ЕВРАЗИЙСТВО: ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

 

 “И познаете истину, и истина

сделает вас свободными”

Святое Благовествование

от Иоанна, VIII, 32

 

 

"Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

 Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,

      С раскосыми и жадными очами!"

Александр Блок

«Скифы»

 

 

 

Принимая во внимание сегодняшний интерес к евразийству, переживающему с конца 80-х - начала 90-х годов XX века свое второе рождение после десятилетий анабиоза в настоящей статье будет предпринята попытка рассмотреть initia et essentia евразийства. Учитывая, что геополитические аспекты доктрины, рассмотрение которой предусматривается в настоящей статье, достаточно широко известны, мы коснемся взглядов евразийцев на личность, идеологию, государство. На основании взглядов различных исследователей будет также предпринята попытка сущностного анализа учения с учетом взглядов pro et contra.

Авторы книги «Основы евразийства» следующим образом отвечают на вопрос относительно сущности евразийства как доктрины: «Евразийство – идейное и общественно-политическое течение первой волны русской эмиграции, объединенное концепцией русской культуры как неевропейского феномена, который обладает в ряду культур мира уникальным соединением западных и восточных черт, а потому одновременно принадлежит и Западу и Востоку, в то же время не относясь ни к тому, ни к другому»[1].

По мнению американского историка Дмитрия Шлапентоха «суть евразийства заключается в том, что Россия не является Европой или Азией, но политическим организмом, сформировавшимся из всех народов, проживающих в России и имеющих как славянские, так и не славянские корни»[2]. В своей работе «Евразийство: прошлое и настоящее» он также характеризует его как «квази-политическое и интеллектуальное движение»[3], появившееся в 20-х годах прошлого века в качестве оппозиции большевизму. Далее он пишет: «В ходе своей эволюции евразийство становилось все ближе и ближе советской разновидности марксизма. В своем смешении марксизма с национализмом евразийство было предтечей сегодняшней постсоветской российской идеологии»[4]. Д. Шлапентох считает, что «евразийство основывалось на двух основных идеях. Первой была идея единства славянских и не-славянских народов СССР; в этой перспективе евразийцы отличались от традиционных славянофилов. Второй идеей было то, что евразийцы, как многие другие «пост-революционеры», понимали большевистскую революцию не как аберрацию, но как событие, произошедшее в непосредственном контексте политической традиции страны»[5].

Лидер российской партии «Евразия», советник председателя Государственной Думы Российской Федерации Г. Селезнева, философ и политолог Александр Дугин видит евразийство как «…объемное, многомерное, открытое ко всестороннему развитию национальное мировоззрение, глубоко патриотическое по сути, но заключающее в себе заведомо действенное противоядие против вырождения до вульгарного шовинизма»[6]. По его мнению, это «мировоззрение, приветствующее модернизм, жесткость и авангард социальных технологий большевиков, но отбрасывающее порочную загипнотизированность экономико-материальными формулами. Мировоззрение христианское и православное, но преодолевшее двухсотлетнее синодальное отчуждение и формалистский официоз, а вместе с тем открытое к созидательному и веротерпимому диалогу с иными традиционными евразийскими конфессиями»[7].

Английский исследователь Марк Бассин, напротив, полагает, что евразийство 20-х – 30-х годов являлось «не чем иным как националистическим движением, подвергшимся сильному влиянию из-за пределов России, в особенности влиянию Западной Европы»[8].

В. Сендеров, известный своей критикой евразийства, считает, что последнее «было самоотверженной попыткой эмигрантской молодежи осмыслить октябрьскую катастрофу, выработать новое, пореволюционное русское мировоззрение»[9]. В своей статье «Евразийство – миф XXI века?» он пишет: «западные авторы, критично и трезво оценивая евразийство, часто рассматривают его как одну из классических русских религиозно-национальных доктрин, рядом со славянофильством и философией Серебрянного века»[10]. Сам В. Сендеров назвал его «антиевропейским тоталитарным учением»[11]. Как «мыслительное движение на опасной грани философствования и политики»[12] понимает евразийство филолог и историк С. Аверинцев. Антоний Ильин считает евразийство «выражением православной национальной патриотической мысли»[13].

