Сайт "Фанфики из России" представляет: Когда воротимся мы в
Портланд
|
| ВНИМАНИЕ! На
данный текст заверены авторские права. 1. ПАДАЛ ПРОШЛОГОДНИЙ СНЕГ (продолжение) БУДУЩЕЕ И шел бы дождь. Снова дождь, да, малыш, это правда, у нас отвратительный климат. ...Залитый грязной водой мрамор полов метро. Я могу подарить тебе сказку. Железные лестницы, ползущие в освещенные недра земли; с гулом, шипением и свистом мчащиеся под землей поезда... Да, у нас отравленный воздух и на улицах сизо от выхлопных газов; упаси тебя Бог пробовать воду из наших рек... Но ты не поймешь этого, малыш. В твоем мире это называлось бы сказкой – сияющие гирлянды поперек широких, как площади, и прямых, как стрелы, улиц, и разноцветные витрины, и “черный свет” дискотек... Эд лежал носом в подушки, вцепившись зубами себе в запястье. Я купил бы билеты на самолет. Тебе ведь никогда не приходилось видеть море. Вам всем и в головы не приходит, что где-то на свете могут быть белые коралловые пески, и стеклянно-прозрачные океанские валы несут доски серфингистов... там пальмы, и розы, и водопады... Я так скучаю по моему миру, малыш. Я создан в нем и для него, и никакого другого мне не надо. Вашего не надо в особенности. Уже неделю я болтаюсь здесь, малыш, а выхода нет, нет, нет... И я не знаю, как мне жить дальше. НАСТОЯЩЕЕ Женщина шагнула в комнату, подняв подсвечник с единственным оплывшим огарком. За ней в сумраке коридора маячила широкоплечая фигура мужчины, тяжелые складки густо-красного плаща. Женщина выглядела лет на сорок. Может быть, на самом деле ей было меньше – в те (в эти?) времена люди старились (старятся?) быстрей. Надвинутое по самые брови белое покрывало – длинное, что-то среднее между покрывалом и плащом – на шее стягивал резной обруч желтого (кажется) металла. В узорной кайме мелкого жемчуга обрюзглое, с брыльями лицо, родинка сбоку носа. Глаза – большие, светлые. Она смотрела на Эда, неприязненно поджав губы. Он видел держащую подсвечник руку – маленькую, в набухших жилах. Жемчужную отделку на рукаве – такую же, как по краю покрывала. В перстне поблескивал квадратный прозрачно-голубой камень. Парень легонько подтолкнул ее в спину и шагнул вслед – из тени, щурясь на свет свечи. Эд мельком удивился – отстраненно и неуместно. Такое встретить в домонгольской Руси он не ожидал. Бывают такие лица, наводящие на мысль о межрасовых браках: при общей европеоидности черт – носа, скул, – сохраняется легкая нивелированность глазных впадин и явно азиатский разрез глаз. Что самое странное, волосы у парня были русыми – то ли волнистыми, то ли просто давно нечесанными. Бороды не было, была вполне современного Эду вида небритость... Половцы! – сообразил Эд вдруг. Их вроде ведь и прозвали так за цвет волос – от русского “полова” – солома... И правда, выходит, межрасовый брак. Кто-то женился по расчету. Или не по расчету не женился... Парень что-то говорил женщине, показывая на Эда. (Тот торопливо поднялся, отталкиваясь скрученными локтями от печки.) Женщина подошла ближе – почти вплотную, поднесла подсвечник к его лицу. Вглядывалась. Потом спокойно переложила подсвечник в левую руку, обернулась к своему спутнику и вдруг с размаху влепила ему оплеуху. В тишине парень медленно поднес пальцы к щеке. Губы растянулись в усмешке – кривой. Он сказал что-то, показав на этот раз в открытую дверь (из фразы Эд понял отдельные слова: “аз”, “князю”, “глаголю”), и ребром ладони чиркнул по горлу женщины. Она отступила. Огляделась, быстро поставила подсвечник на край лавки и, обернувшись, поднесла к лицу парня растопыренные пятерни. – Сто! Это неожиданно понятное “сто” поразило Эда. В их речи вообще проскакивало много знакомых слов, но для них они, видимо, значили не то же, что для него – общего смысла выражений он все равно не понимал. Но уж тут нельзя было ошибиться. Числительное... Она зла на него, соображал Эд. Из-за меня. Из-за самого факта моего появления?.. Во-первых – причем тут “сто”, во-вторых – при чем тут он? Всматривался в незнакомое, почти красивое (по его с семисотлетней разницей понятиям) лицо. Парень поймал его взгляд, и несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу. Парень подошел ближе. На плече из-под волос поблескивала золотом круглая бляха – застежка плаща. Светлые глаза в черных ресницах... И по ставшей шире ухмылке Эд догадался – атаман разбойничков понял, что он, Эд, узнал его. И еще какое-то время они смотрели друг на друга. Взгляд парня не был неприязненным – был насмешливым, изучающим, прямо-таки приценивающимся, и это Эду не понравилось. Вдова княжеского брата, похоже, не заблуждалась насчет мотивов своего киллера. Женщина взяла подсвечник и пошла из комнаты – не оглядываясь. Парень, чуть помедлив, повернулся и двинулся было следом. Все уже было ясно... но проверить стоило бы. И, прекрасно понимая, что делает глупость – и опасную глупость, – Эд неуверенно позвал, глядя в спину уходящему: – Рогволд. Парень обернулся так резко, что мотнулся плащ за плечами. Сощурясь, вглядывался в Эдово лицо. Эд молчал. Он и не мог придумать, что сказать. – Развяжите руки, – двигая плечами, проговорил он наконец – не надеясь, что его поймут. Его, кажется, и не поняли. Вдова вышла первой, и с ней из комнаты ушел свет. Рогволд, придерживая плащ, на пороге оглянулся еще раз, но в полумраке его лица было уже не разглядеть. ...