Глава 1
Когда мы уже собирались выйти из дому, Ерёма подкатился ко мне с просьбой - продать ему банку кофе. Я молча воззрился на него. Вообще-то, логика старика была понятна: в том пенсионерском клубе, который с началом минной войны сам собой образовался на чьей-то квартире по соседству, чаепития устраивались в складчину, и существовала скрытая конкуренция - чей пай будет больше. Естественно, моему квартирохозяину не хотелось ударить в грязь лицом. И хотя за время большой войны мы привыкли вести хозяйство сообща, чисто израильская щепетильность в мелочах не позволила ему прихватить кофе без спросу.
Я распахнул свой отделение кухонного шкафа и протянул ему банку. Он суетливо полез за бумажником.
- Господин Гринберг! - остановил его я.
Он бледно улыбнулся в ответ и принялся заталкивать жестянку в карман пиджака.
Наконец выбрались наружу. Солнце стояло высоко, но уже наступила та благодатная осенняя пора, когда полуденное лучи больше не прожаривают насквозь, а вечерняя прохлада еще не пробирает до костей. “Война мин” привела к тому, что в Иерусалиме образовалась новая единица территориального деления – “зона патрулирования”. Наш квартал состоял из трех зон: оконечность улицы Элиезер Бергман, примыкающая к Писге, с чётными номерами по четвёртый включительно и пустырем вдоль проволочного забора какой-то непонятной организации, идущим до самой школы; сама улица с домами по обе стороны и трудно уловимой границей между нечетными номерами и задами зданий, выходящих на Писгу; и эти вот дома по правую сторону Писги, если смотреть со стороны бульвара Герцля, между улицами Бергман и Вейсбург... Последние дни я не выходил за пределы квартала. Хорошо, что за время затишья в большой войне - между нашим танковым наступлением через Ливан на Сирию и ультиматумом ирано-иракских аятолл, после которого ради устрашения Америки в Иерусалиме стали рваться мины - несколько смен я отработал в супермаркете, куда меня определила наша сторожевая "хевра"(1), и основательно пополнил съестные припасы. Потому что в окрестных "маколетах"(2) отовариваться с каждым днём становилось всё труднее - продукты теперь подвозили с перебоями.
Та же проблема волновала нашу соседку Миру, которая догнала нас во дворе. Судя по выражению её миловидного личика, продуктовыми заботами дело не ограничивалось.
- Послушай, что это было? - сдерживая беспокойство, поинтересовалась она. - Я до сих пор не могу прийти в себя. Хуже всего, что мальчики чувствуют мое настроение и тоже сходят с ума от страха. Я только сейчас смогла выйти из дому, оставить их одних... - Встретив мой взгляд, она добавила: - Я говорю про ночной взрыв!..
Мира со своей чувствительной натурой до войны преподавала музыку, а её муж, никчёмный инженер Дима, где-то токарил. Вместе с двумя сорванцами они квартировали под нами. Сейчас его из боевой части перевели в спешно усиливаемые войска охраны тыла, и Мира считала, что это еще опасней. Даже на исходе войны она не притерпелась к обстоятельствам, и вся её нервная энергия, насколько я мог судить, уходила на переживания.
- Сосну повалили, - сдержанно сообщил я.
- Как сосну? Где? – отреагировала она.
...Случилось - это на рассвете, в пять утра, - ударило так, что стены задрожали, стекла зазвенели, думалось, не выдержат, но, слава Богу, обошлось. И то сказать, от нас до угла Писги и Вейсбург метров сто по прямой. Мы как раз с Ерёмой чаевничали - я перед первым на сегодня дежурством, а он - потому что боялся оставаться в квартире один. Когда грохнуло, Ерёма задёргался, пролил чай, встрепенулся, ожидая указаний, а я поставил чашку на блюдце и наставительно обронил:
- Что вы волнуетесь, господин Иермиягу? Осколки сюда не долетят, это воздушная волна прошла - ну и что? Все живы…
- Он даже рта не раскрыл. Как-никак, гасить панику меня учили - был я некогда майором запаса Советской Армии с воинской специальностью политическая работа среди личного состава сухопутных сил...
