Юрисдикция Международного уголовного суда и некоторые проблемы, связанные с ее осуществлением

Фарид АЛИЕВ

международное право, 3-й курс

17 июля 1998 года в Риме был принят Статут Международного уголовного суда. Это знаменательное событие произошло спустя полвека после того, как ООН впервые признала необходимость независимой международной судебной инстанции. С тех пор, к вопросу учреждения международного уголовного суда периодически возвращались. Необходимо отметить, что идея создания международного уголовного суда возникла еще в конце XIX - начале XX вв.[1]. Ныне существующий Международный Суд, который является главным юридическим органом ООН, был создан для рассмотрения споров только лишь между государствами, что нашло отражение в статье 34 Статута Международного Суда от 26 июня 1945 года[2]. Таким образом, он не был наделен правом принятия решений в отношении вопросов, связанных с уголовной ответственностью физических лиц. Физические лица, которые совершили международные преступления, могут быть привлечены к уголовной ответственности лишь в соответствии с действующими международными договорами. Следует также отметить, что трибуналы по бывшей Югославии и по Руанде, которые были созданы Советом Безопасности ООН для рассмотрения конкретных ситуаций, сложившихся после совершения тяжких преступлений. Следовательно, юрисдикция этих трибуналов была ограничена во времени и пространстве. Эти трибуналы не предназначались для рассмотрения нарушений, которые произошли и могут произойти в других местах.

Отсутствие международного уголовного суда или иного подобного органа, который занимался бы установлением индивидуальной ответственности за такие преступления, как геноцид или же преступления против человечности, в результате, приводит к тому, что многочисленные преступления, как правило, остаются безнаказанными.

Международный уголовный суд будет постоянным органом, который будет действовать лишь в тех случаях, когда национальные суды не смогут, не будут готовы или не захотят осуществлять юрисдикцию. Если же национальный суд готов и может осуществлять юрисдикцию, Международный уголовный суд не имеет права вмешиваться, и перед ним не могут представать граждане этого государства, за исключением ситуаций, переданных ему Советом Безопасности ООН, который осуществляет деятельность на основании главы VII Устава Организации Объединенных Наций, в которой указано, что «Совет Безопасности определяет существование любой угрозы миру, любого нарушения мира или акта агрессии и делает рекомендации или решает, какие меры предпринять... для поддержания или восстановления международного мира и безопасности» (статья 39)[3]. Далее мы остановимся более подробного для рассмотрения взаимоотношений между Судом и Советом Безопасности.

Как отмечал Н. И. Костенко, правовой статус Международного уголовного суда заключается в том, что он обладает международной правосубъектностью, а также такой правосубъектностью, какая может оказаться необходимой для осуществления его функций и достижения его целей[4].

Римский Статут, в преамбуле, провозглашает, как один из основных принципов организации Суда - принцип дополняемости: «Международный уголовный суд, учрежденный на основании настоящего Статута, дополняет национальные органы уголовной юстиции»[5]. Юрисдикция суда не будет иметь приоритета по отношению к юрисдикции национальных судов. Задачей Суда является дополнение, а не замена национальных судебных органов и инстанций. Согласно Римскому Статуту (статья 17), «дело не может быть принято к производству в Суде, если оно расследуется государством или уже расследовано и принято решение не возбуждать уголовное преследование в отношении конкретного лица, или это лицо уже было судимо за деяния, в связи с которыми возбуждено дело, или не является достаточно серьезным, чтобы оправдать дальнейшие действия со стороны Суда»[6]. Правда, существует исключение, если государство само неспособно или же не желает осуществить уголовное преследование должным образом. Международный уголовный суд компетентен рассматривать следующие преступления: геноцид, преступления против человечности, военные преступления и агрессия.