Потом Эд долго лежал на лавке, глядя в закрытую дверь. Мысли путались. “...Она разозлилась и отвесила ему по морде, а он ответил: могу пойти и рассказать князю, и он тебе. ...Вот интересно – сто чего она ему обещала? Гривен? Если гривен, то это, кажется, много, даже очень... (Зевнул – во весь рот, громко.) А мое появление она, похоже, поняла однозначно. М-да... (Повернулся на бок, прижимаясь спиной к печке.) Вот блин, а...” – “Дурак. Нужен ты ему. Да ты небось урод с их точки зрения. Как в тринадцатом веке, не знаю, а в послемонгольское время и до Петра на Руси ценились люди жирные. Чем толще, тем красивее. (Ерзал, устраиваясь поудобнее.) Кстати, если я урод, так и сам Рогволд тоже урод. Это в мое время ему бы в фотомодельный бизнес прямая дорога, а тут он, может, мужикам платит, чтоб спали...” Во дворе, где давно слышались голоса, вдруг завопили хором. Он в очередной раз заставил себя подняться – с трудом. Шатаясь, подошел к окну и увидел внизу макушки толпы. Чтобы выглянуть, пришлось встать на цыпочки и лечь щекой на заснеженный низ оконца. Посреди двора стоял давешний возок (по всему видать, только подъехавший – люди Рогволда, мчавшиеся лесом напрямик, обогнали его очень значительно), и двое в красных рубахах держали под узцы лошадей, а копье с флажком было уже воткнуто в снег, и один из всадников читал, растянув, свиток со свисающими на шнурках обломками печатей. Приглядевшись, Эд узнал вдову княжеского брата (вообще-то в летописи называлось ее имя, но Эд его не помнил). Вдова стояла в группке хорошо одетых на разостланном в снегу ковре, обнимая за плечи надутую девочку с торчащей из-под платка длинной светлой косой. Рядом мялся мальчик помладше – лет десяти, – тоже светловолосый, стриженый под горшок, в таком же, как у взрослых, расшитом – желто-зеленом – плащике с застежкой-бляхой. Мальчик вдумчиво ковырял в носу. У возка откуда-то появился давешний усатый в соболиной шапке. Фартук возка был откинут, и была откинута внутренняя, алой ткани занавеска (внутри у Эда опустилось и екнуло – он вспомнил алую тряпку, почудившуюся ему на снегу в момент, когда подобрал он те проклятые бусы). Из темноты свесился угол ковра – багрово-белые узоры, длинная бахрома, – и сейчас же показалась женская нога в тупоносом кожаном башмачке. Усатый поспешно подал руку – женская рука в складчатом, стянутом на запястье шнурком рукаве вцепилась в его пальцы, показалась вторая нога – голая, юбки сбились где-то выше. (Толпа притихла, глядя во все глаза. Крупные снежинки садились на разноцветные платки, шапки и волосы. Эд высвободился (кажется, ободрав ухо), торопливо потерся онемевшей щекой о плечо, покрутил затекшей шеей и лег в щель уже другой щекой. Прямо под ним какая-то девица в кокошнике подпрыгивала, хватаясь за плечи стоящих впереди мужчин.) Торчащие из возка ноги дергались, силясь поправить юбки. Наконец вынырнула голова. Приезжая неловко соскочила на подсунутый ковер. Они все-таки были достаточно близко, чтобы он мог разглядеть. И он разглядывал. ...Мелко-мелко складчатый, будто гофрированный белый подол, торчащий из-под вышитой каймы на подоле покороче. И тяжелый, подбитый мехом, но короткий плащ негнущейся золотой парчи, в который она куталась – а плащ застегивался почему-то так низко, что в вырезе виднелась бляха, служащая застежкой еще чего-то, а из-под этого вишневого чего-то виднелись еще две бляхи – здоровенных, в ладонь, овальных, удерживающих нечто на лямках... Видел утонувшие в меху пальцы, которыми она стягивала плащ на груди, и склоненную голову, распущенные волосы – почти до колен... Как водоросли, как... Усатый торжественно поднял ее руку и повернулся, точно демонстрируя свою спутницу толпе. И тут она подняла голову и, Бог ее знает зачем, взглянула вверх, на окно Эда. Глаза ее были синими – густо-синими. Ненатурально чистый и яркий цвет анилиновой краски. И синеватыми были белки, и темными – тени вокруг глаз (“глаза с поволокой”), а ресницы – длинными, темными и лохматыми... Впервые в жизни он встретил большие глаза, которые показались ему красивыми. У нее вообще был не тот тип внешности, какой ему нравился, у нее были тонкие губы и скорее квадратное лицо, но... БУДУЩЕЕ – То, что ты хочешь мне сообщить, – жестко начала бы Галка, – в цензурной форме звучит так: “Я люблю другого человека”. – И, не сводя трагически накрашенных глаз, решительно закончила бы: – Я для тебя недостаточно сумасшедшая. Струйки дождя на стеклянной стене “Макдоналдса” – вероятно, это происходило бы в “Макдоналдсе”, нашем любимом, на Ваське... “Что?” – должен был бы я спросить, но я бы ничего не спросил, и она, любительница анализировать, продолжала бы: – Комплекс качеств, которые тебе нравятся в людях, слишком тесно связан с очень определенными свойствами психики. – И перламутрово-коричневые губы усмехнулись бы. – Я теперь очень хорошо понимаю Веру. – Если бы Вера была обо мне такого уж плохого мнения, она бы, наверно, не доверила мне ребенка. – Ребенка она доверила твоим родителям. Можно подумать, ты занимаешься своим ребенком. И мы бы замолчали. И, глядя на дождь, я думал бы не о ней. Волосы. Губы. Глаза... Я не виноват, Галя, правда. Сам не знаю, как это вышло. “Почему вообще люди влюбляются?” – “Потому что не было у бабы заботы – купила баба порося.” ...