Своеобразную трактовку евразийства дает крупнейший российский философ Н. А. Бердяев: «Евразийство есть, прежде всего, направление эмоциональное, а не интеллектуальное, и эмоциональность его является реакцией национальных и религиозных инстинктов на произошедшую катастрофу. Такого рода душевная формация может обернуться русским фашизмом»[14]. Он связывает истоки евразийства с идеями старых славянофилов (в особенности Н. Данилевского), а также некоторых мыслителей начала XX века. Например, В. Ф. Эрна, которому Н. О. Лосский дал характеристику борца с «западноевропейским рационализмом и тенденцией механизировать весь строй жизни и подчинить ее технике»[15], Н. Бердяев называет «типичным евразийцем по настроению»[16]. Можно в какой-то мере согласиться с бердяевской аналогией в характеристике рассматриваемого нами в настоящем параграфе учения. Некоторая связь со славянофилами у евразийцев улавливается. По мнению Верховного Муфтия России и Европейских стран СНГ Талгата Таджуддина, «евразийство было логичным этапом развития русской патриотической мысли – линии славянофилов Данилевского и Константина Леонтьева»[17]. Славянофилы были, наверное, первым оформившимся идейным движением, заговорившим о самобытности России. Однако, учитывая, что «для мировоззрения славянофилов характерны: отрицательное отношение к революции и монархизм»[18], с евразийцами их роднит помимо подчеркивания особого пути России лишь упор на особую роль Православной Церкви в жизни российского общества и в становлении государственности. К тому же, в отличие от славянофилов, понимавших Россию как славянское государство, евразийцы впервые заговорили о туранском факторе в российской истории и его решающей роли в становлении российской государственности, поставив под сомнение превалирование «славянства». Кроме того, в отличие от евразийцев, выступавших против нивелировки всего мира под «европейский стандарт», славянофилы, как заметил Ф. А. Степун, по сути, были теми же западниками: «не случайно же их журнал назывался не «Москвитянином», а «Европейцем». Отличались славянофилы от западников не отрицанием Европы как таковой, а лишь враждой к той просвещенской рационально-позитивистической Европе, что, родившись в XVII веке в Англии и Франции, привела последнюю к революции. Симпатии славянофилов, как и симпатии немецких романтиков и французских традиционалистов, были на стороне побежденной христианской Европы»[19]. Более того, сами евразийцы в своих работах также указывали на фундаментальные отличия своих взглядов от романтических убеждений славянофилов. «В отличие от последних евразийцы предпочитали не выделять значение какого-то одного этнического элемента для евразийского мира, а рассматривали его как единый культурно-исторический и экономический комплекс, разработав систему взглядов по различным аспектам развития Евразии»[20].

Один из критиков евразийства историк и публицист А. А. Кизеветтер характеризует последнее как «настроение, вообразившее себя системой»[21]. Он пишет: «Возникновение евразийского настроения вполне объяснимо. Оно родилось из ощущений, навеянных 1) великой европейской войной и 2) водворением в России большевизма»[22].

Елена Чиняева считает, что евразийство в научном отношении являет собой попытку «осмыслить развитие континента в рамках системного подхода, а в идеологическом – опыт создания основ российского консерватизма»[23].

Несмотря на то, что как движение евразийство оформилось в начале прошлого века, а некоторые американские исследователи, в частности, А. Троянов, считают, что «евразийство принадлежит к единственному, особому поколению, которое не имело реальных предшественников»[24], истоки евразийских концепций и формирование, если угодно, «евразийского» образа мышления можно констатировать еще в эпоху Петра Великого, когда появление подобных идей явилось своего рода реакцией на экспансию Запада в России, развернувшейся особенно широко именно при Петре I и продолжившейся после него. Однако «…явные, очевидные истоки евразийского цивилизационного проекта, - по мнению Вахтанга Чкуасели - отыскиваются только в первой половине XIX века, когда сын создателя первого российского учебника по арифметике Леонтия Магницкого Михаил Леонтьевич – попечитель Казанского учебного округа, стал выступать против масонско-космополитической системы образования, которую насаждали при поддержке Александра I в России масоны»[25].