Начнем с геноцида. Впервые термин геноцид в своих работах применил Р. Лемкин[7]. При определении преступления геноцида Статут, можно сказать, воспроизвел, по сути дела, Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 года. Однако, это определение не включает действия, совершаемые с намерением уничтожить группу населения по политическим мотивам. В отношении геноцида, который был включен в перечень преступлений, подпадающих под юрисдикцию Суда, на Римской конференции государства продемонстрировали единодушие[8]. Следует отметить, что данное преступление предусмотрено статьей 103 УК Азербайджанской Республики[9].

Еще одна группа преступлений подпадающих под юрисдикцию Суда - преступления против человечности. Эти преступления охватывают те конкретно перечисленные деяния, которые совершаются в рамках широкомасштабного или систематического нападения на гражданских лиц любых категорий. Перечень деяний дается в Римском Статуте (статья 7). К таким деяниям относятся: убийство, истребление, порабощение, депортация или насильственное перемещение населения, заключение в тюрьму или другое жестокое лишение физической свободы в нарушение основополагающих норм международного права, пытки, изнасилование, обращение в сексуальное рабство, принуждение к проституции, принудительная беременность, принудительная стерилизация или любые другие формы сексуального насилия сопоставимой тяжести, преследование любой идентифицируемой группы или общности по политическим, расовым, национальным, этническим, культурным, религиозным, гендерным, или другим мотивам, которые повсеместно признаны недопустимыми согласно международному праву, в связи с любыми деяниями, указанными в данном пункте, или любыми преступлениями, подпадающими под юрисдикцию Суда, насильственное исчезновение людей, преступление апартеида, другие бесчеловечные деяния аналогичного характера, заключающиеся в умышленном причинении сильных страданий или серьезных телесных повреждений или серьезного ущерба психическому или физическому здоровью[10]. В свою очередь, в решении трибунала по бывшей Югославии было дано такое определение данного преступления: «Преступления против человечности являются вопиющими актами насилия, которые наносят удар по самому главному, что есть у человека: его жизни, свободе, здоровью, благополучию и достоинству. Это бесчеловечные деяния, которые по своим масштабам и серьезности превышают пределы, которые международное сообщество может терпеть, что вынуждает его требовать их наказания. Однако преступления против человечности затрагивают больше, чем отдельную личность потому, что когда преступному посягательству подвергается человек, то тем самым, объектом нападения и отрицания становится понятие человечности. Поэтому существенной характеристикой преступлений против человечности является концепция человечности как жертвы»[11]. Кроме того, Уставом Международного трибунала по бывшей Югославии было отмечено и то, что нет необходимости наличия условий международного конфликта в качестве необходимого обстоятельства преступлений против человечности. В Уставе отмечалось, что «в настоящее время установилась норма обычного международного права – преступления против человечности не требуют связи с международным вооруженным конфликтом»[12]. При этом, необходимо указать на тот факт, что Римский Статут - первый универсальный договор, в котором содержится детальное определение преступлений против человечности.

Особое внимание следует уделить военным преступлениям. Римский Статут содержит широкий перечень деяний, которые квалифицируются в качестве военных преступлений. Несмотря на то, что он основывается на перечне серьезных нарушений Женевских конвенций и Дополнительных протоколов к ним, в него внесены некоторые изменения и дополнения, большинство из которых можно рассматривать как договорное закрепление сложившихся обычных норм международного публичного права. Необходимо обратить внимание, что наиболее важные из них относятся к области немеждународных вооруженных конфликтов[13]. Так Римский Статут (статья 8) однозначно относит серьезные нарушения статьи 3, общей для Женевских конвенций, совершенные в период внутренних вооруженных конфликтов, к военным преступлениям[14]. Это относится и к Дополнительному протоколу II, правда, в Статуте воспроизводятся его положения, но отсутствует прямая ссылка на него, так как он до сих пор не получил всеобщего признания. Кроме того, Римский Статут является более прогрессивным, чем Дополнительный протокол II. Он не требует, чтобы в конфликте обязательно в качестве одной из сторон участвовали государственные вооруженные силы. Таким образом, в качестве военных преступлений рассматриваются деяния, совершенные в период затяжного вооруженного конфликта на территории одного из государств-участников не только между правительственными властями и организованными вооруженными формированиями, но и между самими такими вооруженными формированиями. Правда, в Статуте отсутствует требование, содержащееся в Протоколе II, что такие группы должны контролировать какую-то часть территории. Кроме того, Римский Статут так и не предусмотрел запрещение использования некоторых особо опасных и жестоких видов оружия.