И долго капли стучали бы по крыше, а потом она сказала бы: – Знаешь, что у вас на самом деле общего? Вам обоим никто не нужен. Вы только трахаться не умеете каждый сам с собой, а во всем остальном вы абсолютно самодостаточны. И вы друг другу – только для этого... Я буду с интересом наблюдать за развитием событий, – и поднялась бы, отставив недопитое пиво. И ушла бы. А я бы остался за столиком – глядеть на мокрую улицу за стеклом и думать о своем. Губы. Плечи. Ноги. То, что между ног, кстати, тоже. Запах кожи... Я дурак. Неужели ты думаешь, что я сам этого не понимаю? И – обращаясь уже не к Галке: “Но ведь я, наверно, все-таки люблю тебя, малыш. Наверно, это все-таки так называется...” И стекали бы по стеклу равнодушные капли. НАСТОЯЩЕЕ Но она была красива. Безусловно. Красива, привлекательна, желанна... где-то... Черт. Он ведь знал, он ВИДЕЛ... Она была очаровательна, когда робко улыбнулась толпе – и сейчас же снова опустила ресницы, у нее горели щеки, даже уши горели – даже отсюда было заметно... а он смотрел на ее улыбку и вспоминал череп, который они передавали из рук в руки, дивясь ненатурально ровным зубам. И как Витька обмахивал череп кисточкой – и под отпадающими чешуйками сохлой грязи открывалась неровная, изъеденная временем иссера-желтоватая поверхность. И забитые глиной глазницы... Я знаю, что там, под кожей лба, на который спускается сейчас побрякушка на цепочке – а как легко спал с черепа ставший слишком широким золотой обруч, наша самая ценная находка... Он смотрел, как она двигается – вот она идет, князь (наверно, это князь все-таки, жених) ведет ее за руку, ломкие складки золотой парчи, волочится по затоптанному снегом ковру гофрированный подол нижнего платья... Распавшиеся ребра – обломочки плоских изогнутых костей (никогда не думал, что реберные кости в сечении не круглые)... И косточки некогда сложенных рук – правое запястье перерублено. И как авторитетно рассуждал Дядя Степа, жестикулируя скребком: она, должно быть, рукой закрывалась от убийц... или защищалась... А вот след орудия убийства – царапина на ребре, видите? А вот царапина на позвонке, здесь лезвие вышло... А вот, спиной к окну, и сам несостоявшийся убийца – если и не прямой исполнитель, то руководитель и организатор. Русые свалявшиеся пряди на кровавом плаще. Рогволд стоял совершенно спокойно – имея, надо думать, на лице приличествующую случаю верноподданническую мину... Нет, не имея. Когда он повернулся, чтобы вслед за князем с невестой, вслед за хмурой вдовой-заказчицей и детьми идти в дом – ничего верноподданнического не было в его лице. Была совершенно откровенная неприязненная насмешка. И когда князь в дверях оглянулся – они явно встретились глазами... А у них плохие отношения, думал Эд, глядя в проконопаченную мхом бревенчатую стену и поочередно яростно трясь онемевшими ушами о плечи, о жесткую ткань чужого плаща. Отвратительные, судя по всему, отношения... Что и немудрено – если, конечно, летопись не врет. Грубая коричневая ткань почему-то пахла жженым сахаром. Леденцовыми петушками из детства.
Во дворе стало совсем сине. Забор – темная зубчатая стена в голубом снегу. Вдоль забора прохаживались черные фигуры с копьями – стража, надо думать. В комнате было еще темнее – лавку Эд нашел почти ощупью. Устроился, привалившись к печке. Закрыл глаза. Он забыл, оказывается, как выглядит ночь без фонарей – да и часто ли он вообще ее видел? Он ведь никогда и нигде не воевал. Это только громкое название – десантник, но совсем не с врагами дрался он в армии... А вот с этого милиция и начнет. Гауптвахта за попытку побега и штрафбат за избиение старшего по званию; меня приковали наручниками к батарее, и я отбивался ногами, а в это время бедная моя мама металась по инстанциям и комитетам солдатских матерей – и ухнули в перспективу семейные надежды на расширение жилплощади путем обмена с доплатой, зато меня признали-таки негодным по состоянию здоровья – по якобы найденной задним числом справке о якобы имевшей место в детстве травме позвоночника. А потом цыганистый Богдан, один из немногих, с кем я хоть как-то общался, в единственном своем письме написал, что на самом-то деле часть перекрестилась, избавившись. Потому что майора-то тоже чуть не комиссовали по состоянию здоровья – только взаправду, понимаешь? ...