Кроме того, среди отдельных исследователей бытует мнение, что истоки евразийства уходят к Александру Невскому, который «еще в XIII веке сделал тот геополитический выбор, который был понят далеко не всеми его современниками и принят далеко не всеми его потомками»[26]. Имеется в виду тот факт, что Александр Невский, действовавший, как отмечает Антоний Ильин, «в условиях конфликта двух цивилизационных проектов»[27], сделал выбор в пользу союза леса и степи, в пользу союза Руси и Орды, предпочтя последнюю в качестве союзника европейским державам. В официальной историографии датой рождения евразийского движения принято считать выход в 1921 году в Софии сборника «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев», в котором были опубликованы работы первых евразийцев, в том числе, Н. С. Трубецкого, П. Н. Савицкого, Г. В. Флоровского, П. П. Сувчинского.

Многие великие умы России, так или иначе (осознанно или не осознанно), придерживались «евразийских» взглядов. Учитывая, что евразийцы выступали за «единую и неделимую» Россию или, говоря современным языком, утверждали о необходимости прочной «вертикали центральной власти», следующее высказывание выдающегося российского ученого Михайло Ломоносова также можно истолковать в «евразийском» ключе: «…разномысленною вольностию Россия едва не дошла до крайняго разрушения; самодержавством как с начала усилилась, так и после несчастливых времен умножилась, укрепилась, прославилась…»[28]. Из сего кто-то придет к заключению, что евразийцы являлись сторонниками самодержавия, однако, учитывая, что после крушения царского режима евразийцы, будучи в оппозиции большевикам, не желали реставрации монархии в России, признавая положительную роль российской революции, мы можем назвать их и по другому - державниками, ратующими за симбиоз, в широком смысле слова, всей евразийской Эйкумены, сторонниками идеократии, «власти идеи», примата соборности над эгоцентризмом, понимающими общество и государство как реальности, призванные осуществить «важную духовную и историческую миссию»[29]. То, что в центре подобного «союза народов» евразийцами мыслится Россия объясняется тем, что на протяжении нескольких веков именно она выступала в качестве консолидатора самых разных этнических и культурно-конфессиональных групп евразийского континентального массива.

В характеристике евразийцев как державников сходятся многие исследователи. Подобные «великодержавные наклонности» объясняются ими как осознание евразийцами того факта, что объединение огромных евразийских пространств требует «сильной центральной власти, которая была общей чертой евразийских государств»[30]. Можно сказать, что «евразийскую идеологию выработали и сформулировали русские мыслители православной державной ориентации. С самого начала это была идея державности и патриотизма»[31].

Наряду с «апологетикой» «монголо-татарского ига» классическое евразийство отличалось также пониманием исторического процесса,  альтернативным пониманию романо-германскому, то есть неприятием концепции «столбовой дороги цивилизации», основанной на евроцентризме, принявшем в XIX веку форму прогрессизма - теории, согласно которой все человечество как целое развивается по единой эволюционной линии - от примитивных форм культуры, основанных на религиозных представлениях, к культуре секуляризованной, основанной на науке и машинной технике, иными словами, к цивилизации европейского типа. Теория прогресса, возникшая в трудах Дж. Вико, а впоследствии разработанная Гегелем и Контом, вот уже 300 лет образует официальную западную философию истории. Можно сказать, что евразийство (как классическое, так и современное), отличающееся репульсией политических и социально-экономических моделей общества, предлагаемых западной наукой в качестве универсальных, представляет собой форму сопротивления культурной, политической, экономической и военной агрессии Запада. В этой связи можно привести и слова Кизеветтера, писавшего, что «евразийцы отрицают идею линейного прогресса и отказываются мыслить исторический процесс, как единый целостный процесс, как развертывание некоего единого предустановленного плана мирового развития»[32]. «Европейская культура не есть культура человечества. Это есть продукт истории определенной этнической группы»[33]. Это строки из программной книги «Европа и Человечество» (увидевшей свет в Софии в 1920 году), написанной приват-доцентом Московского университета, профессором Ростовского университета, членом Венской Академии Наук, одним из теоретиков Пражского лингвистического кружка, крупным ученым-лингвистом, основоположником русской семиотики языка и литературы, князем Николаем Сергеевичем Трубецким, «русским  Шпенглером» (как назвал его А. Г. Дугин), заложившим фундамент евразийства как целостного учения. Именно Н. С. Трубецкой впервые заговорил о евразийской парадигме России, возродив из небытия веков великое туранское прошлое последней.

