уж длинной. Мальчик, блин... Ему действительно можно было бы сниматься для журналов. Хоть для простых, хоть для порно. Я думал, такую фигуру можно только накачать. И гордился, что сам только подкачиваю. А у них даже нет понятия “спорт”...

Босые ноги переступили на полу. Пониже левого колена Эд разглядел шрам – широкий, грубый, длинный... А его, небось, били в детстве, подумал он неожиданно. Ни матери, ни отца, незаконный княжеский выблядок...

Рогволд медленно усмехнулся. Взгляд сквозь ресницы... Странное ощущение стояло внутри пузырьком воздуха, и толчки сердца болезненно отдавались в горле. И ни одной путной мысли. Кровь отлила от Эдовой головы – и он даже понимал, куда. А хорошо все-таки, что у них длинные рубахи и широкие штаны...

И все это не помогло, впрочем. Взгляд Рогволда уперся в него – вниз, ниже лица и ниже груди, гораздо ниже (вот сейчас он усомнится, что я пришел его убивать)... и, когда Рогволд вскинул глаза, ухмылочка его сделалась кривой и откровенно похабной. Н-ну, блин...

А потом Эд сам переступил на месте. И случайно глянул на пол под другим углом. На полу виднелись следы босых ног – потому что доски пола, оказывается, заиндевели. Эд содрогнулся.

Глаза. Усмехаются четкие губы – призывная гримаска порномодели... сошла. И во взгляде Эду вдруг почудилось что-то жалкое. Чего ему заигрывать – ЗАСТАВИТЬ с собой спать он может, но понимает же, что для большинства парней он не более привлекателен, чем лошадь или коза. Рыжий... когда хоть что-то испытывают, так не уходят. Выполнил человек служебный долг, тяжелый, неприятный, скорее всего... вымотался...

Босые следы на заиндевелом полу. У нас за этим парнем ходили бы табунами. И покрасневшие пальцы ступней. Он же просто сопляк, он выпендривается, ему, черт, так же холодно, как и мне...

Эд взялся за тесемки плаща. В конце концов, это просто эффектный жест, а эффектные жесты бывают полезны...

Он бросил снятый плащ на пол – к босым немытым ногам.

продолжение следует...

© Сефирот