Особое внимание привлекает, преступление агрессии. Дать определение этому преступлению пытались давно, еще со времен Лиги Наций. Однако и на сей раз, несмотря на столь прогрессивные положения Римского Статута, вопрос о преследовании за совершение агрессии остался нерешенным. Это, безусловно, можно назвать одним из главных недостатков Римского Статута. Преступление агрессии включено в юрисдикцию Суда (статья 5)[15]. Однако упоминание агрессии в ряду подсудных преступлений имеет пока лишь декларативный характер. Все полномочия Суда по рассмотрению преступления агрессии являются лишь возможными, но нереальными. Только лишь, после принятия определения этого преступления, они могут быть реализованы. Пока трудно сказать, как скоро будет принято определение преступления агрессии.

Необходимо отметить, что Римский Статут несколько расширяет категорию преступлений, в отношении которых в договорном порядке закрепляется неприменение сроков давности, включая в их число агрессию. До сих пор этот вопрос регулировался Конвенцией о неприменимости сроков давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества от 26 ноября 1968 года, которая правда так и не получила универсального признания. Следует подчеркнуть, что компетенция Суда не ограничивается лишь международными преступлениями. В современных условиях, такое расширение компетенции абсолютно оправдано, так как речь идет о преступлениях против отправления правосудия и о возмещении ущерба потерпевшим. Было бы нелепо наделить Суд полномочиями по отправлению правосудия над международными преступлениями и парализовать его работу, не предоставив ему возможность защищать интересы правосудия. Поэтому Статут наделяет Суд юрисдикцией в отношении оказания давления на свидетелей и должностных лиц Суда, вымогательства или получения взятки в качестве должностного лица Суда, дачи ложных показаний совершенных преднамеренно (статья 70)[16], а также дает Суду возможность наказывать лиц, присутствующих в Суде, за непозволительное поведение (статья 71)[17]. Следует отметить, что конечной целью осуществления правосудия является достижение не только морального, но и материального удовлетворения потерпевшей стороны. Следовательно, логично, что Суд имеет право решать вопросы возмещения ущерба пострадавшим и по собственной инициативе может определить размер ущерба и вынести решение о его возмещении (статья 75)[18].

Оформляя свое участие в Статуте, государство тем самым автоматически, без специального заявления, признает юрисдикцию Суда в отношении четырех рассмотренных выше преступлений (статья 12)[19]. Это однозначно, можно назвать положительным моментом. На подготовительной стадии основными вариантами признания юрисдикции были признание юрисдикции в отношении геноцида в силу самого факта оформления участия в Статуте и возможность признания юрисдикции Суда в отношении других преступлений путем специального заявления или, наоборот, возможность отказа от признания юрисдикции в отношении других преступлений путем такого заявления. Однако в этом случае деятельность Суда была бы малоэффективной, ведь Суд и без того, в силу неучастия ряда государств в Статуте будет малоэффективным органом. Таким образом, принятый в Статуте порядок является единственно приемлемым с точки зрения эффективности. Такой порядок признания юрисдикции вовсе не противоречит принципу дополняемости, хотя В. С. Верещетин считает, что «решение о том, что Суд должен только дополнять, а не заменять национальные суды в отношении определенных категорий преступлений, в принципе дает отрицательный ответ и на вопрос о том, может ли Международный уголовный суд иметь «неотъемлемую» (inherent), только ему присущую предметную юрисдикцию»[20]. В приведенном высказывании «неотъемлемая» юрисдикция приравнивается к юрисдикции исключительной. В действительности же в первом случае речь идет о порядке признания юрисдикции, а во втором - о порядке ее осуществления. На этой позиции, например, стоит И. В. Фисенко: «Осуществление Судом юрисдикции, независимо от способа ее признания (сразу в отношении всех преступлений, указанных в Статуте, — как было принято, или после оформления участия в Статуте путем специальных заявлений — как предлагалось), а не способ ее признания подчинено принципу дополняемости»[21].