И опять он пропустил момент, когда отворилась дверь. Отсутствие навыков узника – ничего, скоро приобретешь... В дверях толпились: усатый князь, оказавшийся вдобавок бритоголовым – с единственным, как у запорожского казака, клоком волос на макушке; бородатый не то священник, не то монах – в черном и длинном, в остроконечном капюшоне-клобуке и с крестом на толстой цепочке; еще один, опять-таки не то монах, не то священник, но явно католический – должно быть, из приезжих, – со щетинистой тонзурой, в длинном коричневом, подпоясанном веревкой, и тоже при кресте; Рогволд в том же подбитом мехом плаще; двое стражников с факелами. Эд смотрел молча. Он как-то враз и с новой силой ощутил, что в помещении, как ни крути, холодно; что скрученные руки давно перестали болеть – судя по всему, онемели, и пора принимать срочные меры, а то можно и без рук остаться; что, вообще, пора бы и жрать, в конце концов... Жмурясь, он глядел на освещенных пламенем факелов разномастных служителей культа, и внутри у него стало зябко. Сейчас будут проверять, не нечистая ли я сила. Из способов проверки вспомнился обычай бросать ведьм связанными в воду и смотреть, всплывут ли. Причем если уж всплывет – значит, точно ведьма... Рогволд говорил, обращаясь ко всем троим. Видать, рассказывал. Слушатели косились, но смотрели на пленника. – Да христианин я, – сказал тот – жалея, что никогда, кроме как в школе для понту, не носил креста. Рогволд осекся. Все глядели на Эда. На княжеском воротнике поблескивали выложенные из самоцветов цветы и треугольники. Наконец бородатый поднял крест и шагнул вперед. Эд дернул руками. Лучшим вариантом было бы закреститься самому, да нечем... Да они и крестились-то как-то не по-нашему... Попик полез свободной рукой в вырез рясы и вытащил пузерек. Торопливо раскупорил. И вдруг плеснул в Эда – тот, зажмурясь, отшатнулся. Разлепив мокрые ресницы, оторопело встряхнул головой. Шестеро смотрели во все глаза. Помедлив, Эд слизнул попавшие на губы капли. Без запаха. Без вкуса. Вода, похоже. Святая вода... Что-то сказал Рогволд. Что-то, как показалось Эду, опять-таки явно насмешливое, типа: не сгинула нечисть? Толстый попик снизу заглядывал Эду в лицо. Лохматая борода, сбоку подсвеченная огненным, вгляд дикий – типичный бесноватый раскольник в дешевом историческом фильме. Посверкивали в свете факелов летящие из окна снежинки. Трещало, колебалось пламя, шатались гигантские тени. Ток горячего, пахнущего дымом воздуха перебивался холодными чистыми струями. Плавилась тишина. В молчании второй монах наспех перекрестился и, растолкав стражников, ушел в темноту коридора. Простучали, удаляясь, шаги (было похоже, что башмаки у святого отца с деревянными подметками), а потом вдруг оборвались жестяным грохотом и звуком падения тяжелого и мягкого. Донеслись сдавленные нерусские слова. Младший из стражников, рыжеусый и веснушчатый, прыснул в рукав. В коридоре возились – судя по звукам, поднимаясь и потирая бока. Попик что-то шептал князю в ухо. Князь ответил коротко – и, отстранив его, подошел к Эду сам. Он был ростом, наверно, с Рогволда – ниже Эда. Но, что называется, кряжистый мужик – и еще шире казался из-за жесткого, во все плечи воротника, на котором поверх вышивки разложена была узорная цепь с круглыми подвесками. Волосатым пальцем в кольце князь указал на Эда и, густо дыхнув, что-то сказал. Рыжеусый стражник бочком выбрался из-за спин. Переложив факел в левую руку, правой вытянул из ножен на поясе кинжал – узкое длинное лезвие блеснуло оранжевым. Стражник взял Эда за плечо и развернул к себе спиной. Эд не сопротивлялся. Он устал. И почему-то был уверен, что резать его не будут. Не было такого обычая – убивать непременно в спину. А захотят – зарежут и спереди, вчетвером-то... Он не почувствовал, как распались веревки. И своих освобожденных рук не чувствовал тоже. Деревяшки... Князь что-то говорил – Эд не слушал, ногтями поочередно царапая запястья. Руки опухали на глазах. Его взяли за подбородок. Вздернули голову. Усатое лицо показалось недоумевающим. Он что-то спрашивал, кажется... – Не понимаю, – сказал Эд. Ему очень хотелось рискнуть жизнью и отвернуться, чтобы князь не дышал ему в лицо. Потом кое-что до него все-таки дошло. Он ткнул распухшим пальцем себе в грудь. – Эдвард. Наступила тишина. Князь неуверенно повторил его жест и разразился новой фразой – Эд больше даже не пытался улавливать знакомые слова. Дождавшись паузы, он ткнул пальцем в единственного человека, чье имя знал наверняка. – Рогволд. – И – снова на себя: – Эдвард. Кажется, они поняли. Во всяком случае, переключились на Рогволда – выясняя, видимо, откуда схваченный бродяга знает его имя. Потом успокоились. – Эдвард, – повторил князь удовлетворенно и тут же задал новый вопрос – но, уже не дожидаясь ответа, сделал жест стражникам и пошел из комнаты. Эда подтолкнули