Мыши

© Dreamwalker

Д.Д.

Помнишь, я обещал тебе?

 

Сестрёнке…

Как ни странно.

 

Мизюмке и всем старым игрушкам

Из ящика от спичек.

 

            Мышей нет, говорил отец, сердито постукивая тонкой серебряной ложечкой по ободку чашки чёрного кофе с лимоном. От тёмной жидкости поднимался пар, и ложка становилась тускнее и немножко печальнее.

            Дзинь-дзинь-дзинь… дзинь…

            Мышей нет.

            А мама косо посматривала в сторону обеденного стола, недовольно поджимала красивые губы и заправляла на ухо выбившуюся из-под домашнего платка прядь русых волос. Сердитый взгляд. Сердитый кофейник в её руках, она протирает его мягким белым полотенцем, в котором как будто тонут её тонкие пальцы. Стенка кофейника, ещё немного влажная, издаёт короткий ворчливый скрип.

            Какая ерунда! Ребёнок скоро уже школу закончит, а всё не избавится от своих глупых фантазий. О каких мышах может идти речь?

            Мышей нет.

            Сердитое утро. Сердитый кофеник, сонное полотенце и грустная ложка. Раздражённая чашка, выдающая недоброе "дзинь". Вздыхают свежеиспечённые булочки в плетёной корзинке на столе, такие круглощёкие и добродушные. Жалеют. Чашка раздражённо звенит, когда по ней ударяет тонкое тельце грустной ложки. Нечего тут жалеть, детей балует жалость. Уже дожалелись до мышей! Кофейник поддерживает её возмущённым взвизгом.

            Думай головой. Что это ещё за глупые фантазии? Нет, я устал слышать о твоих мышах! Мышей нет!

            Мама открывает сервант и ставит на стеклянную полочку начищенный и сверкающий кофейник. Он сердито супиться, кидая недовольные взгляды на окружающую его посуду. Она тихонько звякнула, когда его поставили на полку, и теперь он раздражён чрезмерным вниманием с её стороны. У кофейника дурной нрав. Две кружки-близняшки с ветками лимонного дерева на гладких боках, едва заметно отодвинулись от него. Мало ли что?

            Дымится кофе, на горячей вафле тает масло. Нож, приглушённо звякнув, опускается на стол, сложив затуплённый нос на краешек маслёнки. Старается не привлекать к себе внимание. Кофейник сердито косится на него через стекло, и снова переводит взгляд на сердитого мужчину за столом, сердитую женщину у окна и двух детей.

            Старший поднимает голову, упрямо глядя в глаза отцу. Какая-то детская обида сталкивается с каменной строгостью и бессильно падает на клетчатую скатерть в мелких крошках. Мальчик опускает глаза и ниже склоняет голову, так что чёлка почти скрывает его лицо от укоризненных взглядов родителей.

            Как ты можешь нас так разочаровывать?

            Но мыши есть!

            Отец недобро хмурится, и грустная ложка со звоном летит в чашку, испугав кусочек лимона. Утренняя газета с испуганным шуршанием поспешно бросается отцу в руки.

            Этот разговор окончен.

            Мама качает головой, поджимая губы. И опять заправляет за ухо выбившуюся прядь, раздражённо и резко. Неудачное время выбрала эта прядь: когда мама в таком настроении, она вполне может обрезать обнаглевший локон. И локон это понимает, тихо притаившись за её ухом.

            Мы думали, ты взрослый парень.

            Терри опускает голову го ниже, почти прижав подбородок к груди, лишь бы не видеть маминого взгялда и папиной газеты вместо него самого. Разговор окончен.

            Несомненно, самый талантливый в классе. Только ленивый. Если бы он постарался, учителя бы на него молились, закончил бы с золотой медалью, а ему лень! Мышей каких-то сочиняет! Как маленький, ей-богу! Ещё и сестре голову морочит… Вон, даже она, хоть и девчонка, хоть и младше на три года, а всё равно не выдумывает никакой ерунды! Ох, Терри, как же ты нас разочаровываешь…

            Лёгкое похлопывание по руке, мягкое, успокаивающее прикосновение тёплой ладошки к запястью. Мальчик тайком скосил глаза и слабо улыбнулся Кэтти. Сияющие синие глаза и тёмные густые волосы. Девочка одобряюще улыбнулась и подмигнула. Терри подмигнул в ответ. Как хорошо, когда есть сестрёнка!