Однако и «неотъемлемая» юрисдикция ограничена переходными положениями, которые позволяет государству, оформляющему участие в Статуте, в течение семи лет не признавать юрисдикцию Суда в отношении категории военных преступлений, если преступления совершались его гражданами или на его территории. Данная норма лишена всякой логики. Непроизвольно приходишь к выводу, что временное непризнание можно объяснить лишь политическими интересами некоторых государств, которые имеют многочисленные военные базы по всему миру и опасаются за действия своих военнослужащих.

Тем не менее, благодаря выбору в пользу неотъемлемой юрисдикции, Римский Статут избавился от другого слабого места - требования о признании юрисдикции в отношении конкретного вида преступлений со стороны государства-участника Статута в качестве условия осуществления юрисдикции. Таким образом, если только ситуация не передается в Суд по инициативе Совета Безопасности, Суд может осуществлять свою юрисдикцию при условии, что государство, на территории которого имело место деяние, и государство гражданства обвиняемого являются участниками Статута и тем самым признают юрисдикцию Суда в принципе или, не являясь участниками Статута, признают юрисдикцию Суда по конкретному делу (статья 12)[22]. В результате, осуществление юрисдикции ставится в зависимость от позиции целого ряда государств. В свою очередь, такое условие не соответствует принципу универсальной юрисдикции, применимому в отношении международных преступлений. Согласно этому принципу любое государство обладает юрисдикцией для суда над обвиняемым в совершении международного преступления. При этом не требуется согласие с осуществлением правосудия со стороны какого-либо иного государства, будь то государство гражданства обвиняемого или государство, на территории которого имело место преступление. Государство места содержания под стражей принимает решение о преследовании обвиняемого самостоятельно или о передаче его Международному уголовному суду, реализуя, таким образом, свое право и одновременно обязанность по уголовному преследованию обвиняемого в качестве альтернативы его выдаче другому государству. В этой связи, с учетом принципа дополняемости нелогичным представляется полное игнорирование позиции государства места содержания под стражей - государства, занимающего ключевое место в осуществлении Судом юрисдикции (эта позиция может выражаться в неучастии в Статуте), - и перемещение центра тяжести на позицию государства гражданства, которое, наоборот, не играет какой-либо существенной роли в процессе преследования. Существует также мнение, что необходимо исключить положение об условиях осуществления юрисдикции из Статута вообще. Это было бы логичным, если бы Суд имел исключительную юрисдикцию. К сожалению, таковой у Суда нет. Следовательно, следуя в русле концепции дополняемости, нельзя не учитывать позицию государства места содержания и, соответственно, не рассматривать ее в качестве условия осуществления Судом юрисдикции. Также негативным моментом является заложенная в уставе зависимость Суда от Совета Безопасности ООН. Инициатива прокурора возбуждать уголовное дело зависит от решения Совета Безопасности, особенно в ситуациях, связанных с агрессией и поддержанием мира (гл. VII Устава ООН). По существу, на решения Совета Безопасности в большой степени влияют постоянные члены Совета, и если их мнения совпадают, то может быть принято решение. Но, есть ситуации, когда виновником агрессии может выступить одна из стран являющихся постоянными членами Совета Безопасности. В этих случаях Совет Безопасности практически не может принять решения, потому что немедленно будет применено право вето, и решение не будет принято. Это, в свою очередь, снижает эффективность Международного уголовного суда.

