Часть первая. "Легконогая рабыня".
Рэнд повязала на лоб черный кожаный шнурок, такой же черный, как и все ее одеяние. Поднявшись с колен, она покинула прохладную подземную комнату, чтобы выйти под ласковые утренние лучи Солнца, отражавшиеся всеми полированными поверхностями, гладкими камнями, из которых были сложены стены дома, резными статуэтками из мрамора, которые ловили яркие блики и превращали их в сверкающие сокровища. Полумрак жилища рассеивался легким светом, льющимся с
веранды, заставляя крошечные пылинки кружиться в лучах радостными хороводами. Рэнд молча произнесла приветствие Солнцу, глядя на него доверчивыми глазами. Она не нуждалась в громких молитвах, чувствуя, что Боги слышат ее мысленный призыв. Розовый Диск поднимался из-за Священной Горы Рассвета, новый и чистый, и в то же время древний и мудрый. Легкие ноги, обутые в кожаные сандалии, прошелестели по дорожкам сада к колодцу, Рэнд набрала полное ведро воды, поставила его на край колодца, зачерпнула ладонями студеную воду и омыла лицо, вновь вознося молитву утру. Ее голубые, как лазурь неба, глаза вновь обратились на Восток, где Солнце уже надевало золотые одежды, чтобы начать торжественный ход нового дня.Юная рабыня озарилась ясной улыбкой, увидев цветущее дерево миркантии, осыпанное розовыми цветами, окутанное нежнейшим ароматом. "Пора готовить миркантовое масло", - подумала Рэнд. Она с трепетом сорвала крохотный цветок с тончайшими лепестками цвета утреннего солнца, пронизанными золотистыми жилками, и съела -
на счастье. Сад сиял великолепием лета и нового дня, раскинувшись на необозримые расстояния, скрывая укромное жилище от иного мира высокими кипарисами и альхариями. Ветерки весело летали меж деревьев, играя солнечными зайчиками, так словно юные Боги забавлялись невинной игрой. Теплый воздух высушил мокрое от колодезной воды лицо девушки, она тряхнула золотившимися в теплом Солнце короткими густыми волосами, стряхивая последние объятия Мира Снов.Пора возвращаться к повседневным обязанностям, хозяева заканчивали утреннюю молитву. Рэнд поспешила обратно в дом, чтобы преподнести к господскому столу утреннюю трапезу.
Джушир-Акме, Божественный ваятель, искуснейший скульптор Царства и друг самого Царевича был невесел в это утро. Он равнодушно пил прозрачное, как родниковая вода, вино, щипал сладкие медовые лепешки, взгляд его был обращен сквозь открытую веранду в сад. Ласковый ветерок развевал прозрачные занавеси тончайшего шипара, присланного прямо с чудесных Корильских островов. Все убранство жилища было драгоценным и искусным, созданным руками лучших мастеров, достойное украсить жизнь Его Благословенного господина. Юный скульптор был прекрасен, как Бог, смуглокожий, с тонкими чертами, будто вырезанным искусным резцом, которым он создавал великолепнейшие творения
. Черные волосы рассыпались по плечам, сверкая в утреннем золоте Солнца, смоляные глаза грели теплым бархатом, словно присланным из далеких заморских краев, они были удлиненными и выразительными, как глаза истинного атланта, опушенные короткими, но густыми ресницами. Тонкие почти бесцветные губы плотно сжимались, лишь чуть приоткрываясь навстречу глотку ароматного напитка. Изящные длинные пальцы мастера осторожно держали широкую круглую чашу самыми кончиками. Царский ваятель был одет в легкую голубую тунику с золотым шитьем, которая подчеркивала бронзовый тон гладкой кожи, короткие, до колен, узкие штаны из плотного темно-коричневого мукара, изящные ступни обуты в кожаные сандалии из многочисленных шнурков с золотыми украшениями. Одежда Джушира была скромной и изящной, как и все вещи, которые его окружали. Он любил гармонию и простоту. Юноша лениво опирался на спинку ложа, вытянув ноги, его тело казалось расслабленным, но он был натянут, как тетива, готовый в любой миг вскочить на ноги. Сердце замирало, когда он вновь думал о предмете своих желаний, могущем появиться на трапезной веранде в любой момент. Но она не появлялась, заставляя несчастного влюбленного страдать и мучится догадками. Джушир любил, чтобы Рэнд подавала ему завтрак, любил ее покорно склоненное лицо, когда она подносила ему чашу с вином, любил видеть тончайший рисунок движений ее тонкой изящной фигуры, затянутой по злой шутке Богов в безобразные черные одежды рабыни. Он ловил жадными глазами ее синий, как небо взгляд, наслаждался блеском Солнца на светлой коже уроженки далеких северных земель, светло-каштановые волосы становились золотистыми в ярком утреннем свете. Живот сладко свело ожидание и предвкушение, которые быстро сменялись разочарованием. Рэнд не приходила, и за завтраком прислуживал молодой смуглый раб, которого Джушир не замечал, как не замечают привычные необходимые вещи.-Где Рэнд? - спросил он у смотрителя дома - дородного высокого Кальвира.
-Я отправил ее на рынок с утра пораньше мой господин, когда вы еще возносили свои благословенные молитвы Солнцу, - подобострастно ответил изощренный Кальвир.
Он льстиво лил сладкий мед речей для услады слуха господина, но про себя смеялся над его неразделенной любовью к рабыне. Он ненавидел всех рабов, и особенно Рэнд, заносчивую и гордую, и желал унизить и наказать ее сильнее, чтобы еще больше заставить страдать своего несчастного хозяина. Кальвир не терпел мягкосердечных людей, презирая своего хозяина. В глубине души он восхищался девчонкой со смелым взглядом, но и виду не показывал.
Сегодня Джуширу особенно сильно хотелось видеть Рэнд, не пришедшую нынешней ночью в его опочивальню, но по злой иронии судьбы, она была услана на рынок. Весь день представился прекрасному скульптору безрадостным без милого тонкого лица возлюбленной. С несчастными вздохами он отослал Кальвира, приказав убрать завтрак, к которому почти не притронулся.
Кликнув рабов, он забрался в носилки и направился к Царскому Холму.
Рынок располагался в самом центре Солнечной столицы, поэтому добиралась девушка пешком почти да полудня, ее быстрый шаг легко преодолевал неблизкое расстояние. Повозки, обозы и пешие люди тянулись к рынку с самого утра, и чем ближе приближалась Рэнд, тем гуще становилась толпа. Мягкие сандалии легко отталкивали маленькие ступни от песка. Улыбки встречали
девушку, приветливые, застенчиво скромные, открытые, похотливые. Стражники города провожали ее завистливыми взглядами.-Повезло Его Благословению, Джуширу-Акме, - сказал один воин другому, - так и хочется приласкать такую рабыньку.
-Забудь о ней, - остудил его пыл второй, - она неприкосновенна. Видел, какой обруч у нее на шее. Столько золота мы и за месяц не заработаем.
Рэнд уже влилась в людской поток, разбредающийся среди торговых палаток и лотков под навесами. Простой люд и рабы покупали овощи, ткани, делились новостями и сплетнями, обсуждали последние события, глазели на хорошеньких рабынь и отворачивались от невзрачных простых атланток. Рэнд знали многие завсегдатаи рыночной площади, она постоянно приходила за покупками, тщательно выбирая самые лучшие товары для своих господ. Ее уверенная улыбка заставляла сердца биться чаще, а глаза гореть. "Вот идет Легконогая, смотри", - указывали на нее. Длинные ноги девушки, затянутые в узкие штаны до колен, мелькали так быстро, словно не касаясь земли. Тонкая и изящная, как лань, стройная, немного угловатая, но нестерпимо желанная, она привлекала многих и многих, но золотой обруч на шее ясно давал понять всем желающим получить удовольствие, что эта рабыня недоступна для развлечений, она принадлежит к Божественному Господину, приближенному к Царскому двору. Черная туника без рукавов, подпоясанная простой веревкой, облегала хрупкий стан девушки, еще казавшийся подростковым, но уже светящийся женственностью и изысканной красотой, достойной царицы. Царицы рабынь, к которой не могли прикоснуться даже знатнейшие атланты, более свободной и уверенной, чем самые свободные жители Царства. Она открыто и уверенно смотрела им в лица, выражая свою ненависть, не страшась наказания. Легконогая, прозвище, данное бойким языком, тут же
подхваченное и накрепко прилипшее, не отпускало Рэнд, но оно ей нравилось. Она парила и летела, словно была свободным ветром, а не рабыней, и ее юное лицо было открыто самому Солнцу. Тугая повязка или ремешок всегда скрывал лоб, под которым она прятала то, чего сама не понимала. Золотистый рисунок сверкал бы сейчас на лбу под теплыми лучами, привлекая изумленное любопытство. Люди были очень любопытными, но Рэнд не желала такого внимания.Корзина на ремешке висела на плече рабыни, она придирчиво наполняла ее свежими фруктами, которые очень любил господин Шаркад-Акме, девушка старалась, чтобы возлюбленный ее повелитель, благословенный старец, получал все самое лучшее в мире, поэтому и ругалась с крестьянином, требуя самых лучших дынь. Усталый мужчина с презрением смотрел на рабыню, с которой должен был быть внимателен и любезен - он, свободный атлант!