Евразийцы одними из первых попытались взглянуть на Россию не с Запада, но с Востока и показать, что корни российской государственности, сиречь «Московского Царства», по сути, первого российского централизованного государственного образования уходят в Золотую Орду (Киевская Русь, представлявшая собой большое количество самостийничавших и враждовавших друг с другом княжеств, возглавлявшихся представителями варяжских родов, являться таковым не могла).

Не желая противопоставлять Запад и Восток, евразийцы подчеркивали существование коренных различий в исторически сложившихся особенностях государственного устройства, в специфике менталитета этнических и национальных групп, их составляющих, в форме восприятия общества, в видении места отдельного индивида в контексте его «сосуществования» с «совокупностью» подобных индивидов, то бишь в обществе.

Рассматривая государство как целостную систему, не расщепленную на «атомы», и будучи сторонниками т.н. «анагогического тоталитаризма» (термин Юлиуса Эволы, примененный в отношении евразийцев А. Г. Дугиным) евразийцы не могли обойти стороной вопрос о месте личности в подобной централизованной государственной системе. Ими была выработана собственная, в какой-то мере уникальная, концепция личности. Евразийцы ввели понятие «многочеловеческой» («симфонической») личности, которая, в свою очередь, может быть «частнонародной» и «многонародной»[34]. То есть, государственное объединение одной («частнонародная многочеловеческая личность») или нескольких («многонародная многочеловеческая личность») этнических групп также понимается ими как некая личность вопреки западной трактовке государства как договора между отдельными индивидуумами («атомами»). Вот что говорится по этому поводу в одной из коллективных монографий евразийцев, в написании которой самое активное участие принимал видный ученый (географ и экономист) П. Н. Савицкий: «…понятию отделенного и замкнутого в себе социального атома – мы противопоставляем понятие личности как живого и органического единства многообразия…»[35]. Далее там же указывается, что «личность – такое единство множества (ее состояний, проявлений и т.д.), что ее единство и множество отдельно друг от друга и вне друг друга не существуют. <…> Личность – единство множества и множество единства»[36]. Евразийцы признают  реальностью не только индивидуальную личность, но и «социальную группу, и при том не только «сословие» или «класс» <…>, но и народ…»[37]. «Симфоническая личность, - по их мнению, - отличается от индивидуальной тем, что ее множество не есть множество стремлений, состояний и т.д., но множество самих индивидуальных личностей…»[38], ибо «симфоническая личность не пространство и среда, содержащие в себе, как вода рыб, индивидуальные личности, но сами они в их единстве»[39]. Индивидуум для евразийцев есть не замкнутая в себе и отграниченная от других единица, но в значительной мере индивидуация симфонической личности, проявление определенной целостности.

Холистически понимающих личность как часть неделимого целого (в противовес подходу западному, базирующемуся на атомизме), евразийцев можно назвать сторонниками постановки антропологической проблемы в ракурсе, предложенном Фридрихом Ницше: «Человек есть нечто, что должно превзойти»[40]. Таким образом, проблема сия виделась им «как задание, а не как данность»[41].