следом. Через несколько шагов он споткнулся о то же, по-видимому, ведро, что интурист двадцатью минутами раньше – только что Эда держали под руки, и он устоял на ногах. Ведро отлетело в угол – где, опять-таки по-видимому, бывало и прежде и оставило после себя лужу, уже подернувшуюся льдом, как молоко пенкой. Обернувшийся князь закатил глаза. По коридору шли гуськом – впереди старший стражник с двумя факелами, за ним князь, священник, Рогволд, Эд и последним – рыжий стражник-конвоир. Шли долго. Отсыревшие задники кроссовок натирали ноги. В дрожащем свете искрилась изморозь на стенах. Под ногами хрустел ледок. “Жилье, – оскальзываясь, злобно думал Эд. – Недаром они поголовно спали на печах...” А дома сейчас вечер, думал он. Солнце еще не село. Теплынь. Отец новости какие-нибудь смотрит по телевизору – меня еще не хватились... Крупный рыжий таракан заметался под ногами, и шедший за Эдом стражник растоптал его сапогом. БУДУЩЕЕ ...брехня. И ты сам это понимаешь. Что значит “с собой”? Ладно, отложим страхи за судьбу цивилизации. Хорошо. Но это сейчас ты видишь черные ресницы и золотые локоны, а все остальное – прекрасная загадка. А потом оно выучит язык... язык-то оно выучит, не сомневайся... и начнет ляпать глупость за глупостью. Потому что даже здешний интеллектуал дурее самого дурного пэтэушника, а интересующие тебя личности не интеллектуалы, отнюдь. Эдик, будем разумны. Тебе это надо? Объяснять, что Земля не плоская, что трамвай не чудовище, что не магическим заклинанием “Где, блин, тут этот чертов выключатель?”, сопровождаемым ритуальным тыканьем в стену, освещается темная комната... Период социальной адаптации, плюс адаптация к нашим микробам, воздуху, воде... и все эти адаптации имеют свои пределы, потому что чудес не бывает... Любовь приходит и уходит, а... Сам понимаешь. Тебе так неймется оказаться в роли опекуна Агафьи Лыковой? “И пусть можно, в конце концов, вколотить краткий курс истории и азы арифметики...” – “Какая арифметика, болван! Попробуй вбить теорию строения галактик в голову, которая всю жизнь полагала, что земля стоит на трех китах!” И Бог, в конце концов, с ними, с галактиками, не в них счастье, – но это интеллектуальный уровень табуретки и ее же кругозор. Ты взвалишь ЭТО себе на голову и будешь кормить и содержать до скончания дней, потому что выкинуть в мир человека без документов, без образования, без специальности... И даже если документы, допустим, можно сделать, – все равно... И даже пересадить это свое приобретение на чью-нибудь чужую шею ты не сможешь, потому что если на физические данные и найдется много желающих, то едва раскумекав, в чем дело, любой потенциальный спонсор его, приобретение, упечет в сумасшедший дом. ...Ты сам хотел бы остаток жизни прожить в их мире? Лучше сразу удавиться. Если бы ты сейчас точно знал, что все, никак, это навсегда... Так что дает тебе основание считать, что любой из этих ребят будет счастлив, очутившись в мире твоем? НАСТОЯЩЕЕ Помещение. Опять бревенчатые стены и дощатый потолок. Пузатые столбы подпирают потолочные балки. Длинные резные лавки, длинный стол под скатертью – белой, с широкой расшитой каймой. На стене, над угловатыми спинками двух кресел во главе стола – оружие. Щит посреди, а вокруг – колчан, топоры, копья... Под потолком Эд с недоумением обнаружил нечто вроде люстры. Потом вспомнил – это называлось “паникадило”. Темная, вся в восковых потеках, люстра заметно кренилась набок. Из множества свечей пока горели четыре. В Эдовых глазах огоньки расплывались звездами. Посуда. Классические, памятные по мультфильмам расписные утицы с мочеными яблоками, еще какие-то горшки – глиняные, корявые... Было несколько вещей, которые его заинтересовали. Металлический кувшин на звериных лапках, с откидной крышкой в виде человеческого лица; бронзовая, кажется, чаша – внутри сплошь мелкий узор... Поразил княжеский – явно княжеский – кубок. Золото и цветная эмаль – люди и птицы, тончайшая ювелирная работа, а на остроконечной крышечке и высокой ножке – жемчужные ободки. Произведение искусства, екэлэмэнэ, такое и у нас не запросто сделают... Рядом ложка – резная шишечка на конце ручки, серебро, позолота и чернь... и на донышке, среди эмалевых цветов – латинская надпись “Ave Maria”. А не один Рогволд, похоже, живет грабежом... Кубок сопру, думал Эд, разглядывая растрескавшиеся лепешки на деревянном блюде. И как они это жрут?.. Нет, кубок сопру, и будь что будет. А может, и ложку... и кувшин с лицом... От стола его оттащили, и он обнаружил на скамье перед собой пустой горшок. Князь обратился к стражнику – тот вынул меч и протянул Эду. Князь показал – ребром ладони рубанул в воздухе над горшком. Эд взялся за прохладную деревянную рукоять. Как браться, он видел по телевизору и вообще представлял, и тем не менее сзади хихикнули. Он не оглянулся. И тут же криво ухмыльнулся сам – поняв, что ощущает себя рыцарем накануне подвига. Славный бой с горшком... Проверка