-Подайте-ка мне вон ту, - Рэнд указала на сочный плод в самом дальнем углу телеги.
Хмурая жена торговца полезла за дыней, не переставая что-то бурчать себе под нос. Рабыня знала, что они ненавидят ее, и она упивалась своей пусть и небольшой властью над этими людьми, пытаясь их унизить, заставляя выполнять свои капризы.
-Она не достаточно свежа, - сказала Рэнд, повертев дыню в руках, - дайте мне другую.
Торговцы зазывали покупателей, громыхали повозки, ревели вьючные животные, рынок жил полной жизнью, яркой, насыщенной, многоцветной и шумной. Рэнд любила рынок, она чувствовала себя здесь свободной, могла идти, куда хотела, смотрела смело в глаза богачей и стражей, перед которыми трепетали в покорности другие рабы. Никто не видел раболепия в ее взгляде, она была ничьей, ощущая себя ветром, гордо глядя вперед. Каждый мог бы позавидовать этому ее внутреннему ощущению свободы. Жадные взоры пожирали тонкую гибкую фигурку,
невысокую, но статную. Не зря всем рабыням повелевалось коротко обрезать волосы и носить черные одежды - своей красотой они затмевали атланток, но даже эти безобразные знаки отличия не могли скрыть прелести рабынь, экзотичных, привезенных из самых загадочных и далеких стран, о которых ходили разные невероятные истории. В этой девушке хранилась печать ее дальней родины, которой она никогда не знала. Кожа ее была светлой и тонкой, покрытой почти невидимым редким золотистым пушком, глаза светлые и широкие, как небо далеких северных земель, которые она никогда не видела, полные ярке губы, а волосы - медово-русые. Девичья грация смешивалась с детской легкостью и окутывалась ореолом соблазнительной женственности. Рэнд не могла не вызывать желания - невинные и чистые, или грязные и похотливые, но она была так же недоступна, как Солнце, как Царица.Тяжелая плоская корзина уже доверху была наполнена снедью, но Рэнд не спешила покидать рынок, ей нравилось дышать веселыми и насыщенными запахами, слушать нескончаемый гомон и улыбаться своей неповторимой улыбкой, обращенной лишь к Солнцу.
Городские улицы были душными и пыльными, и разбросанные тут и там миртовые рощицы не спасали, поэтому приходилось дышать жарким воздухом, прокаленным насквозь высоким Солнцем, которое властно являло людям свою мощь. Рэнд ополоснула лицо у маленького чистого фонтанчика, поймала несколько укоризненных взглядов - ни один свободный атлант теперь не прикоснется к воде, которой умылась рабыня. Это мысль заставила ее улыбнуться. Голодные воробьи
дрались из-за крошек, и маленькие бродяги, как те воробьи, сидели в уличной пыли, высматривая, где бы стащить еды или кошель, если повезет. Девушке стало жаль их - вот они, маленькие свободные атланты, нищие и убогие. "Почему Боги позволяют страдать этим детям?" - задавала она небесам вопрос, который вновь и вновь оставался без ответа.Столица была огромной, многолюдной, прекрасной, жаркой, пыльной, жестокой. В ней смешались все радости, пороки, несчастья, разбитые судьбы, великие деяния, красота и запах разложения. Столицу никто не любил, но в ней была вся жизнь. Маленькая рабыня была лишь крохотной низменной крупинкой этого умопомрачительного величественного мира. Низкие дома с плоскими крышами, в которых жили простые горожане, стали сменяться роскошными виллами с садами и открытыми верандами, фонтанами, прохладой и чистотой. Дорога поднималась выше, петляя по зеленым холмам, Священным холмам, на которых жили богачи и знать, а там, на самой вершине - Царский дворец, где обитают недосягаемые венценосные правители, живущие под самым боком у Богов. Иногда, в самых дерзких мечтах, Рэнд хотела взобраться туда, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как живут правители Атлантиды. Кто бы мог подумать, что маленькая невзрачная рабыня из каменоломни посмеет мечтать о таком. Еще три года назад она и думать об этом не смела, но теперь она возвысилась так, что могла уже мечтать. Она не хотела богатства и власти, такие мысли даже в голову не приходили, просто в ней появилось детское любопытство, желание узнать то, что недоступно тем, кто живет у подножия холма. "Нет, - одергивала себя Рэнд, - я их всех ненавижу, этих господ"…
-Приветствую тебя, Легконогая, - услышала Рэнд знакомый голос, она повернула голову, увидев через плечо знакомого раба.
Джишай был любимым рабом наместника южных дорог, Кирвара-Кише. Господин баловал своего слугу, одевая в лучшие наряды, и обруч на шее у юноши был весьма широким и покрытым мелкими самоцветами. Джишай был одет лишь в набедренную повязку, кусок гладкой черной материи вокруг талии, скованный алмазной застежкой на боку, но ногах - сандалии лучшей выделки. Юноша был смуглым, черноглазым, с крепкой примесью атлантской крови, явный плод чьего-то греха, он принадлежал к особой касте рабой, служащих знати, это давало ему право высокомерно глядеть на своих менее удачливых собратьев. Рэнд тоже относили к верхушке среди рабов, но она не хотела принадлежать этому слою. Они предавали свою касту, пытаясь уподобиться знати, но оставались всего-навсего рабами. Джишай был прекрасен и отчетливо осознавал это
, он держался уверенно и дерзко. Рэнд не любила его внимание, но спокойно принимала.-Приветствую тебя, черноокий Джишай, - ответила девушка, сотворив руками жест Солнца, так приветствовали друг друга лишь свободные, и жест польстил юноше.
-Позволь мне помочь тебе, - он подхватил корзинку и повесил через плечо.
Темная кожа его была гладкой, лишенной волос, по примеру всех знатных атлантов, и манеры его были изысканными, но одного взгляда хватало, чтобы понять, что он раб. Не коротко подрезанные волосы, не обруч на шее, не темные одежды говорили об этом, а его покорный взгляд, готовность выполнять любую прихоть господина с великой радостью сквозила во всех его движения, пусть и пытался он быть высокомерным.
Рэнд снисходительно, даже с жалостью смотрела на него. "Он раб, весь, насквозь. Родился рабом, рабом и умрет, он просто не создан, чтобы быть вольным"…
Рэнд делила всех рабов на прирожденных и вынужденных - тех, кто не мог бунтовать, и тех, кто готов был пожертвовать жизнью, чтобы скинуть ненавистный обруч, "ошейник". Она была бунтаркой в душе, а Джишай - рабом. Он, захлебываясь радостью, рассказывал, что посетил вместе со своим господином царский дворец и видел самого Великого Правителя Атлантиды, а девушка только посмеивалась над его глупым восторгом. Все его счастье было в том, чтобы сидеть у ног своего господина, и подбирать с полу крошки, падающие с хозяйского стола. Как глуп был этот красивый раб, считая высшим счастьем служить самой великой расе - атлантам, тот, в чьих жилах текло больше атлантской крови, чем у жителей Корильских островов.
Его певучая речь, похожая на песнь, лилась гладко и складно, словно он привык ежедневно стихами ублажать слух своего господина.
-… и стены там из чистого золота, покрытые эмалью и каменьями, - расписывал Джишай красоты царских чертогов, и не замечал скучающего равнодушия на лице Рэнд, напротив, он желал произвести впечатление на девушку, - фонтаны благоухают розовой и чистейшей ключевой водой, чтобы можно было усладить тело и утолить жажду. А покои там такие огромные, что весь Нижний город смог бы привольно разместиться…
Рэнд пропускала мимо ушей болтовню Джишая, вслушиваясь лишь в шум ветра в деревьях, отдаленные звуки Нижнего города. Солнце пекло в самом зените, и разморенные на жаре люди предпочитали скрыться в спасительной прохладе домов, праздные ленивые люди, которым не нужно было работать на жаре. В этот час на Холмах было тихо и безлюдно. Краешком глаза Рэнд уловила движение носилок, подхваченных четырьмя рабами - Великий Жрец Воды, Сурамир-Бише отправился в башню Мудрости для своих магический исследований. Девушка лениво проводила роскошные, завешенные темно-синей парчой, носилки. Джишай продолжал с детской радостью описывать чудеса дворца, уже не замечая девушку, он слушал теперь лишь свой голос, его лицо было обращено вперед - к вершине Холмов.
Слева от дороги показался утопающий в садах невысокий особняк, сложенный из белого гладкого мрамора - жилище Великого Скульптора Джушира-Акме.
-Вот я и дома, - мягко произнесла Рэнд, пробуждая Джишая от мечтаний.