В соответствии с вышеизложенным, этнические группы также понимались как симфонические личности, и значение одной из них – тюркской - в истории России евразийцы подчеркивали особо (так же как сейчас подчеркивают неоевразийцы). Последняя, по их мнению, получив «имперский импульс» от «наследников Чингисхана», начала свое становление в качестве империи глобального масштаба, корни которой уходят не только (и не столько) в легендарную Киевскую Русь, но в значительной мере в монгольскую империю, созданную Тэмуджином из рода Борджигинов, вошедшим в историю под именем Чингисхана. Следующие строки вполне характеризуют отношение евразийцев к российской истории и к становлению российской государственности: «без «татарщины» не было бы России. Нет ничего более шаблонного и в то же время неправильного, чем превозношение культурного развития дотатарской Киевской Руси, якобы уничтоженного и оборванного татарским нашествием. Мы отнюдь не хотим отрицать определенных - и больших - культурных достижений Древней Руси XI и XII веков, но историческая оценка этих достижений есть оценка превратная, поскольку не отмечен процесс политического и культурного измельчания, совершенно явственно происходивший в дотатарской Руси от первой половины XI века к первой половине XIII века. Это измельчание выразилось в смене хотя бы относительного политического единства первой половины XI века удельным хаосом последующих годов…»[42]. Как отмечает Р. В. Бычков, «русских критиков первоначального евразийства (невзирая на расходящиеся подчас религиозно-философские  предпочтения) более всего возмущала имевшая место быть известная «апология татарщины»[43]. Мнение, что евразйицы были апологетами «азиатчины» и выступали против «просвещения и прогресса», которые нес Запад, свойственно большинству оппонентов евразийства и сейчас, и можно сказать, что оно, собственно говоря, и составляет основу критики, направленной против него. В какой-то мере критика сия обоснована, поскольку «…выделение строгой дихотомии между Западом и Востоком является отличительной чертой евразийства в целом и восходит к формуле князя Н. С. Трубецкого «Европа и Человечество», где «Европа» (=«Запад») противопоставляется остальному человечеству, как агрессивная, претендующая на уникальность и полноту моральной и физической власти аномалия»[44]. Тем не менее, характеристика евразийцев как «радикальных европоненавистников» будет однобокой и не соответствующей действительности, поскольку, во-первых, последние выступали не столько «против» Запада, сколько «за» Восток. Помимо этого, обвинение Востока в «ущербности» совершенно безосновательно и в значительной степени зиждется на присущем западному мировоззрению эгоцентризме, вооружившись которым, представитель цивилизации западной смотрит на все остальное человечество как на заметно отставшее в «эволюционной гонке» большинство. В этой связи, кстати, было бы также уместным вспомнить и о том, куда уходят корни «западной» образованности и так называемой «цивилизованности».

К тому же, следует признать, что обоснование значительности роли Востока или, если угодно, так называемой «татарщины» в истории России было проведено евразийцами на высоком научном уровне, благо, отцы-основатели движения составляли цвет российской интеллектуальной элиты конца XIX – начала XX веков и были широко известны во всем мире как видные ученые в своих сферах научных изысканий.

В трудах первых евразийцев, в частности, в работах Н. С. Трубецкого, подробно раскрываются механизмы транспонирования монгольской государственной системы, созданной Чингисханом, на Московскую Русь, из которой, в свою очередь, впоследствии выросла Российская Империя. Вот что пишет по этому поводу упомянутый выше Н. С. Трубецкой: «…влияние монгольской государственности на русскую остается совершенно невыясненным. Достоверно известно, что Россия была втянута в общую систему монгольского государства, и тот факт, что целый ряд русских слов, относящихся к финансовому хозяйству и продолжающих жить в русском языке даже и поныне, являются словами, заимствованными из монгольского или татарского (например, казна, казначей, деньга, алтын, таможня), свидетельствует о том, что монгольская финансовая система в России не только была воспринята и утвердилась, но и пережила татарское иго»[45]. При этом подчеркивается, что наряду с финансовой сферой большое количество заимствований имело место в сфере почтовых сношений и путей сообщения в государственном масштабе. Далее он пишет: «…татары ввели Россию в общегосударственную монгольскую сеть почтовых путей, и монгольская система организации почтовых сношений и путей сообщений, основанная на общегосударственной ямской повинности (от монгольского слова «ям» - «почтовая станция»), сохранялась в России еще долго после татарского ига»[46]. Отсюда Н. Трубецкой заключает, что поскольку в таких важных отраслях государственной жизни, как организация финансового хозяйства, почты и путей сообщения между русской и монгольской государственностью существовала непререкаемая связь, то логично предположить подобную связь и в других отраслях, включая структуру административного аппарата, организацию военного дела и прочее.