на профпригодность. Подвигал мечом, примеряясь к его тяжести. Ладони было не то чтобы удобно – нормально. Выемки для пальцев, наверху – шарик с золотой заклепкой. Эд перехватил рукоять двумя руками. Поднял, занося (сам себе показавшись похожим на палача в кино). На гранях лезвия ломались отсветы. И отчего-то смешался – ужаснулся внезапной неуправляемой целеустремленности метровой заточенной железяки. А если по ноге?.. Остановить, удержать, не надо... Ему едва не вывихнуло кисти. Меч упал криво, задев лишь край горшка, горшок слетел и раскололся, ударившись об пол. Вокруг хохотали. Хохотал сам князь, брызгая слюной, – оказалось, что справа у него не хватает клыка; хохотал попик, прикрываясь широким рукавом; задыхались и всхлипывали стражники, и даже тени тряслись на стенах. В этом мире можно не владеть оружием виртуозно – но чтобы не владеть совсем... Эд молча положил меч на скамью – поскольку рыжий владелец обеими руками зажимал живот. И, обернувшись, увидел лицо Рогволда. Рогволд не смеялся. И выражение, с которым он смотрел, показалось Эду почти человеческим. А потом отдышавшийся рыжий убрал меч, а отдышавшийся князь, вытирая глаза, другой рукой подтащил скамью и уселся, глядя на Эда. Поскреб в затылке. И снова что-то спросил. – Не понимаю, – ответил Эд. Впрочем, он, кажется, понял. Они пытались выяснить, кто он такой – заодно, возможно, ища ему применение. Не владеет мечом, вообще не владеет – это их шокировало, но ведь что-то же человек должен уметь? Он огляделся. Ничего подходящего вокруг не было. Столовая... как это у них... трапезная. Пиршественная зала. Свадебный пир. В простенке между окнами, под оленьими рогами, висят гусли... Он прошел через залу и снял их с крюка. Его не удерживали. Он стоял и вертел в руках странный треугольный предмет. Колки. Восемь струн – должно быть, из жил, тьфу... Одна сторона деревянной рамы широкая, одна – поуже, третья – совсем узкая. По широкой стороне роспись – красные на бело-голубом фоне звери с львиными туловищами, воробьиными крыльями и головами... головы похожи на тюленьи, но с птичьими клювами, почему-то зубастыми. Грифоны, надо полагать. ...Почему все-таки я ничего не испытываю? Не то что восхищения и умиления – вообще ничего. Неумелый рисунок, руки у художника росли не оттуда, львов он не видел и грифонов не представлял, зато воробьев явно знал хорошо... В любом детском художественном кружке залежи таких досок. ...Может, это оттого, что всегда я был равнодушен к народному творчеству? Он дергал струны распухшими пальцами, пытаясь провести аналогию с гитарой. В тра-ве си-дел куз-не-чик... Пел о тройке поручик у воды Дарданелл. – Э, – сказали сзади. Он обернулся; подошедший князь восторженно хлопнул его по плечу.
Венчания Эд не видел. Насколько он помнил Витькин план, в домовую церковь вели внутренние переходы – но он все-таки торчал у окна и отошел, лишь сообразив, что зрелище не стоит воспаления легких, зато воспаление легких здесь явится смертным приговором. А лихо это у них, подумал он о новобрачных. А чего им тянуть, ответил сам себе, вытягиваясь на лавке и закладывая руки под голову. (Руки, кажется, оклемались.) Выжидать, лучше узнавать друг друга... У них выбора нет – политический брак. Ему еще повезло, что невеста красивая... правда, он, может, вовсе так не считает. А ее, небось, и вообще никто не спрашивал... А вот хорош бы я был, если бы из политических соображений женился на Верке. Например. А ведь Верка – далеко не худший вариант, одно время мы были прямо-таки влюблены... А потом ушел бы от нее к Валерке. “А ты бы никуда не ушел, – строго сказал внутренний голос. – Ты умненький. История знала случаи, и эти случаи кончались так плохо, как ты затруднишься вообразить. Так что сиди тихо и благодари Бога, что родился в либеральном двадцатом...” Он рывком сел, упираясь кулаками в лавку. Нет, так нельзя. Это же какое-то непрерывное самоистязание. Каждая мысль... Так я тут свихнусь. “А ты все равно свихнешься. У тебя есть воображение. Тот, кто жил во дворце, не захочет жить в свинарнике.” Эд замотал головой. “Ну ладно. Я знаю несколько человек, которые знают место, где я появился...” – “И что тебе с этого места? Ты там полчаса бился, дыру в снегу продолбил чуть не до земли...” – “Ну...” – “И не нескольких человек ты знаешь, а одного. Ну, может, еще желтобородого узнаешь при встрече...” – “Хорошо. Пусть один. Рогволд знает дорогу...” – “И не покажет он тебе ее, даже если бы хотел этого так же, как ты. Ты как мыслишь ему объяснить, чего тебе от него нужно?” Уставясь в темноту, Эд кулаком тер лоб. Лес, дорога, поле... “Поле” – это еще из Игоря и Ольги... поляне, древляне... “Нашли” – тоже ладно, кажется, даже имя такое было – Найдена... “Меня”! Ну-ка? “Мя”?.. Когда явился рыжий стражник с охапкой одежды – надо полагать, чтобы пленник, если уж суждено ему петь на княжеском свадебном пиру, хоть выглядел бы не столь богопротивно, – Эд лежал на лавке ничком.