Юноша удивленно посмотрел на нее, потом перевел взгляд на красивый изящный дом, и понял, что пора расставаться, а он так и не сказал самого главного. Нехотя, он передал девушке корзину и грустно спросил:
-Когда я вновь смогу увидеть тебя, Легконогая?
Нежность в его голосе выдавала нежелание расставаться, но Рэнд твердо сказала, прерывая мечтательную грусть красавца-раба:
-Не знаю, Джушир.
Она не умела говорить складно и красиво, слова ее были резки и точны, выдавая самую суть, не прикрытую сладким кружевом стихотворных строк. Грубость черной рабыни сквозила во всех ее речах и движения, Рэнд нарочно подчеркивала ее, давая понять Джуширу, как они далеки друг от друга. Она не желала любезничать с ним, даже из вежливости. Не прощаясь, Рэнд скользнула за ворота, плотно прикрыв резную калитку.
В полутемном подвале солнце бывало нечасто, лишь после полудня, перевалив на другой бок и заглянув в узкие оконца прямо под потолком этих комнат. Сейчас свет лился лишь через лестничный спуск, который вел из гостиной комнаты. В подвале было свежо, немного сухо от пыли, но приятно, после палящего зноя улиц. Неслышно Рэнд спускалась по мраморной лестнице, вглядываясь в сумрак подвала. "И как господин Шаркад-Акме может работать в этой темноте?" - вновь спрашивала себя девушка. Она лишь удивлялась, но знала, что ее господин такой всемогущий и всезнающий, что не нуждается в свете, чтобы работать.
Старик услышал шарканье легких ног и поднял голову, улыбка осветила его морщинистое лицо, когда он увидел девушку, которая несла большую чашу с фруктами.
-Приветствую тебя, дитя мое, - ласково произнес мудрейший Шаркад-Акме, откладывая глиняные таблички, которые изучал с самого утра.
-Да снизойдет на вас благословение Солнца, - приветливо улыбнулась девушка.
Она подошла к господину и встала на колени у его ног, протягивая фрукты.
-Я принесла свежих фруктов с рынка.
-Ты задержалась, - мягко заметил старик.
-Простите, господин, - потупила взор Рэнд, - но мне нравится бывать на рынке.
Старик взял из предложенной чаши сочную грушу, повертел ее в руках и произнес:
-Рынок - это лицо города, в нем вся жизнь, не в храмах и дворцах, а на рынке.
Рэнд только удивленно кивала, но не могла не верить своему всезнающему господину.
Ласковые, потускневшие глаза Шаркада-Акме с любовью смотрели на нее, потом старик погладил встрепанные волосы девушки. Шершавая ладонь спустилась на лоб и сняла повязку. Остроконечная звезда тускло блеснула. Старик провел с трепетом кончиками пальцев по золотому рисунку и сказал таинственно:
-В ней своя сила, девочка, когда-нибудь ты откроешь ее…
С раскрытыми от изумления глазами взирала юная рабыня на господина. Она уже привыкла к его странным, загадочным речам, но никогда не понимала ни их природы, ни их смысла. Она просто научилась доверчиво соглашаться, зная, что господину доступны тайны мироздания, скрытые от иных смертных.
Восьмиконечная звезда, нанесенная золотой краской глубоко под кожу, отражалась во всезнающих глазах старика, но он не знал тайны этого знака, лишь чувствовала, что в нем скрыт высший смысл, знанием о чем-то великом…
-Не пора ли начать урок, господин, - робко произнесла Рэнд, не понимая таинственного молчания Шаркада-Акме.
-Конечно, дитя, пора, - он протянул девушке одну из глиняных табличек, - прочти вот эту.
Джушир считал, что эта старческая причуда выживающего из ума старика - обучать рабыню. Но Рэнд не считала господина Шаркада безумным, он знал все об этом мире, и даже больше, словно Боги шептали ему на ухо истины. Иногда он замирал, и тогда девушке казалось, что он прислушивается к их голосам. Старик был полностью погружен свой мир, иногда даже чудилось, что он не понимает, что творится вокруг, но Рэнд знала, что это всего лишь иллюзия. Шаркад-Акме видел людей насквозь, одного взгляда хватало, чтобы их тайны открылись ему, и все мысли вытекли наружу из тайных уголков сознания. Девушку удивляло, почему этот великий мудрец проводит время с ней, нижайшей рабыней, ведь даже Великий Царь вынужден обращаться к нему за советом, присылая свои великолепные носилки прямо к дому Акме. Шаркад-Акме был прежде придворным мудрецом,
толкователем звезд, но после отошел от дел, уединился, чтобы предаться исследованиям древних записей и тайн небесных светил. Казалось, будто его совсем не заботит окружающий мир, лишь великое и далекое. Возможно, так и было, Рэнд не знала, она была лишь ничтожной рабыней, не смевшей постичь всю глубину этого великого разума. Она лишь наслаждалась вниманием своего господина, таким добрым, отеческим. Шаркад-Акме никогда не относился к ней, как к рабыне, она была для него ученицей и даже дочерью. Он проводил с ней больше времени, чем со своим собственным сыном. И юного ваятеля безумно злило то, что его прекрасная рабыня предпочитает ему общество полубезумного старика. А она приходила к нему ежедневно, спешно разделавшись со своими домашними делами, да еще иногда по ночам старик и девушка забирались на крышу, чтобы изучать звезды. Это очень угнетало юношу, но он ничего не смог поделать, лишь время, проведенное с его отцом, радовало девушку, и Джушир не мог лишить ее этой радости, даже ради самого себя.-Когда Солнце поднимается над горизонтом, мы может видеть его светящиеся грани, в которых и таится истина мироздания, - загадочно вещал старик.
-Но как же можно смотреть на Солнце, ведь оно спалит глаза, - простодушно удивилась Рэнд.
-Потому что смотреть нужно теми глазами, которые у тебя в душе. Солнце не открывает свои тайны, кому не следует, только тем - кто умеет слушать и смотреть.
-Но, господин мой, разве доступно это мне, ничтожной рабыне? - с изумленным недоверием произнесла Рэнд.
Старик вновь прикоснулся к таинственному знаку на ее лбу.
-Этот знак дан тебе не спроста, знак Солнца. Ты отмечена этой звездой по воле самого Солнца.
-Так ведь это звезда, - возразила девушка, - а Солнце - диск.
Старик усмехнулся, поглаживая свою белоснежную бороду, в отличие от всех атлантов, удаляющих с тела все волосы, Шаркад-Акме очень любил это украшение, которое делало его еще более загадочным и важным.
-Нет, дитя мое, Солнце - это звезда. Яркая, гораздо ярче всех остальных, поэтому ее лучи и сливаются в диск, так что невозможно их разглядеть. Но я уже сказал, что Солнце не открывает свои истины непосвященным.
Рэнд пугалась, ей казалось, что она прикасается к чему-то запретному, тому, что недостойна знать, но господин сам раскрывал эти бесценные тайны, неизвестные даже самым великим людям. Рэнд только удивлялась, как много знает этот человек, о таких вещах, смысла которых она не понимает. Нет, ее дело ходить на рынок, а не изучать тайны небес. Но Шаркад-Акме так не считал, он видел в девушке великое, пока неразгаданное предназначение, и стремился дать все то, что знал сам. Благо, Рэнд сама тянулась к нему, с благодарностью принимая ценные знания.
Но эта звезда на ее лбу… Иногда Рэнд боялась ее, как все те, кто видел, но не понимал, лишь знание, что этот таинственный знак не должна носить рабыня, заставлял ее прятать свою таинственную метку от всех. Шаркад-Акме сказал, что никогда не слыхал, чтобы татуировки наносили золотой краской, если и обладал кто-то таким мастерством, то оно было утеряно так давно, что ни одной записи о нем не осталось.
Девушка глянула на полированное серебро, в котором отразилось ее лицо. Восьмиконечная звезда странно блеснуло, будто живая. Небольшая, с острыми лучами, расположенная прямо на месте схода двух широких темных дуг бровей. Кожа, закрашенная золотом, была странно мягкой и теплой, и к ней хотелось прикасаться, что и делали постоянно и Джишай, и отец его, но сама Рэнд не решалась, чувствуя разливающееся по руке тепло и дрожь. Как ей хотелось знать, для чего предназначен этот знак и почему дан ей, рабыне по рождению, какую тайну, неизвестную даже Шаркаду-Акме, скрывал? Страшась этого незнания, Рэнд предпочитала, как и все остальные люди, пугающиеся неизвестного, просто прятать символ под кожаной повязкой, стягивающей лоб.
Джушир-Акме лежал без сна, закинув под голову изящные тонкие ладони. Он разделся до пояса, и ветерок, влетающий в широкое окно, задевая занавески, ласкал его тело. Мысли юного мастера вновь и вновь возвращались к светлокожей и светлоокой рабыне. "Придет ли она сегодня или вновь отправиться смотреть на звезды? …" К раздражению примешивалась тоска. Юноше хотелось, чтобы Рэнд пришла сейчас, легла на край кровати, свернувшись клубочком, может, позволила бы себя обнять, большего юноша получить не мог.