Однако, отдавая дань истине, следует отметить, что «вопрос о монгольском (монголо-татарском) влиянии на становление самодержавной монархической власти на Руси активно обсуждали в русской исторической науке задолго до евразийцев»[47]. В качестве примера можно привести известного российского ученого XIX века К. Д. Кавелина, отмечавшего, что «монгольское иго усилило власть великого князя и тем воссоздало видимый центр политического единства Руси»[48] и приходившего к следующему выводу: «Монголы разрушают удельную систему в самом основании, воссоздают политическое единство, словом, действуют в наших интересах, сами того не подозревая!»[49]. Как отмечает  П. Н. Зотов, «о влиянии «монгольского права» на развитие русской государственности писал в середине XIX века признанный знаток этой проблемы профессор К. А. Неволин»[50]. Кроме того, в эпоху зарождения евразийства, независимо от него, к идентичным, по сути, выводам пришел выдающийся российский историк-востоковед академик В. В. Бартольд, писавший: «Несмотря на опустошения, произведенные монгольскими войсками, несмотря на все поборы баскаков, в период монгольского владычества было положено начало не только политическому возрождению России, но и дальнейшим успехам русской культуры… После исчезновения или ослабления татарских ханств на русского царя отчасти была перенесена татарская государственная идея; его стали называть «великим беком», «белым ханом»[51].

Из указанного выше можно заключить, что евразийская идея или, если угодно, «евразийский ход мыслей», возникли не случайно и не экспромтом, но находились, как бы, в стадии «брожения» длительное время, пока не сформировались в целостную концепцию в начале XX века благодаря усилиям представителей «первой волны русской эмиграции»[52], то бишь, Н. С. Трубецкого, П. Н. Савицкого, Н. Н. Алексеева, Г. В. Вернадского, П. П. Сувчинского, Л. П. Карсавина, Г. В. Флоровского (впоследствии одного из критиков евразийства). Кстати, правоту евразийцев, можно сказать, признавал и один из критиков концепции «слева» - либерал-кадет П. Н. Милюков, писавший относительно «туранских приоритетов» евразийства следующее: «В своей «Евразии» они (евразийцы – прим. автора) помещают особый русский культурно-исторический тип. Если угодно, - вполне научна та черта, что они отличают этот тип от «славянского» и ищут в нем родства с «туранским»[53]. Интересны в этой связи и строки, принадлежащие перу классика мировой литературы Ф. М. Достоевского: «Россия не в одной только Европе, но в Азии; потому что русский не только европеец, но и азиат»[54]. Чем не «евразийский» образ мышления?

Касаясь тюркского влияния, евразийцы отмечали, что оно не ограничивалось лишь простым распространением системы управления и «должен был быть воспринят Россией до известной степени и самый дух монгольской государственности»[55]. Тут мы подходим к краеугольному камню концепции. Именно особое ударение на идеологию (если угодно, «душу» государства) характеризует евразийство. Как мы помним из истории, этот самый «дух монгольской государственности» был воспринят Россией. Не случайно многие исследователи, особенно западные, называют последнюю «восточной деспотией». Так что утверждение, что «русская государственность в одном из своих истоков произошла из татарской»[56] не столь безосновательно.