Посадили его на отдельную лавку, под рогами и крюком, где раньше висели гусли. Кормить музыкантов, по-видимому, не полагалось – оставалось, сглатывая, смотреть на жующих, глотающих и грызущих, внимая стуку ножей и хрусту дробимых зубами костей. Он внимал, размышляя о том, что не ел с утра... ну, с ихнего дня, значит... Господи, утро... Он мотнул головой, отгоняя картинку: солнечные квадраты на гостиничных стенах, красную в белый горох скатерть, бутерброды с сыром... и кипятильник в стакане, и Галку в желтом халатике... Мы торопились на автобус... Механически теребя струны “Кузнечиком”, он разглядывал растопырившуюся на металлическом – возможно, серебряном – блюде птичью тушку с воткнутыми в зад перьями. Перья были, похоже, гусиные – должно быть, гусь замещал недоступного ввиду зимнего времени лебедя. (И снова сбился, стал думать о том, что вот и условия, ставимые временами года, для них непреодолимы – коли улетели лебеди в теплые края, так там их не достанешь; а парниковая клубника, а бананы, которые везут с другого конца света... Да черт с ними, с бананами, – картошка, жареная, с салатом из помидор...) Струны. Почему-то вспомнилось, как, мешая варево в котелке над костром, распевала Диночка: “Цветут магнолии в Мона-ако...” Плащ здорово мешал левой руке. В конце концов Эд сдвинул его так, что завязки оказались под горлом, и отбросил за спину. Ладно, спасибо и на том. Разбойничкам спасибо, что не отобрали плащ, князю – за штаны, сапоги и рубаху... И за эту штуку (покосился себе на грудь). По крайней мере, в более поздние времена это называлось кафтаном, хотя у этих, возможно, называется как-то иначе. И не настолько он, Эд, оказался крупнее местных жителей – сапоги и те не слишком жмут... ...Потом он разглядывал еще каких-то птиц, помельче, расположенных вокруг гуся, и вспомнил, что древние римляне употребляли в пищу воробьев и голубей; и все это время он старательно избегал встречаться взглядом с Рогволдом. А тот, будто издеваясь, щурился поверх тяжелого, с утопленными в резной металл камнями кубка. Он не сводил с Эда глаз – не стесняясь никого, и Эд подумал: вот этот, похоже, вполне способен распорядиться, чтобы ночью меня приволокли под конвоем... На княжеском воротнике каплями блестели лунные камни. Нагнувшись к невесте – уже жене – князь рассуждал. В потоке слов Эд уловил знакомое – и сразу вспомнил. Ингигерд. Ее так зовут. Это было в той летописи. Датчанка. Ингигерд, дочь Олафа Кровавой Секиры... А она не понимала князя точно так же, как он, и с табуреточки торопливо переводил козбородый и неприметный. Новоявленная княгиня на переводчика косилась, опустив голову, пониже сплошной брони бус взблескивал на цепочке большой, в ладонь диаметром диск с ажурными лучами-треугольничками – стилизованное солнце, что ли... К свадьбе невесту переодели в русское. Увешенные треугольными подвесками-косниками, лежали на груди косы. Качались серьги – здоровенные, едва не до плеч; качались круглые колты – височные подвески к короне, – только не на висках, а на щеках, потому что корона съехала на уши. Корона была та самая – оказывается, она была великовата княгине и при жизни. Даже поверх покрывала... (Он, собственно, не знал, как правильно называется эта штука – корона, венец или диадема. Полоса усаженного камнями узорного металла шириной сантиметров в пять.) Но даже короны у них еще простые, удобные в носке, куда им еще до романовских неподъемных митр... Княгиня повернулась к мужу – сквозь дымчатое покрывало Эд видел профиль. Руки, лежащие по сторонам кубка. Сжавшиеся кулачки. Расплывающиеся блики перстней. Из широких рукавов верхнего алого платья вылезли узкие пурпурные – нижнего. Переодеть-то переодели, но цветовая гамма осталась прежней. Должно быть, до обычая одевать невесту в белое еще не дожили... Щупленький переводчик уже некоторое время глядел на него, и Эд поторопился отвернуться. Играть он бросил – благо, никто и не слушал. Сидел, сложив руки на гуслях. Из-под стола, где грызлись, деля объедки, выбралась собака – крупная, черная с белым. Остановившись в шаге, понюхала Эдово колено. Словно нехотя вильнула хвостом, отошла и улеглась тут же в углу. Единственное, чего на пиру пока не хватало, это шутов. В роли шута выступал он один... Люстра обросла восковыми сосульками, с нее капало, кажется, прямо в блюда. В окнах, за вправленными в свинец слюдяными ломтиками, за фигурными прорезями в досках ставен давно стояла глухая ночь. После пятой (он считал), последней, должно быть, перемены блюд даже слуги перестали метаться. На скатерти темнели пятна пролитого вина. Вислоусый мужик спал в огромной луже, обняв опрокинутый кувшин, а сосед механически кидал в него обглоданными костями. И пахло уже пОтом и блевотиной – кто-то уже корчился на коленях в дальнем углу, а над ним дежурили собаки, готовые подлизать... Усатый толстяк, командир варягов, взгромоздив на стол ногу, поправлял башмак. Широченная, такая же мелкоскладчатая, как платье Ингигерд, штанина до колена вызывала смутные ассоциации с дворянским костюмом куда более поздних времен. Синяя татуировка, вылезшая из-под правого рукава, тоже наводила на мысли о будущем – только совсем о другом... (Машинально взглянул на пустое запястье. Часы его заставили снять – странный браслет с движущейся стрелкой вызвал у стражника подозрения.) ...