Вот уже три года Рэнд жила в его доме, разделяла с ним постель, но он по-прежнему страдал, так как рабыня оставалась от него такой же невозможно далекой, как и в ту первую ночь, когда он с силой, против ее воли, овладел юной девушкой. Наверное, это была самая большая ошибка, которая навсегда оттолкнула Рэнд от него, возможно, если бы он был нежен и терпелив с ней, то получил бы от нее ответную ласку. Но нет, он поддался желанию, и теперь мучился, от холодности девушки, от ее недобрых взглядов, в которых иногда угадывалось нечто, похожее на ненависть. Она была совершенно холодна в его руках, не отвечая на его ласки, словно отрешаясь от своего тела, когда он касался ее, словно моля Богов, чтобы все кончилось поскорее. И Джушир злился от того, что не и сам мог насладиться ее любовью, и пробудить в
ней хоть какие-то чувства. Немного смирившись с таким ходом вещей, юноша перестал претендовать на плотские наслаждения, просто просил Рэнд спать в его постели. Странно, чем мрачнее и недоверчивее она была, тем сильнее он желал ее. Хотел видеть блеск этих необычных, словно небо, глаз, хотел, чтобы эти розовые, как коралл, губки улыбались. Он влюблялся все больше и больше в эту непокорную девчонку с дерзким взглядом, не смея ни избавиться от этой любви, ни вызвать у Рэнд ответных чувств. Тоскливое одиночество скрашивалось лишь скупым вниманием Рэнд, когда она приходила в его спальню, чтобы разделить с ним постель, но будто оставалась где-то в ином месте.-Рэнд, - со счастливой улыбкой прошептал Джушир, когда девушка почти неслышно вошла в спальню.
Эти минуты были самыми напряженными для юноши, он вглядывался в ее лицо, пытаясь понять в каком настроении была девушка, благодушна или рассержена. Сейчас она улыбалась, не ласково, а как-то снисходительно, словно Царица, удостоившая его своим присутствием, но несчастный влюбленный был только счастлив видеть это выражение на ее лице, значившее, что Рэнд не отвернется с раздражением, а позволит обнять и прижать к себе.
-Простите, господин, что опоздала, - она всегда извинялась, при том, что нарочно опаздывала, чтобы помучить своего несчастного господина.
-Ничего. Я уж думал, что ты не придешь, - с облегчением произнес он.
-Но вы же ждали меня, я и пришла, - невозмутимо ответила Рэнд.
Она подчинялась приказам Джушира так, словно оказывала ему великую милость. Рэнд сняла свои черные одежды и прилегла на край кровати. Джушир с удивлением и восхищением смотрел на нее, не решаясь прикоснуться. Девушка кивнула, словно давая ему позволение. Юноша осторожно прижался к ее губам, не ожидая ответа. Рэнд иногда позволяя ему обладание своим телом, получая особую власть над хозяином. Она ненавидела его, но его слабость была приятна рабыне - свободный атлант, покорно терпящий все прихоти рабыни.
Джушир-Акме нашел ее три сезона назад. Он отправился на каменоломню, чтобы самому выбрать кусок мрамора для прекрасной скульптуры, которую он замыслил. Его внимание привлекла маленькая, тоненькая девочка-рабыня, грязная, в пыльных лохмотьях. В ее внешности не было ничего привлекательного, но дерзкий взгляд, которым она смотрела на надсмотрщика, замахнувшегося плеткой, поразил юношу. Девчонка с ненавистью и без тени страха глядела в глаза своего мучителя. Тогда Джушир приказал привести рабыню к нему. И вновь грязная девчонка с вызовом взглянула в лицо молодого господина, перед которым должна была тотчас упасть на колени. Надсмотрщик подтолкнул ее в спину, девушка опустилась на пильную землю, но ее поза не выразила ни покорности, ни страха, она, несомненно, ставила себе выше всех. Это чувство уверенности в себе и презрения к остальным не только не оскорбило, но даже восхитило Джушира. А когда он снял грязный ремешок с ее головы, то был ослеплен светом золотистого рисунка, какого он прежде никогда не видал. На все расспросы о девушке и о ее непонятной метке, надсмотрщики разводили руками. Рабыне было просто приказано спрятать таинственный рисунок, который она не имела права носить и смысл которого был никому неизвестен. Юный зодчий выкупил рабыню, желая обладать ею, желая иметь подле себя, но может он просто хотел разгадать, что за тайну она скрывает, почему помечена этим знаком. Девушка была молчаливой, она не выразила благодарности, человеку выкупившему ее из каменоломен, где она, выполняя самую тяжелую работу, казалось, ее ничуть не радовала новая жизнь, прекрасные покои, лучшая пища, несложная домашняя работа, которую ей отныне нужно было выполнять. Девушка носила имя Рэнд, обычное для рабыни. В чистой одежде, отмытая от грязи и каменной пыли, почти въевшейся в ее тонкую кожу, она показалась Джуширу еще более привлекательной и желанной, но холодность девушки не позволяла даже думать о нежности с ее стороны. И тогда, поддавшись своим желаниям, он взял ее силой. Она бездвижно лежала под его телом, не выказывая ни сопротивления, ни ответа на его прикосновения. Она была холодна, как статуя. Джушир проклинал себя за этот безумный порыв, понимая, что теперь никогда не сможет заставить Рэнд полюбить себя. И он приводил каждую ночь ее в свою опочивальню, желая ее ласки все больше и больше, и каждое утро жалел об этом. А Рэнд безропотно сносила прикосновения хозяина, накапливая в душе ненависть к нему. Устав от неразделенного и неудовлетворенного желания, Джушир оставил Рэнд в покое. Но тоска и одиночество в пустой постели заставляли постоянно думать о ней. А Рэнд злорадно ликовала, замечая взгляды неразделенной любви. Она ненавидела всех свободных, и Джушира больше всего. Любая бы рабыня боготворила такого хозяина и с радостью выполняла все его прихоти, но Рэнд была другой.
Единственное, что доставляло радость девушке - беседы с отцом Джушира - Шаркадом-Акме. Мудрый старец сразу увидел в девушке непонятную тайну, отмеченную золотой звездой, которою он пытался разгадать. Он знал, что девушке предначертано иное будущее - великое, непостижимое, а не участь жалкой рабыни.
-Кто она, отец? - спрашивал у Шаркада-Акме его сын, - что значит эта звезда на ее челе?
Но мудрый жрец, Толкователь Звезд не знал ответа на расспросы сына. Рэнд и сама не знала своей тайны, она предпочитала просто скрыть звезду от чужих глаз и забыть о ней. Она пользовалась новым положением со всей полнотой и дерзостью, на которую не была способна раньше.
Джушир любовался спящей девушкой, сейчас она казалась такой спокойной, умиротворенной, нежной. Даже ее вчерашняя холодность забывалась. Звезда сияла розоватым светом, словно отражая утреннюю зорьку, но Солнце еще не взошло, а звезда сверкала своим собственным светом. Юноша пугался этого неясного символа, но его притягивал этот золотой рисунок, как и сама Рэнд. Ему чудилось, что знак на ее челе - отпечаток прикосновения самих Богов, более древних и страшных, чем те, которым поклонялись они. Боги рабов, Боги мести. Отчего тогда эта звезда так прекрасна, отчего так страшна и притягательна? Джушир чуть коснулся ее. Кожа с золотой краской казалась более гладкой и теплой, чем чистая кожа на лбу девушки. Неприятная дрожь прокатилась по телу юношу, будто он коснулся запретного. Он понимал, почему стражники там, в каменоломне, приказывали Рэнд скрывать звезду под повязкой, слишком непонятен был этот знак, слишком прекрасен, чтобы позволить носить его простой рабыне.
"Должно быть, свести его можно только с кожей", - подумал Джушир и тут же содрогнулся от таких мыслей. Не понятно, что помешало прежним хозяевам Рэнд сделать это, но он бы никогда не посмел причинить боль девушке и обезобразить ее.
Сейчас звезда придавала лицу девушки особую серьезность, будто Рэнд знала и видела то, что недоступно простым смертным. Глаза юноши оглядели обнаженное тело, окутанное тонким шелковым покрывалом. Рэнд была так прекрасна, так совершенна, что сердце Джушира сжимала от тоски и отчаяния. "Ну почему она не любит меня?". Возможно, если б тогда он не поспешил, поддавшись желаниям, а покорно дожидался, пока Рэнд почувствует привязанность к нему, то не потерял бы ее навсегда. От их нечастых близостей хотелось плакать, он предпочитал, чтобы она просто спала в его постели, а не отдавала себя, словно приносила тяжкую жертву или оказывала ему величайшую милость, оставаясь невозмутимой и холодной, как облака на вершинах гор.
Рэнд открыла глаза, ощущая внимательный взгляд господина на своем теле. На миг ее лицо стало мрачным, но потом приобрело обычное равнодушное выражение.