            Мышей нет, говорил отец. Но мыши были.

            Плод скучающего, не занятого учёбой, воображения Терри? Неправда!

            Пока мама убирала в холодильник вазочку со свежими ягодами, Кэтти быстро отломила кусочек от вафли и сунула под стол. Мышь на её коленях благодарно пискнула и, пробормотав в усы "спасибо", взяла из рук у девочки вафельку. Послышалось шуршание, и на юбку ей посыпались крошки. Терри улыбнулася: он тоже слышал.

            Мышей нет, говорил отец. Мыши есть, усмехалась Главная Мышь, с благодарностью принимая от брата или сестры очередной подарок. Если люди не верят во что-то, это ещё не значит, что его нет.

            Шло время. Вот приблизился, шурша накрахмаленной юбкой, выпускной бал. Скандал дома.

            Я не пойду, кричал Терри, я обещал сводить мышей к реке! Я не пойду на выпускной! Я обещал! И весь этот бал – сплошное притворство! Я лучше к реке по…

            Звон пощёчины. Терри ошалело прижимает ладонь к горящей щеке и поднимает глаза на разгневанное лицо отца перед ним. Мама стоит у входа на балкон, неподвижная, вся в белом, как мраморная статуя, и вечерний свет очерчивает её профиль. Холодное спокойствие и почти что презрение во взгляде. Боже, за что им такое разочарование?

            Мыши есть!

            Терри вцепился побелевшими пальцами в белоснежный воротничок рубашки с аккуратно подвязанным галстуком, как будто он вдруг начал душить его. Он попятился, давясь истерическими слезами. Мыши есть!

            Кэтти сидела тихо, забившись в уголок, и смотрела на старшего брата. Здесь её не видел никто, и она была безмерно рада этому, хотя и хотела хоть как-то поддержать Терри. Но ей было страшно.

            А Терри казался ей героем: высокий и стройный, в строгом чёрном костюме, сидящем строго по фигуре, в белоснежной рубашке и с покрасневшей щекой. Он-то не боялся спроить с родителями!

            Есть! Разве вы их не видите?!

            Он кричал и растирал по щекам бегущие слёзы, беспорядочно размахивая в воздухе руками. Кэтти знала, что он хотел показать на мышей, рассевшихся по полочкам и шкафам, но родители всё равно не увидели бы. Они никогда не видели. Главная Мышь качала серой головкой.

            Но… посмотрите же… они же…

            Крик стал тихим шёпотом, как будто у Терри не осталось сил. Он уже даже не пытался вытереть слёзы с лица, словно и это было ему не по силам. Упал на колени на мягкий ковёр, уронив голову и руки. Одна рука медленно поднялась к воротнику, снова вцепившись в него так, что побелели костяшки.

            Они же…мыши… есть…

            Кэтти вскрикнула и закрыла лицо руками, страшась смотреть. Но разъярённое лицо отца и холодное – матери стояло у неё и под закрытыми веками. Она раздвинула пальцы, чтобы осталась маленькая щёлочка.

            Есть… Есть!!!

            Рука Терри с молниеносной скоростью содрала с шеи ненавистный галстук, отшвырнула, как мерзкую рептилию, и, дёрнувшись снова к воротнику, судорожно рванула его. Затрещали нитки, полетели оторванные пуговицы. Тонкая серебряная цепочка на шее лопнула, и маленький крестик свалился на ковёр, незамеченный.

            Кэтти машинально вскочила и бросилась вперёд, чтобы поднять цепочку: Терри очень расстроится, он так любит этот крестик…Но замерла. Главная Мышь испуганно пискнула.

            Терри снова кричал что-то в истерике, обливаясь слезами, а отец, схватив его прочно за руку, уже тащил прочь из гостиной.

            Мыши есть!!! Я не сошёл с ума!!!

            Мать отвернулась от окна и сотановила на Кэтти ледяной взгляд, и девочка замерла испуганно. Женщина смотрела на неё несколько секунд, а потом, раздражённо ударив себя перчатками по ладони, вышла из комнаты.