А варяжский отряд, насколько Эд рубил в этих делах, должен был остаться – в качестве личной дружины княгини. Далеко еще до московских времен, когда по отношению к единовластвующему великому князю оказались рабами все, начиная с жены... Очередной гость, шатаясь, прошествовал через залу, кулаком распахнул дверь на крыльцо и прямо на пороге принялся расстегивать штаны. Князь крикнул, махнув рукой, – упившегося выпихнули, захлопнув за ним дверь. Через несколько минут он заскребся обратно – вполз на четвереньках, путаясь в спущенных штанах и оставляя мокрый след. По зале, плюс к прочим ароматам, распространился отчетливый запах общественного сортира. Княгиня прижимала к лицу покрывало. Однако князь уже утерял интерес к происходящему – подперев голову, подчищал опустевшее блюдо пальцами, меланхолично их облизывая. Под столом скандалила собачья свора. Рогволд, привстав, через голову спящего соседа прошептал что-то князю на ухо. Князь, повернувшись, смотрел на него, сдвинув брови, – затем поднял руку и попытался щелкнуть пальцами. Что-то сказал подбежавшему слуге. Слуга, тощий, лет четырнадцати лохматый пацан, из того самого кувшина с лицом налил кубок и поднес Эду. Кубок. В бороздках узоров серебро почернело, а выпуклости блестели, оттертые пальцами. В завитках чеканных цветов бежали, закинув головы, чеканные туры, и качалась в блестящем ободке краев бледно-желтая, прозрачная, в клочках пены жидкость. Что это может быть, интересно. Виноградное вино у них привозное, дорогое... Медовуха. Скорее даже брага – полуфабрикат того, что в фольклоре гордо именуется “столетними медами”. ...Как пиво, но без горечи. И запах похож на пивной. Он допил и отдал кубок. От меда в напитке не было ничего – ни запаха, ни вида, ни вкуса. Почему-то все, кто еще мог сфокусировать взгляд, смотрели на него. Единственное развлечение... – Играй! – махнув рукой, крикнул оживившийся князь. От неожиданности Эд заморгал. Торопливо взялся за гусли. В тра-ве си-дел... Эй вы, гусельки, золотые струночки... Нет, так они мне скоро морду набьют. Он сделал каменное лицо, впопыхах стараясь припомнить хоть что-нибудь подходящее. Былину бы какую-нибудь об Илье Муромце... проходили же по литературе... Однако вспомнилась – и то смутно – лишь картинка из учебника: богатырь во взвившемся плаще, на тонконогом иконописном коне; и – сразу же – задымленная кухня, и Валеркины пальцы на струнах гитары, и забитая окурками пепельница на столе... Заря нашего романа, тогда я еще стеснялся запрещать курить в квартире... И Валеркин голос. Ладно, в конце концов. Тоже песни. Тем более, что былин я не знаю, а остальное им по незнанию языка все равно. И он запел. Валеркину любимую, пиратскую: В ночь перед бурею на мачте А если б знали язык, оказалась бы песня как раз для Рогволда... Он поднял глаза. Рогволд смотрел на него, жуя, и огненные отсветы шатались на его лице. Красивый же парень, блин... Сколько ему лет-то? А ведь немного. Наверно, меньше, чем мне. Лет двадцать... Двадцать один... Ладно. Что ж, если в Портланд нет возврата,
И, по-детски вытянув шею, глядела Ингигерд – ему казалось, что он различает обручальное кольцо на руке, держащей кубок, и блеск распахнутых глаз, и как колеблются от дыхания ряды бус на груди (или это дрожат тени?) И он смотрел на нее, плюнув на все, смотрел – и видел скелет в гробнице, ряды бус на ребрах, и перерубленную кость запястья, а губы шевелились, выговаривая слова... Когда воротимся мы в Портланд, да только в Портланд воротиться нам не придется никогда, а внутри было пусто, и было трудно дышать, но они все слушали – все, кто еще что-то соображал, слушали, и он пел, не сводя с нее глаз. Когда воротимся мы в Портланд... когда воротимся мы... Больше всего удивило то, что его даже не ударили. То ли бить за взгляды было еще не принято, то ли очень уж в цене были певцы. Даже такие. Во всяком случае, когда князь, решительно поднявшись, за руку потащил из-за стола новобрачную, а за ними полезли, теснясь, спотыкаясь и опрокидывая посуду (и скамью одну опрокинули-таки) и повалили к дверям остальные, Эда даже не взяли снова под стражу. Поразмыслив, он повесил гусли на крюк и двинулся следом. Мелькнула мысль – остаться, прислуга наверняка сейчас примется убирать со стола, и наверняка же будут доедать остатки... Но до этого он все-таки еще не докатился. У меня иммунитет не ихний, заражусь какой-нибудь дрянью... И двери распахнулись в ночь. На крыльцо. У крыльца ждали – Эд не сразу понял, а потом, в давке как-то оказавшись прижатым к стене у самого выхода, увидел внизу распяленные, кричащие рты, протянутые руки... и одно лицо оказалось совсем близко, почти под ногами, – с розовым лишаем в половину носа плюс часть щеки, со странно перекошеным ртом – и весь человек был какой-то перекошенный, тряслись худые руки... На меховом жилете – полотняные заплатки... И здесь юродивые, подумал Эд, и в этот момент нищий, безумно улыбаясь и что-то бормоча – по подбородку тянулась слюна, – ухватил княгиню за платье. Ингигерд завизжала, отшатываясь, вырвала подол, краем глаза Эд успел увидеть застывшее, с выпяченной челюстью лицо Рогволда, и сейчас же тот со всей силы ударил идиота сапогом в лицо. Княгиня взвизгнула снова; идиот, буквально отлетев, повалился навзничь – на толпу, и толпа, раздавшаяся было, сейчас же сомкнулась. Напирая, люди снова лезли вперед, на упавшего, кажется, немедленно наступили, и он завопил, ворочаясь под ногами. И вынырнул снова – весь в снегу. Лишай был в крови – заплывала кровью ссадина. Идиот плакал. Над ухом у Эда что-то выкрикнули, и в поле его зрения появилась рука с развязанным мешочком-кошельком. Кошелек опрокинули над головами и еще встряхнули – посыпались корявые монеты. Началась свалка. Сзади захохотали в несколько голосов, и Эд обернулся. Гости простодушно веселились, тыча вниз пальцами. А потом он увидел лицо Ингигерд. Она смотрела на Рогволда – снизу вверх, все еще прижимая платье на коленях. Смотрела с ужасом.
продолжение следует... © Сефирот |