"Уж лучше бы злилась, ненавидела меня, - с отчаянием думал Джушир-Акме, - но только не этот бездушный взгляд…"
-Да осветит Солнце ваш день, господин, - приветствовала его Рэнд.
-Да осияет Оно своими лучами твой путь, - повторил как заклинание Джушир.
Рэнд внимательно посмотрела на своего господина, как не смотрела никогда прежде, хмурая складка пролегла меж ее бровей, рассекая золотую звезду.
-Что? Что ты увидела? - беспокойно спросил Джушир.
-Ничего, мой господин, - ответила Рэнд, опуская глаза, - просто я еще не стряхнула с себя видения из Страны Снов.
Но юноша уловил ложь в ее словах, и от этого ему сделалось еще страшнее.
Рэнд любила свои сандалии, грубоватые, добротные, из крепкой кожи, прочные и ладно сшитые. Прежде ей все время приходилось ходить босиком, ноги ее огрубели от каменной пыли, и она даже не чувствовала мелких каменных осколков, по которым приходилось ходить целый день, таская тяжелые ведра воды. Теперь же ее ступни стали мягче, уютно устроившись на мягкой подошве. Ее сандалии были дороже, чем те, какие могли позволить себе простые горожане, что доставляло Рэнд особую радость. Но сейчас девушка скинула удобную обувь, потому как прикосновение мягкой травы к босым ступням было еще приятнее. Она гуляла по холму, пустынному, потому как он принадлежал Джуширу-Акме, и никто не смел нарушить это владение, а сам хозяин никогда здесь не появлялся. Поэтому девушка оставалась здесь в полном одиночестве, как в своем царстве. Весь холм порос мягкой сочной травой и крохотными цветами. Раньше она видела только пыль и жухлую сухую траву, кое-как пробивающуюся из-под камней, и теперь обилие ярких красок ослепляло и опьяняло ее. Рэнд сидела на земле, скрестив ноги, и вдыхала
ароматным воздух, наполненный запахом цветов и трав. Природа успокаивала девушку, и она пыталась стряхнуть с себя непонятную тревогу, охватившую ее утром, когда она увидела в глазах хозяина… Рэнд тряхнула головой, разгоняя, как дым страшное видение. Она не хотела этого, никогда не желала своих видений, но они неотступно следовали за ней всю жизнь. Рэнд сжала голову ладонями, сильно-сильно, смежила веки, так что в глазах заплясали всполохи огня, но яркие образы в голове не стали тусклее. Она вспомнила бледное окровавленное лицо хозяина, безжизненные посиневшие губы, застывшие глаза… Ее затопила жалость и страх, боль и отчаяние. Она не знала, чем было это видение, и все другие - наваждение, мороком или предчувствием грядущего. Ей казалось, что однажды она увидит это наяву - волны выше небес с ревом раздирающие землю пополам, удушливый дым, закрывающий небо и мутно-размытое Солнце, лучи которого не могут пробиться через серую завесу, безумную дрожь земли под ногами, крики и стоны, ужас и сумасшедший страх, безысходность и обреченность. Иногда, посреди дороги, Рэнд останавливалась от глухого гула в голове, боль кузнечными клещами сжимала ее виски, в глазах темнело, словно наступала ночь, вначале она не слышала ничего. Мир вокруг затихал, и тишина это начинала звенеть, а потом грохот, рев и крики затопляли ее разум, заставляя девушку сгибаться под тяжестью нахлынувших видений. Иногда она видела в толпе лица людей, преобразившиеся, ставшие страшными, словно мертвыми. Рэнд достаточно видела в жизни мертвых людей, чтобы узнать смерть в лицо. Она не боялась, но и не хотела видеть эти ужасы. О своих видениях Рэнд не рассказывала господину Шаркаду, боясь, что он сочтет это проклятием."Почему я вижу то, чего нет? - спрашивала себя девушка, - или это произойдет когда-то? Я всего лишь рабыня, я не должна видеть этого, я не должна знать это…" Испуганно Рэнд озиралась, спокойствие, таившее вокруг, в каждом листке, дуновении ветра, всплеске недалекой реки, никак не вязалось со смятением, царящим в душе Рэнд. Солнце в этот день
не было жестоким и палящим, как в прежние несколько дней, оно ласково сияло и переливалось, ласкало и согревало. Рэнд подняла свое лицо, подставляя его нежным лучам. Она не замечала никогда, что на ее лице россыпью разбегались светло-рыжие, темно песочные точечки-веснушки, солнечные знаки, не доступные ни одному атланту. Рэнд хотела разогнать невеселые мысли, как пар над очагом разметался от движения легкой ладони, но не могла."Проклятье Богов, - подумала Рэнд, - только прокляв, Боги могли наградить меня этим даром".
У рабов и свободных разные Боги, это Рэнд уяснила с еще детства, когда старая Мехеет, сидя за прялкой и, перебирая скрученными узловатыми пальцами грубую нить, рассказывала о Богах, о древних легендах, о давно позабытых преданиях. "Боги свободных - красивые и добрые. Они сияют золотыми одеждами и воздают милости тем, кто молится им и приносит жертву, - скрипучим голосом говорила старуха, - у нас, у рабов, Боги темные и жестокие. Им не нужны ни молитвы, ни жертвы, ни празднества, ни храмы, они
настоль безобразны, что даже невозможно изваять их статую. Они решают нашу судьбу, не задумываясь, не жалея, и она никогда не бывает счастливой. Кому-то в жизни повезет больше, кому-то меньше, но раб всегда остается рабом, и в жизни и после смерти…" Рэнд казалось, что Мехеет так же мудра, как Шаркад-Акме, но своей житейской мудростью. Она судила обо всем по своему жизненному опыту, по знаниям, накопленным множеством жизней, прожитых в городе рабов. Старуха всегда рассказывала о том, чего никто не знал. Рэнд всегда удивлялась, как она может рассказывать о Богах, если не видела и не слышала их, как жрецы, служащие в храмах. "У рабов свои знания, девочка, они просто передаются, от отца к сыну, от матери к дочери. А вот говорю тебе…"Рэнд попыталась подняться на ноги, которые онемели после долгого сидения. Ее голову внезапно пронзила звенящая тишина, а потом разорвал нечеловеческий грохот. Все вокруг закружилось в нескончаемом вихре, принесшем страшные видения - белые от пены волны, затопляющие целые деревни и леса, грохот земли, которая корчится в смертных судорогах, рушащиеся дворцы, храмы и дома, смешавшиеся тела свободных и рабов, исчезающие в разверзшейся пасти земли, поглощаемые водой и огнем, сплетенных в танце смерти…
-Нет, нет, - еле слышно прошептала Рэнд, опустошенная и обессиленная этим видением, - нет, - произнесла она чуть громче, а потом ззакричала в голос, - нет, так нельзя, этого не должно быть.
Она подошла к обрыву у реки, которая спокойно несла свои воды к Великому морю.
-Где вы, Боги, слышите ли вы меня, жалкую рабыню? - как безумная закричала Рэнд, - я вижу деяние ваших рук, и я проклинаю вас. Вы не смеете рушить этот мир, вы не смеете разбивать жизни людей. Мы сами построим свой новый мир. Я проклинаю вас, слышите ли вы? - крик девушки срывался
, но она, как лишенная разума провидица, обращалась к невидимым и жестоким Богам, - я ненавижу вас, я бросаю вам вызов. Мы, презренные рабы перевернем этот мир, но вы не посмеете помешать нам…Она не ведала сама, что еще кричала Богам в иступленном отчаянии и слабости, захваченная болью, страхом и ненавистью, которую вызвали ее видения. Но голос ее слышала только ленивая река, холм с зеленой травой, которую ласково шевелил ветер, красочные рощицы, в которых шептались ветви. Но они не могли дать Рэнд ответа,
не могли утешить ее в отчаянии…
Охваченная смятением, Рэнд бродила по городу весь день под удивленные, недоброжелательные или завистливые взгляды. Ей давно нужно было вернуться на виллу Акме, но она просто не замечала быстрого тока времени, неумолимо склонившего Солнце к закату. Она знала, что Кальвир ее накажет и, не смотря на запреты хозяина, наградит несколькими ударами шелковой плети, которая не оставляет следов на коже, но жалит очень больно. Но рабыня не боялась побоев - после каменоломни, где надсмотрщики секли рабов кожаными плетьми, наказание Кальвира сносилось Рэнд почти безболезненно.
Девушка не заметила, как из укрытия миртовых деревьев выступила темная фигура и последовала за ней. Крепкий, невысокий мужчина в темной, почти рабской одежде, не брезговавший этим, однако, ради своего дела, вынул из-за пояса хорошо наточенный нож. Ему ничего не стоило схватить слабую девчонку-рабыню, которая брела, низко опустив голову, и не замечала ничего вокруг. Грабитель прекрасно понимал, что обычно с рабынь нечем поживиться, если только они не отправляются с утра на рынок, но он не любил промышлять утром, слишком людно и светло, а в темное время только безумец отважился бы разгуливать с кошелем. Но знатный "ошейник" привлек его внимание - золотой, шириной в два пальца, покрытый брызгами маленьких алмазов. Он мог только поразиться, как такая хрупкая девица может носить такую чертовски неудобную вещь постоянно, но рабы выносливы.