            Кэтти стояла посреди огромной гостиной, переминаясь с ноги на ногу на мягком ковре. Старый дом стонал, как будто истерические надрывные крики, разносящиеся по коридорам и комнатам, резали его по живому. Крики отдавались от стен и носились в переходах и над лестницами, натыкались на углы, отскакивали и метались, как птицы в клетке, и дом дрожал, как будто переживая ужасную боль.

Кэтти вжимала голову в плечи. Терри никогда не кричал так раньше… Зачем он спорил с родителями и говорил им про мышей? Он же не сумасшедший…

            Несколько быстрых испуганных шажков по ковру, наклониться, и крестик с разорванной цепочкой уже в кулачке. Девочка сжала его, почувствовав, как металл впивается в ладонь. Цепочка выпала из прижатого к груди кулака и повисла на груди, как дохлая серебряная змейка.

            Хоть бы поскорее всё кончилось… Хоть бы Терри стало лучше…

            Но лучше не стало, стало только хуже. Когда в дверь позвонили, Кэтти подумала, что пришёл полицейский, и сейчас всё наладится, Терри успокоят и разрешат не ходить на выпускной, и скажут, что он не сумасшедший. Что мыши есть…

            Это был не полицейский. Кэтти слышала за отчаянными криками Терри, как ругались с кем-то родители, как чей-то грубый незнакомый голос в чём-то их уверял. И поняла, что что-то не так, но слишком поздно.

            Девочка тогда кинулась в прихожую из гостиной и едва не упала, натолкнувшись на маму. Отец стоял рядом, он уже закрывал дверь. А от крыльца отъезжала страшная серая машина со страшным человеком за рулём.

            Где теперь Терри, спрашивала Кэтти потом, когда и через три дня брат не появился дома.

            Там, где ему помогут, ласково улыбалась мама.

            Там не помогут, вздыхала Главная Мышь, собирая смешную маленькую сумочку, чтобы вести свою гвардию из этого дома, к Терри, чтобы ему не было одиноко.

            Там, где ему помогут…

            В психушке, страшным шёпотом говорила Салли, соседская девчонка, глупо выпучивая глаза.

            Да Кэтти и сама это понимала, хоть с ней и говорили, как с маленькой девочкой. В психушке. Там, где мягкие стены и решётки на окнах, и огромные злющие санитары с электрошоковыми дубинками. Где сами стены пропитались безумием. Белое сумасшедшее царство…

            Но Терри не был сумасшедшим, ведь мыши действиетльно были! Почему же его увезли туда, в дурдом, к больным людям? Именно там его и сведут с ума!

            Кэтти плакала в подушку по ночам, представляя, как там сейчас её Терри – один, в комнате, где нельзя даже шторки задёрнуть, чтобы свет луны не бил в глаза. Но ведь мыши были… За что его?

            Ещё два года… Ну, что же они ему не помогают? Что же не отпускают его домой? Ему же там плохо!

            Через год и у неё выпускной. Страшно. А вдруг и её тоже заберут в психушку? О, нет, никто ей там ен позволит видеться с Терри!

            Когда не осталось больше сил ворочаться, Кэтти встала и, тихонько ступая на носочках, прокралась в коридор, к короткой лестнице в самом конце. Говорили, что у дома два этажа, но у дома их было три – ещё чердак. Самое её любимое место, с тех пор как забрали Терри.

            Она забралась вверх по лесенке, стараясь ставить ноги как можно осторожней, чтобы ступенька не скрипнула под ногами и не выдала её. Звук разнёсся бы по всему дому. Кэтти приоткрыла люк и тихонько скользнула внутрь.

            Тепло сердца дома обступило её со всех сторон, и повеяло стариной. Раньше она считала, что сердцем дома была гостиная, но потом поняла, что это чердак. Именно здесь было собрано всё самое тёплое и драгоценное, что было в доме. Здесь лежала память.

            Кэтти включила притащенную сюда давным-давно электрическую лампу и на секунду зажмурилась от яркого света. Потом осторожно открыла глаза.

            Чердак был отдельным царством, не похожим на подвал и жилые этажи. Здесь не было окон, и единственная дверь в полу была укрыта выцветшим плетёным ковриком, сто лет назад брошенным кем-то здесь. Кэтти аккуратно поправила его ногой, положив на место.

            Чердак… Хранилище памяти.