Юрисдикция Суда применительно к международным преступлениям и вопросы взаимоотношений Совета Безопасности с Судом имеют большое значение для Суда. Помимо политических аспектов, прежде всего, следует учитывать международно-правовые. Естественно, что чем больше международных преступлений попадет в юрисдикцию Суда, тем шире будет сфера его деятельности. Вместе с тем включение в юрисдикцию Суда этих преступлений влечет за собой проблемы не столько субъективного, сколько объективного характера, в первую очередь исходящие из нынешнего состояния самого международного права, которое является основным источником в процессе применения права судом. Первая проблема вытекает из самой компетенции ООН и ее главного органа Совета Безопасности, на который в соответствии с Уставом этой организации, возложена главная ответственность за поддержание международного мира и безопасности (статья 24)[23]. Именно Совет Безопасности, а не какой-либо другой орган, как в рамках, так и вне ООН определяет наличие факта агрессии и дает рекомендации и решает, какие меры следует предпринять для поддержания и восстановления международного мира и безопасности (статьи 41 и 42)[24]. Из сказанного логически вытекает вывод, который нашел отражение в Статуте Международного уголовного суда: Совет Безопасности на основе своего решении в соответствии с гл. VII Устава ООН может подать заявление прокурору суда с указанием на вероятность совершения преступления агрессии или других преступлений, угрожающих международному миру и безопасности. Речь идет не о пробелах в функции Совета, а, наоборот, о нарушении Советом предписаний Устава ООН ст. 24 устава, которая начинается так: «Для обеспечения быстрого и эффективного действия ООН и ее члены возлагают на Совет главную ответственность за поддержание международного мира и безопасности» и только в связи с этим соглашаются с тем, что при исполнении его обязанностей, вытекающих из этой ответственности, Совет действует от их имени. Иначе говоря, если Совет не может предпринять эффективные меры, то государства, никак не могут возлагать на него главную ответственность за поддержание мира и безопасности или ликвидации, например, акта агрессии, и Совет в этом случае не может действовать от имени ООН и этих государств. Таким образом, Совет сам должен быть заинтересован в существовании таких механизмов, которые позволяют ему действовать быстро и эффективно против любых международных преступлений, которые могут представлять угрозу миру и безопасности, которые отчасти перечислены в Статуте Суда. Исходя из этого, напрашивается логический вывод не о том, что независимость прокурора или суда следует обеспечить путем наибольшего удаления Международного уголовного суда от Совета Безопасности, а наоборот полномочия прокурора или суда следует рассматривать как дополнительный механизм в системе борьбы против международных преступлений в тесных взаимоотношениях с Советом Безопасности. Кроме этого, существуют и другие немаловажные доводы. Например, агрессия совершается в результате нарушения императивного принципа международного права, то есть принципа неприменения силы. Вместе с тем преступные деяния, подпадающие под агрессию, определены на уровне резолюции Генеральной Ассамблеи ООН 1974 года «Об определении агрессии», которая не является обязательной для государств. Разве можно в этой ситуации игнорировать функции Совета Безопасности, который на основе Устава ООН определяет наличие факта агрессии и для которого перечень деяний, подпадающих под определение агрессии по этой резолюции, не является исчерпывающим, ибо по ст. 4 этого документа Совет Безопасности может также определять и другие акты, подпадающие под деяние «агрессия». Это очень важное положение для квалификации агрессии судом. Если игнорируется этот факт, то для повышения эффективности Суда и его прокурора, необходимо признание того, что Суд и его прокурор могут заниматься и международным нормотворчеством. В частности некоторые авторы считают эти полномочия «близкими» к правотворческим[25]. То есть, на практике допускается лишь, что Суд может применять только свое прецедентное право и то не всегда, а в определенных условиях.

Подводя итог, отметим, что существует ряд проблем, связанных с осуществлением юрисдикции Международного уголовного суда, но необходимо признать, что наличие независимой международной судебной инстанции, хотя и несколько ограниченной в своих полномочиях, безусловно, является шагом вперед.