-Молчи и не двигайся, - прохрипел вор в ухо Рэнд, стискивая ее сильными руками и прижимая нож к горлу.
Рэнд замерла, от неожиданности, а не страха.
-У меня нет денег, - твердо произнесла она.
-Ничего, - хрипло засмеялся грабитель, - этот твой ошейник много стоит. Тут золота не на одну сотню дисков.
-Его никто не сумеет снять, кроме моего хозяина, - произнесла Рэнд, чувствуя, как остриее ножа ранит ее кожу, и теплая капля крови стекает по шее.
-Я знаю, - вновь засмеялся мужчина, его смех походил на воронье карканье, - а я отрежу твою маленькую голову и тогда точно сниму его.
Рэнд со злостью дернулась, но нападавший удержал ее, потом резко развернул к себе, желая посмотреть на испуганное лицо рабыни. К своему удивлению и даже, как бы он ни пытался скрыть даже от себя, страху, мужчина увидел в ее светлых глазах смелую дерзость и презрение. Вор
растерялся.-Что это у тебя за повязка? - стараясь скрыть замешательство, спросил мужчина, - что ты под ней прячешь? Третий глаз?
Он неуверенно рассмеялся и сдернул повязку со лба Рэнд. Тут же он отшатнулся.
Золотая звезда сверкнула ярким светом, отразившись в голубых глазах.
-Что это?… - мужчина не успел ничего сказать, как сильный удар невидимой руки отбросил его назад.
Девушка не двигаясь, смотрела, как нечто откинуло от нее нападавшего грабителя. От удара из его рта хлынула кровь. Мужчина заклокотал горлом и испустил дух. Испуганная девушка попятилась назад, на ходу завязывая повязку на лбу. Через материю она чувствовала, как кожа на ее челе стала горячей.
-Что это было? - спросила себя Рэнд, немного отдышавшись, - невозможно… неужто это я?… но как?…
Она прикоснулась к рисунку через повязку. Тепло еще осталось, но быстро уходило.
-Я просто его оттолкнула, а он упал и ударился о камень… - пыталась убедить себя Рэнд, - это не звезда, такого не может быть…
Ей хотелось залиться слезами от страха и сомнений. Но где-то внутри зрело чувство гордости за то, что именно она, ничтожная рабыня, сумела наказать презренного вора, даже не коснувшись его. "А сможет ли хоть один жрец сделать так?" - с улыбкой спросила она себя. Это новоое умение, которое внезапно открыла
в себе Рэнд, заставило ее почувствовать себя почти всесильной и опасной. "Я еще смогу принести немало пользы своему народу. Мы еще заставим склониться этих гордых атлантов. Мы - грязные, черные рабы…"Рэнд всегда знала свое место. Она не млела от счастья, попав в богатый дом, только потому что могла жить так, как живут свободные атланты. Она была рабыней, и как бы хорошо или плохо она ни жила, рабыней она и оставалась.
Каждый атлант, даже самый бедный крестьянин, едва сумевший собрать жалкий урожай со своего скудного участка, имел раба. Рабы были всем в Атлантиде, и были ничем. Они делали все, к чему не желал прикасаться божественный народ - строили дворцы и храмы, мостили дороги, рубили леса, трудились в рудниках и каменоломнях, строили суда, выходили в море в самые бурные шторма… На них покоилось все благополучие Атлантиды, и чем богаче становились правители, чем больше требовали свободные жители, тем увеличивался приток рабов, завоеванных в дальних странах, в сражениях и грабежах. С каждым голом их становилось все больше и больше. Поговаривали, что в столице рабов столько, что если поделить их поровну между каждым атлантом, то на каждого выйдет около трех десятков. Но никто не трудился сосчитать их. Рабы были огромной, яростной силой, опасной, затаившей в
покорности своей мятежный неумолимый дух, питаемых год от года ненавистью к угнетателям. Росло число стражников и надсмотрщиков с плетями, в черных накидках, со злыми лицами, такими же жестокими и непроницаемыми, как лица рабов. Лавину непокорности и мятежей приходилось сдерживать через каждое десятилетие. И счастлив был тот правитель, если на его долю не выпала участь подавлять восстание.Рэнд такой была рабыней. Ни новая одежда, ни чистая постель, ни нежное обращение хозяина, не смогли изменить ее грубую, мятежную натуру черной рабыни. Они были злы и неумолимо бесстрашны в своей ненависти. Их безумное исступление, заставлявшее бросаться с одними цепями на остро наточенные клинки и под копыта лошадей, вселяли страх, нечувствительность к боли и невосприимчивость к наказанию заставляли надсмотрщиков еще яростнее наказывать рабов, чтобы скрыть свое растерянное замешательство перед этим непокорным народом.
Рэнд помнила всполохи света от чадящих факелов, лижущих и коптящих низкие своды пещер, нагретых потом и пропахших животным запахом от грязных тел рабов, за день здесь выбирались целые горы камня, а по вечерам, под покровом тайны и темноты, пробираясь по никому неизвестным тоннелям и переходам, они собирались на свои мятежные собрания. Рэнд, незаметная, прячущаяся за сильными и могучими за телами рабов, вслушивалась в их рокочущие голоса, разносившиеся дробящимся эхом под каменными сводами. И девушка заражалась этой слепой и яростной ненавистью к средоточию зла и угнетения - правителям с Холмов, к Царям во Дворцце, который мерцал вдалеке, прекрасный и жестокий. Беспощадные и слепые Боги гнали рабов вперед, заставляя их гибнуть тысячами, подниматься снова, не замечая потерь, и идти к своей зыбкой цели. Поэтому атланты предпочитали рабов, рожденных в неволе, как сама Рэнд, чем привезенных из дальних стран, оторванных от свободной жизни, тоскующих по ней и страстно желающих вернуть свободу. Угнетатели неверно полагали, что те, кто не знал свободы, не будут и желать ее.
Сейчас Рэнд жила на Холмах, в опасной и бессильной близости от того, что с малых лет составляло для нее символ страданий ее народа, и напоенная бредовыми идеями, подхваченными в неспокойном детстве, она пылала этой жаждой и теперь, но более осмысленно и бесповоротно, навсегда задавшись целью уничтожить
сладко пахнущее благополучие миртовых рощиц и цветущих садов, бледно-каменных вилл, скрытых от внешнего мира темными легкими шторами. Но больше всего она ненавидела не утопавших в роскоши знатных атлантов, а их раскрашенных, разрумяненных, гладко бритых рабов, приторно пахнущих маслами, укутанных в лучшие одеяния, даром, что черные. Их жеманные полуприкрытые глаза, подведенные, как у атлантов, черным карандашом, взирающие с высокомерием на несчастных собратьев-рабов, томящихся на тяжелых работах, вызывали у Рэнд лишь презрение и злобу, желание растоптать в пыли этих вальяжно-ленивых, сытых и довольных рабов, не знающих ничего кроме прикосновения шелковых простыней и жадных рук, не носивших ничего тяжелее, чем блюда с фруктами, с тех пор, как попали в просторные и прохладные жилища. А давно ли многие из них возились в пыли, одетые в лохмотья, от пота и грязи ставшие серыми? Давно ли их кожа была грубой и не знала воды и масла? Как смели предать свой народ, возомнив себя господами над другими рабами? Рэнд не понимала, что заставляет высокомерных атлантов брать в свои дома и постели рабов, из самых грязных рудников или штолен, что заставляет их забывать о брезгливом презрении и осыпать ласками и милостями наложников и наложниц? Что будет с ними, когда их хозяевам надоест игрушка, и они выбросят раба на улицу, лишив защиты и покровительства. Бывшие собратья не простят, и страшна будет участь этого раба, попавшего в мстительные руки. А может статься, он избежит мучительной смерти и скроется в лесах. Но и там его ждут голод, страх, дикие звери и разбойники, еще более жестокие и опасные, чем рабы. Они могут сделать его своим развлечением, или помиловать и убить. Но нет, разве задумываются беспечно-довольные, прекрасные рабы и рабыни о том, что смогут наскучить обожаемым хозяевам, за которых готовы пойти хоть в Царство мертвых? "Когда-нибудь они горько пожалеют, что вообще появились на свет", - злорадно думала Рэнд.-Что с тобой, Легконогая? Тебе не здоровится? - заботливо спросил Джишай, заметив странную тревогу в глазах девушки.
-Я здорова, - ответила Рэнд безжизненным голосом, разгоняя видение, которое вспыхнуло в ее разуме, как только она увидела Джишая.