            По углам, в темноте, пугая тёмными очертаниями, громоздились одна на другой коробки, доставая до покатого потолка. Они спали уже давно, никем не тревожимые, и Кэтти немного побаивалась трогать их. Многие из них были рваными, и девочка смогла разглядеть, что внутри сложены бумаги, старые выцветшие и жёлтые, как осыпавшиеся листья. Почерк был разным: наверное, не одно поколение жильцов этого дома записывало сюда свои секреты. Иногда попадались картинки, Кэтти и их смогла разглядеть. Мужчины и женщины в старой одежде – бумага прилепила на себя кусочек давно прошедших лет. Ещё до начала Первой Мировой, наверное. Кэтти верила, что где-то там лежат древние манускрипты и дневники исторических персон, погребённые под грудами жёлтой бумаги, рассыпающейся в руках. Там, в самых нижних коробках.

            В другом углу в деревянных ящиках и без лежала вповалку всякая всячина: допотопные бытовые приборы, сломанные часы, парочка стульев, потемневший от времени столовый набор…

            Не лезь туда, поранишься, говорила Главная Мышь, пока ещё жила с ними. И Кэтти не лазила.

            Она села в давно продавленное кресло рядом со столиком, раскрашенным под шахматную доску, и лампой, подпёрла щёку рукой. Когда мыши уходили, они обещали передать Терри привет от неё. Как он там сейчас?

            Старый воздух чердака приятно успокаивал нервы. Запах древней бумаги и памяти. Заброшенное Царство. Где-то здесь, в пыльных залежах, таилось всё, что люди когда-то потеряли и позабыли. Надо только покопаться хорошенько…

            Но главным сокровищем чердака был старый фанерный ящик. На его боку по-прежнему красовалась полустёртая надпись "Спички". Должно быть, тут было несколько сотен коробков, раздумывала Кэтти, с уважением глядя на ящик. Интересно, как он здесь оказался?

            Но главным был не ящик, а то, что он держал в своём брюхе с утыканными занозами стенками.

            Игрушки… Целая колония игрушек…

            Пластмассовая черепащка с промятым панцирем. Страшно замызганная коричневая собачка с белым животом, и её сестра с красным. Две большие неуклюжие куклы, древние, как мир; у одной не хватает половины волос, у второй космы свалялись и стоят дыбом, и расчесать их никак не удаётся. Какое-то странное существо, собранное из жёлтых палочек конструктора, скреплённых синими болтами. Голубой заяц с надобрванным ухом. Жёлтая обезьяна с нитками, беспомощно торчащими на месте оторванного носа. Конская голова на отполированной до блеска палочке. Кошка со свалявшейся золотистой шерстью.

И ещё одна – когда-то белая, но давно уже серая, похожая на мешочек с хвостом, головой и передними лапами, набитая ватой.       Эта кошка была любимицей Кэтти, хотя из всех игрушек ей, пожалуй, больше всех досталось от времени и предыдущих хозяев. Наверное, она принадлежала какой-нибудь маленькой девочке, которая очень любила её и таскала с собой повсюду, а потом забыла или потеряла. Разве так можно?

            У кошки была своя семья – такой же смешной кот, только чёрный, и ещё один – большой и важный, очень толстый, у которого постоянно лопались нитки, крепящие голову к туловищу. И золотая кошка тоже к ним относилась.

            Мама, папа… Только добрые… Терри и я.

            Повинуясь странному ребяческому порыву, Кэтти назвала кошку Мизюмкой. Она и сама не знала, откуда взяла это имя. Мизюмка, Мизюмка…

            Давно ещё девочка отремонтировала игрушки, как смогла. Много... они выстраивались в очередь, глядя на неё своими глазами-пуговицами, и тихо просили починить. Они так давно не были в чьих-то руках... А с тех пор, как Терри забрали и мышли ушли следом, у неё совсем не осталось друзей.

            И она чинила… Исколола пальцы иглой, но пришила, заштопала, залатала… У обезяьны был новый нос теперь. А куклу, у которой дыбом стояли волосы, она одела, как панка, и покрасила ей волосы. И теперь такая причёска смотрелась как раз к месту. После долгих стараний выпрямила черепашку.