По мнению евразийцев, именно этот самый «дух» (идеология) есть тот базис, на котором зиждется любое прочное государственное строение. Вероятно, из этого акцентирования на идеологии («душе») проистекает и понимание евразийцами симфонической личности (государства как неделимой на атомы целостности), о котором говорилось выше. Ведь душа у любой индивидуальности (в метафизическом смысле) может быть лишь одна. Между симфонической личностью и идеей («душой») существует взаимная причинно-следственная связь, то есть они составляют диалектическое единство, то бишь, когда у какой-либо целостности (в евразийском понимании) присутствует в наличии «душа», то это означает, что данная целостность уже является личностью симфонической, если же на лицо какая-либо целостность (в евразийском понимании), то это значит, что подобная «целостность» достигла своего «целостного» состояния за счет «сцементировавшей» ее идеи («души»).  «Безыдейного», не идентифицирующего себя тем или иным образом государственного образования быть не может. Подобное государство есть суть фантом, ибо при всей важности экономических аспектов функционирования государства, они не являются исключительным основанием для полноценного и надежного функционирования последнего. Скажем больше: идеология и социально-экономические аспекты сквозь призму евразийства взаимообусловлены, между ними существует взаимная причинно – следственная связь. По мнению евразийцев «всякое жизненное движение определяется некоторой идеологией и вытекающей из нее системой конкретных задач (программой), которые, с другой стороны, обусловлены данной исторической обстановкой»[57]. Кроме того, следует заметить, что евразийцы подчеркивали обусловленность той или иной идеологии объективным историческим процессом и спецификой конкретных этнических групп, условиями их возникновения и эволюции. Помимо этого, они объясняли «приживаемость» той или иной идеологии (системы и иерархии ценностей, формы восприятия мира и своего в нем места) и с точки зрения географического детерминизма, то есть, подчеркивали, что окружающая среда, климатические условия, географическое положение наряду с остальными факторами оказывает непосредственное влияние на процесс этногенеза, в ходе которого вырабатывается собственная уникальная идеологическая парадигма. Исходя из этого они приходят к заключению, что не может существовать универсальных, общечеловеческих идеологических моделей, применимых ко всем этническим группам, образующим государственные целостности. На основании указанного выше евразийцы разработали теорию политического строя, предполагающего «постановку «идеи-правительницы» в качестве высшей ценности»[58], назвав последний «идеократией» (от греческого «власть идеи»). «Евразийский» подход заключается в том, что не только «заботой хозяйственной и не одной «интенсификацией»[59] достигается спасение государственного целого. «Через духовное просветление и через духовное горение пролегают пророческие пути. Но, поднимаясь к Духу, было бы грешно и безумно презирать Богом данную плоть»[60], - эти слова, принадлежащие перу П. Н. Савицкого, одного из тех, кто стоял у истоков движения, подчеркивают рациональный подход евразийцев, утверждающих приоритетную важность «высшей идеи»  («души») и в то же время признающих значительную роль «плоти» (окружающей среды, мира эмпирического, объективной реальности).

Государство российское, по мнению евразийцев, возникло в результате «оправославливания» государственно-административной системы татаро-монгольской империи. Подчеркивается, что именно отсутствие цельной идеологической парадигмы в пределах т.н. «монголосферы» в значительной степени не позволило наследникам Чингисхана предотвратить развал империи, то есть, «идеологический плюрализм» (не путать с конфессиональной толерантностью) и отсутствие единой (цементирующей) идеологии явились одной из основных причин распада империи степняков. Вот что пишет в этой связи Н. Трубецкой: «Одним из наиболее важных несовершенств «системы» Чингисхана оказалась форма связи государственности с религией»[61]. Из чего следует, что государи московские получили преимущество перед ордынскими ханами ввиду того, что первыми была найдена государственная идеология, которой стало православие. Поскольку же религию можно понимать как форму общественного сознания, «мировоззрение и мироощущение, а также соответствующее поведение…»[62], то есть, в общем и целом, как систему взглядов, а идеология – это и есть «система взглядов и идей, в которых осознаются и оцениваются отношения людей к действительности и друг к другу, социальные проблемы и конфликты…»[63], то естественно предположить, что именно религия (в данном случае православное христианство) явилась той идеологией, что послужила фундаментом для создания сильного московского государства. Евразийцы приходят к выводу, что существует неразрывная связь между наличием базисной идеологии и потенциальными возможностями для созидания сильной державы. Отсюда делается вывод: любая целостность, находящаяся в «идеологическом вакууме», будет пребывать в состоянии перманентной энтропии и неустойчивости до тех пор, пока указанный «вакуум» не будет устранен (то есть «заполнен»). При этом следует учитывать, что длительная продолжительность подобного «эндогенного» хаоса может со временем поставить вопрос о дальнейшем существовании самой целостности как таковой.

На основании изложенного выше не следует утрировать и понимать евразийство как простое акцентирование на тюркской составляющей при цивилизационном анализе истории и культуры России. Будучи определенной, четко сформулированной системой философских, экономических, правовых, геополитических и культурных взглядов, евразийство само, по сути, является целостной идеологией, которая в перспективе вполне может стать цивилизационным проектом не только для России, но для всего постсоветского пространства.