Красивое лицо, искаженное муками, покрытое страшными лилово-багряными разводами, с мутными глазами…
"Эти озарения становятся все чаще, - тревожно подумала Рэнд, - неужели это предвестие грядущей беды?"
В это утро она сопровождала господина Джушира-Акме в Храм Раана-Солнца, чтобы хозяин принес дары и попросил благословение жреца. Господин Шаркад никогда не посещал храмы. Иногда Рэнд казалось, что он верит не в Богов, а лишь в звезды и светила, за которыми он наблюдал. "Кто знает, - говорил он, - может они и есть настоящие Боги. Я никогда не слышал громогласных речей, не видал чудес, как должно жрецу, но вижу красоту и вечную мудрость в небесном ходе звезд…"
Это неверие казалось Рэнд более искренним и верным, чем показное трепетное поклонение, богатые дары, неистовые молитвы. Все в этих храмах, куда не было хода рабам, представлялось Рэнд сплошным обманом. Она воображала высокие своды, теряющиеся в полумраке, разбавленном светом факелов и жертвенников. Звуки сливаются в одну нескончаемую, таинственную песню - треск огня, плеск воды в фонтанах, шепот и напевы жреца, отражающиеся от потолков, стен, покрытых мозаиками и рельефами. Огромные статуи-исполины Богов, взирающие мерцающими глазами-самоцветами, одетые в золото, драгоценности и слоновую кость, великолепные и безучастные, холодные, камнем своего нутра и невыносимо прекрасные. Им, этим восхитительным творениям гениев-мастеров, а не истинным Богам, возносили молитвы и дары, протягивали руки к их бесстрастным и неземным лицам, не получая ответа, но веря в лживые речи жрецов, толкующих волю Богов…
Рабы бродили у ворот, ограждающих храмовый сад, презрительно, завистливо, оценивающе разглядывали друг друга, похвалялись подарками, полученными от господ.
Чтобы не смотреть на Джишая, Рэнд сделала вид, что рассматривает роскошные носилки одного из вельмож, которые поддерживали четыре раба. Ей больше не хотелось видеть искаженное лицо юноши, она презирала его, но такой страшной участи не желала.
-Ты так печальна сегодня, прекрасная Рэнд, что тебя беспокоит? - с заботой спросил раб.
Девушка удивленно посмотрела на него, с облегчением отметив, что видение смерти пропало. Ей не нравилась назойливая забота Джишая, и теперь она была раздражена ею не меньше, чем непрошеными образами.
-Что тебе до меня? - спросила она с неприязнью.
-Ах, разве ты до сих пор не знаешь, что я влюблен в тебя? - воскликнул Джишай, красивым жестом прижимая руки к гладкой груди.
Рэнд с неприязнью отвернулась. Ей не хотелось еще и этой унизительной любви жалкого раба, слабого и изнеженного.
-Мне нет дела до тебя, - сказала она ровным голосом, не обращая внимание на несчастное выражение лица Джишая, - прибереги свои нежности для своего господина, раб.
Это оскорбило юного раба больше, чем самые унизительные ругательства, которые он слышал когда-либо, ведь Джишай считал Рэнд равной себе, она презрела его.
Но Рэнд не была частью того уклада, в котором вынуждена была жить. Насильно оторванная от привычной среды, она была чужой этому миру, напоминавшему золоченую клетку. Раньше она терпела жесткие побои, с утра до ночи гнула спину, выполняя нечеловеческую работу, но она была среди своих, а теперь не находила себе места, предпочитая возвратиться в душные бараки, чем жить игрушкой в мраморном дворце. Они никогда не станет такой, как Джишай, но она уже и не прежняя черная рабыня. Ныне, острее, чем прежде, Рэнд ощутила свою непохожесть. Что предназначено ей Богами? Почему они наделили ее даром, более походящим на проклятие?
Обычный урок проходил, как нельзя удачно. Рэнд уже довольно сносно писала и читала клинопись, и даже символы, умела наносить их на восковые и глиняные таблички. Шаркад-Акме был, как никогда убежден, что напрасно рабов считают глупыми, неспособными к учению существами. Рэнд полностью, опровергала это мнение. Она, бралась за все с рвением и усердием, была более способной и старательной, чем многие из его прежних учеников, которым приходилось едва ли не силой прививать необходимые знания. Шаркад знал, что рабыне ни к чему грамота и письмо, знал, что совершенно недопустимо посвящать ее в тайны небес, но странная аура девушки, и расположение звезд, ознаменовавших ее рождение, подсказывали ему, что ее ожидает непростая судьба, в которой могут пригодиться любые знания. Старого мудреца не отпускала уверенность, навеянная почти несознательно, что эта маленькая рабыня однажды изменит устоявшийся порядок жизни, или сыграет в этой смене немаловажную роль. К тому же, ему было просто приятно в преклонные годы ее забота и внимание. Собственный сын давно перестал быть нежен с ним, он держался с отцом, так словно они не жили, а были частью сложного ритуала, в котором все должно быть точно и размеренно. А Рэнд искренне открывала ему свои чувства, согревая сердце одинокого старика. Кто же не мечтает в преклонные годы приласкать внуков, поделиться своими знаниями, помочь в беде. Именно в этой маленькой рабыне Шаркад-Акме находил то внимание, каковое необходимо каждому человеку на закате своей жизни. Он уже много лет привыкал к одиночеству прежде, чем появилась Рэнд и избавила его от тоскливых мыслей о смерти, о незаконченных делах, о накопленных знаниях, которые некому передать с полной уверенностью, что они будут поняты и надежно сохранены.
-Тебя что-то тревожит, дитя мое? - ласково спросил старец девушку.
-Скажите, мой господин, всегда ли было неравенство? - задумчиво спросила Рэнд, - старая Мехеет говорит, что прежде, в далекие времена, все люди были равны, не было ни царей, ни рабов, и все были свободны и купались в милости Богов… Верно ли это или лишь вымысел?
-Не только люди, но и Боги были равны. Не они выдумали неравенство. Люди сами создали себе правителей, подчиненных, рабов, наделили их собственными законами и укладами жизни, и теперь следуют этим правилам, создавая новые и новые, чтобы еще больше отделить одну касту от другой.
-Но разве Цари не божественны, разве не принадлежат они к Солнечным чертогам, в которые вернутся, окончив земной путь.
-Этого я не знаю, девочка, никому не ведомо, что произойдет после смерти - страдание или блаженство, новая жизнь или беспамятство. Так или иначе, все в тайне боятся ее, даже Цари, которые более других ценят и свою жизнь, и власть, как бы обременительна и опасна она ни была.
С замирающим сердцем Рэнд внимала эти кощунственные речи, сознавая, что не каждый отважиться произнести их даже в собственном доме, а ее господин ничего не боялся.
"Быть может, и вправду его старость дарит ему спасительное безумие, которому ничто не страшно", - думала Рэнд. И в который раз убеждалась, что это не так - ясный, проницательный взгляд господина не был тронут ни тенью безумия.
Слушая умные речи господина о прежнем равенстве всех людей, Рэнд все больше утверждалась в своем желании, вернуть те благодатные времена, поднять рабов с колен, и дать им новую жизнь без цепей. От чего-то ей казалось, что она способна на это.
-Ты пойдешь со мной на невольничий рынок, - приказал Кальвир Рэнд.
-Господин не велел, - смело возразила девушка, не столько не желая противиться воле хозяина, сколько борясь с ужасом и отвращением перед невольничьим рынком.
-Пока хозяина нет дома, я отдаю приказы, - хищно ухмыльнулся Кальвир, упиваясь полнотой своей власти.
-Но господин Шаркад-Акме всегда дома… - вновь возразила Рэнд.
-Господин Шаркад-Акме давно не отдает приказаний, - с наглой вольностью и явным непочтением, рассердившим Рэнд, заявил смотритель дома, - ты идешь со мной, и не смей возражать.
-Но зачем? Вы хотите купить нового раба? Для чего же нужна я?
-Нет, - ухмыльнулся Кальвир, - мы ничего не будем покупать. Просто время от времени таким как ты стоит посмотреть на это зрелище, чтобы не забывать свое место.
Девушка всегда ощущала на себе ненависть Кальвира, но не знала, что он настолько изощренно жесток. Он желает причинить ей боль и страдания, несоизмеримые с физическим наказанием.
И как бы ни желала гордая и дерзкая рабыня не выполнить приказ Кальвира, она не могла. Не было рядом мягкосердечного и слабого Джушира-Акме, который бы простил ей подобную дерзость. Смотритель дома был непреклонным и жестоким человеком, а в обращении с рабами позволял грубость и ненужные наказания, порой обдуманно-жестокие, подобно этому. Кальвира тревожило возрастающее влияние рабыни на хозяев, на ее укрепляющееся положение и власть в доме, а он не желал, чтобы эта ничтожная тварь становилась выше него. Она должна знать свое место, она должна быть покорной и пугливой, исполнительной и незаметной, пока иного не пожелает господин. Кальвир знал печальные примеры, когда слабые хозяева, влюбленные в рабов, невольно позволяли им приобрести власть и влияние. По мнению смотрителя, это разрушало не только дисциплину, но и устои самого государства, ибо не может каста рабов возвысится над правящей кастой атлантов. Это насмешка над законами Богов, оскорбление того порядка, который они выбрали для людей.