            Аккуратно Кэтти потянулась к ящику и вынула Мизюмку. Один глаз пришлось пришивать снова, как и нос, заново вышивать хитрую улыбку чистыми яркими нитками. Много дыр, левое ухо попросту сгрызено наполовину, так что пришлось ставить заплатку. Теперь кошка красовалась белым пятном на ухе.

            Белым… Ослепительно белым, как рубашка Терри, в которой он так не хотел идти на выпсукной. Он же обещал сводить мышей к реке…

            Кэтти вздохнула и, успокаивающе погладив кошку, взялась за иголку. Надо было сделать ещё несколько стежков.

            Будешь как новенькая. Не бойся.

            Не боюсь я, глупенькая, захихикала кошка и подставила потёртую лапку, где под посеревшей тканью виднелся набивающий её ватин. Кэтти приступила к работе.

            Как ты сегодня?

            Ничего, всё в порядке. А ты?

            Мы скучали без тебя, улыбается Мизюмка, указывая глазами на бывший ящик из-под спичек. Игрушки кивают и шушукаются.

            Вздох.

            Вот она, шестнадцатилетняя девочка, привязанная к старой замызганной кошке с глупым именем, чинящая потихоньку игрушки ночью на тёмном чердаке. Та, которая всегда приходит к старым игрушкам, чтобы поговорить. Та, которая по ночам, глядя на луну, говорит со своим братом, к которому её ни раз так и не отпустили.

            Ох, Терри, Терри… Ты пьёшь сейчас красно-синие таблетки, свернувшись калачиком в углу своей белой комнаты с мягкими стенами, и мечтаешь о том, чтобы вернуться домой. Хорошо, что у тебя хотя бы есть мыши.

            А Кэтти всё ещё хранила его крестик. Она скопила немножко денег и отнесла его к ювелиру, чтобы запаяли цепочку, и теперь крестик всегда был с ней, под рубашкой. Чтобы не видели родители.

            Кэтти, ты ведь не будешь, как твой брат? Ты ведь будешь умницей? Видишь, дурацкие выдумки свели с ума Терри!

            Конечно, мама.

            Пай-девочка, круглая отличница, вечно по уши закапывающаяся в груды учбеников. Но ведь никто не знал, что она пряталась за грудами чьих-то умных мыслей, чтобы написать ещё одно письмо Терри, которые когда-нибудь передаст ему. Мыши обещали отнести, как только смогут снова зайти.

            Ещё стежок и тяжкий вздох.

            Кэтти у нас умница, хорошая девочка. Боже, спасибо за то, что наградил её умом! Она ведь понимает, как важно хорошо учиться. Правда, Кэтти? Ты же умница, девочка? Ты же знаешь, что сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы, а мышей нет?

            Да, мама, да, папа. Равна… А мышей нет.

            Но мыши были, был дом, и чайный сервиз, и чердак с памятью, и игрушки, которых она лечила…

            Кэтти до смерти боялась, что в один прекрасный день, в день своего выпускного бала, она будет рвать ворот платья и кричать в истерике, что мыши есть. Но мышей никто никогда не увидит, и страшная серая машина приедет за ней. И мрачный человек увезёт её в дом с решётками на окнах и мягкими стенами. Там ей не позволят увидеться с Терри. Там её запрут, как дикое животное, в ванильных стенах и будут пичкать красно-синими таблетками. И даже Мизюмку взять с собой не позволят.

            А родители будут звонить врачам иногда. Она слышала, как они звонили в клинику и спрашивали, поправился ли Терри. Тогда ей безумно хотелось вырвать трубку у них из рук и послушать, что врач скажет про брата. Нельзя…

            Твой брат болен, милая, он сейчас лечится. Вот вылечится и вернётся…

            Не надо его лечить! Пусть он остаётся таким, какой был!

            Стежок…

            Кэтти закрепила нитку, перекусила её и отодвинула Мизюмку подальше, подняв на вытянутых руках, чтобы полюбоваться своей работой. Аккуратно. Игрушки одобрительно зашептались, зешелестели бумаги, и сама кошка радостно улыбнулась. Ещё одной дырочкой меньше.

            Девочка снова прижала кошку к груди, вспоминая, что когда-то так же обнимал её Терри.

            Права была Главная Мышь – если ты не видишь чего-то, это ведь не значит, что оно ненастоящее.

            А мыши всё-таки были…

            Терри, как ты там?