На рынке было шумно и душно, казалось, что даже воздух давил, затрудняя дыхание. Рэнд спотыкалась о камни, невольно заставляя Кальвира задерживаться, но он крепко держал ее за руку и тянул за собой.
-Поторапливайся, - подгонял мужчина, - шевелись. Все равно тебе придется пойти туда.
Этот рынок был меньше главного городского, где продавали различные товары, и народ его посещал не столь часто, но гомон стоял стократ сильнее. Работорговцы хвалили свой товар, назначали цену, торговались, покупатели азартно вступали в торги, желая не столько купить раба, сколько перещеголять друг друга в богатстве и расточительстве. Рабов с ошейниками было немного, мало кому приходило в голову брать своих рабов на невольничий рынок. От этого Рэнд чувствовала себя еще более затравленной и уязвленной, скапливая в душе глубокую обиду на Кальвира.
На высоком помосте продавали очередной товар - плотного, невысокого раба с крепкой примесью атлантской крови, смуглокожего, черноволосого, с прямым носом и удлиненными атлантскими глазами, вот только его неказистая фигура не походила на красивые тела благословенного народа. Раб в кожаном ошейнике, со связанными за спиной руками щурился на солнце и лениво осматривал толпу, словно его совсем не занимало происходящее. На доске цен углем было нацарапано: "Сильный, выносливый, но непокорный раб…" От этого цена не уменьшалась, если снижать стоимость каждого раба за непокорность, то они совсем обесценятся. Напротив, каждый владелец считал своим долгом и делом чести усмирить и приручить гордого раба. Этот раб, носивший имя Дидумен, продавался уже в третий раз, потому как не нашлось еще такого надсмотрщика и такой плети, способной подавить его мятежный дух. Рэнд лишь удивлялось, и откуда у таких, как он или она сама - рожденных в рабстве, такая сильная
страсть к свободе.
-Итак, двести дисков за сильного и выносливого раба, пригодного к работе на руднике, - возвещал служащий рынка.
Гомон покупателей тут же усилился, они наперебой предлагали новую цену, пока раб был не куплен за пять сотен дисков смотрителем свинцовых рудников из Каллирии.
Раб не выразил сожаления или иного чувства, когда его уводили, чтобы передать в руки новому владельцу, и Рэнд невольно восхитилась им. Как бы повела себя она, гроза надушенных маленьких рабов с Холмов, будучи выставленной на обозрение обнаженной и униженной, чтобы быть постыдно проданной для работы в руднике или на кухне. Потому как никакой атлант бы не пожелал ее, если б лишилась Рэнд своего единственного очарования - гордо поднятой головы и дерзкого, непокорного взгляда.
Но вот другой раб, поразивший бывалых покупателей до изумленного возгласа прокатившегося по рядам - что там крепкий раб, годный для работ на руднике, кажись, этот великан способен двигать горы. Его могучее тело превосходило не только хрупкие фигуры атлантов, но и выносливо-поджарые, крепко сбитые, мускулистые тела светловолосых, светлокожих рабов. Под лоснящейся, как маслина, кожей, цвета угольев в костре, играючи перекатывались бугры мышц. На черном лице с плоским носом и широкими губами выделялись лишь голубоватые белки глаз, да необычайно ровные и белоснежные зубы, демонстрируемые торгашом для притязательной публики. Ноги и руки гиганта были скованы цепями. Вот уже действительно - "черный раб", раньше Рэнд лишь слыхала, видеть не доводилось, о людях с берегов Внутреннего моря с черной кожей. Но увиденное поразило ее до глубины души. Такой необузданной животной силы ей не приходилось видеть даже у самых опасных рабов, с которых не снимали цепей. "Как же они собираются укротить этого гиганта?" - удивилась Рэнд.
На чернокожем рабе была надета лишь набедренная повязка, схваченная крепким узлов на боку, а на шее - веревка, знак того, что раб еще не успел приобрести хозяина, а стало быть, захвачен совсем недавно. Даже такой бесспорно сильный народ, к коему он принадлежал, не может противостоять военной мощи атлантов - возвещала закованная в цепи фигура раба. Но победить и пленить - это полдела, а как покорить и удержать от восстания? С этим приходилось сталкиваться уже не одному поколению рабовладельцев. На этот раз, очарованные свежим товаром, покупатели более яростно вступили в торг, с пеной у рта пытаясь перекричать противника, чтобы вырвать из зубов желанный кусок добычи. "Свора", - подумала Рэнд. Ей захотелось поскорее
уйти от этого презренного помоста, но Кальвир властно удержал ее, заставляя и дальше смотреть представление, любуясь и им, и растерянностью рабыни.На невольничий рынок ходили не только, чтобы приобрести или продать рабов. Это было местом встреч купцов, где они обсуждали дела, тут промышляли грабители, торговцы фруктами и водой, услужливо предлагавшие свой товар утомившимся от торга скупщикам. Часто тут ошивались зеваки, получавшие удовольствия от созерцания спектакля привычной или насыщенной жизни рабовладельца. Рабы были главным товаром на рынках Атлантиды, главным способом доходов, следовательно, главным предметом обсуждения и развлечения. Праздные гуляки собирались в отдельные группы, увлеченно следя за перипетиями торгов, подбадривая противников выкриками, восхваляя или порицая достоинства и недостатки рабов одинаково похабными шуточками.
Наконец, служащий рынка представил еще одну диковинку, поразившую публику не меньше, чем чернокожий гигант. Эта рабыня явно не предназначалась для работ на руднике, как впрочем, и для любых других. Ей вообще, следовало быть выставленной на "рынке удовольствий", но продавцы посчитали ее недостойной для того. Рабыня была хороша, но еще больше она привлекала своей редкостью - светлокожая, ясноглазая, хрупкая, как атлантка
, но выносливая, как все народы из диких северных земель. Фигура ее была стройной и плавной, истинно женственной, с округлыми переходами линий, манящими формами, ничем не прикрытыми, кроме смешно малого лоскутка черной ткани на бедрах, оттенявшего белизну ее тела. Главным ее украшением были до золотого светлые волосы, пышными волнами опадающие на плечи. Она была не очень молода, приблизилась к рубежу третьего десятка, очевидно, поэтому и попала на этот базар, как несвежий товар. Ей бы быть выставленной в роскошных комнатах с коврами, подушками, фонтанами и сластями, где знатные вельможи с неторопливой придирчивостью и изысканным вкусом подбирают новые игрушки для себя или своих господ. Но женщина миновала весну своих лет, и теперь годилась для кухни какого-нибудь знатного атланта, или для постели зажиточного горожанина, а может - того и другого. Некоторым рабыням приходилось особенно тяжело. Не слишком богатые атланты днем заставляли их работать на кухне, а по вечерам использовали для своих утех, не имея средств, чтобы купить разных рабынь для этой цели. Рэнд стало жаль эту несчастную с робким, затравленным взглядом, изначально покорную рабу. Многие женщины просто не созданы для неповиновения, они рождены, чтобы подчиняться мужчинам своего народа, поэтому с легкостью принимают власть народа чужого. Может статься, ей повезет, и она попадет к ласковому господину, который не обременит ее тяжелой работой. Юная рабыня жалела свою сестру по несчастью именно поэтому - та не знала, что значит дерзость и гордость, не знала, как сладка непокорность и мятеж. Никогда не суждено встать этой чувственно-прекрасной женщине в ряды повстанцев, никогда в ее глазах не загорится непокорный огонь, способный дать силу и укрыть от страха и сомнений. Она словно рождена в "ошейнике". Рэнд мысленно пожелала ей хорошего хозяина, потому что это единственное, чего могла сейчас пожелать светловолосая рабыня.От чего-то Кальвир не стал дожидаться окончания торгов. Он грубо уволок Рэнд с рынка, не оглядываясь, не обращая внимания на ее нарочно спотыкающийся шаг. И пока он уводил девушку под палящими лучами Солнца, ставшего немилосердным сегодня, в разгоряченной голове Рэнд возникло новое видение. Красивый, благородный атлант с тонкими чертами, чуть испорченными жестоким блеском в удлиненных, подведенных черной краской, глазах и хищной улыбкой на тонких губах, с золотым обручем на голове, в расшитых золотом одеждах, осторожно, но властно берет ее за руку. В глазах его нет нежности, но он доверяет ей, улыбается, как заговорщику, и что-то говорит. Рэнд попыталась вслушаться в этот таинственный шепот, но гул в голове, возник из ниоткуда, усилился, разрывая уши, стремясь вырваться наружу. Глаза заволок туман, кроваво-мутной пеленой. Рэнд беззвучно закричала и упала в песок, выскользая из ослабевшего захвата рук Кальвира.
Конец первой части.
чего