- Перестань, Мира! - сказал я. - Ты радоваться должна, что это дерево, а не газовые баллоны, и не у тебя под окнами, а на границе квартала, на большой улице, где за каждым не уследишь. Мы вот в религиозном районе живём, так что же - всех подряд за бороды дергать? Всегда есть вероятность неудачи, а в нашем квартале это единственный прокол с начала войны - значит в целом патрули справляются...
- Я утром к вам звонила, - пожаловалась Мира, - но у вас никто не отзывался...
- Да, я дежурил, а господин Иермиягу, - перешёл я на иврит, - был в штабе с Михой Гольдфишем, помогал ему...
- Говорите по-русски, я понимаю, - в порыве благодушия предложил Ерёма.
- Правда? - умилилась Мира.
Мы вышли на улицу. Иермиягу, разбавляя иврит русскими словами, повествовал, как перед войной бежал из Польши в Россию, как очутился в Сибири, где сторожил сельский клуб и даже научился играть на баяне, медленно приближаясь к коронному эпизоду с “Эксодусом”. Мира внимала, а я опасался, что сейчас он вспомнит о сыне... Сына его я видел два или три раза. Ничего общего с отцом у него не было. Рослый, черноволосый, он построил дом в Алон Морэ и жил с того, что ставил проволочные ограды по всей Самарии. От армии его освободили, когда он схлопотал осколок в Ливане. Меня он при встрече не замечал, смотрел сквозь, я принял это за неприязнь к “русскому”, но с началом воины, когда мы сблизились с Ерёмой, узнал истинную причину: Элиягу хотел определить отца в дом престарелых, продать квартиру и
достроить себе второй этаж, а тот упирался, берег свободу, и с помощью жильцов, которым он сдавал одну комнату, ему это вполне удавалось... Сразу после ультиматума почуявшие безнаказанность головорезы Арафата бросились из Шхема в Алон Морэ, который до этого удалось отстоять. Наши органы безопасности, ослепленные в “день крови”, ничего не предвидели и ничего поделать не смогли, с поселением было покончено прежде, чем кто-то кому-то напомнил о сроке ультиматума... Элиягу отвечал за безопасность "ишува"(3)”, и учитывая это, а так же то, что в последние дни он не давал о себе знать, я предполагал худшее. Иермиягу сообщение об Алон Море воспринял вскользь, поглощенный лавиной других новостей и событий, но двое суток после этого не отходил от телефона, пытаясь дозвониться. В конце концов, я убедил его, что просто прервалась связь - арабы линию перерезали, а починить за войной недосуг, - и он принял эту ложь во спасение, не единственную и не первую за время войны…На дорожке между каменной оградой “ешивы"(4) и стеной третьего дома показались рав(5) Шмуэль и Рами - пара патрульных, которых я шёл сменять. Они обстоятельно "поманишмакались"(6) с Ерёмой и доброжелательно раскланялись со мной и Мирой. Какое-то даже уважение сквозило в их приветствии - вещь, не слыханная до войны, когда нормой для “русских” нередко было, сталкиваясь с соседями по кварталу, друг на друга не замечать.
- Ну, что вы скажете? - торжествующе поинтересовался рав Шмуэль. И, встретив мой недоуменный взгляд, сообщил: - Ни в одиннадцать часов, ни в час дня взрывов не было...
Это была новость - после утреннего дежурства я намертво прилип к СNN, а оно об этом умолчало.
Мира тоже оживилась, вскинула глазки, словно это означало конец войны и возврат к нормальной жизни. Рав Шмуэль смотрел ни нас, весь в чёрном, от шляпы до ботинок, и только рыжая его борода торчала клином и белки блестели весело, будто его только что известили, что вот-вот заявится "машиах"(7), что он уже в пути
и, возможно, неподалёку. Карабин - штатное оружие "гражданской стражи" - он держал в опущенных руках за цевье и ствол, словно не знал, как его приторочить к своей массивной фигуре.- Святость - этих мест такова, - объяснял он, - что козни всех врагов Израиля бессильны, пока мы здесь, и даже грехи народа нашего не отвратят Его помочь нам в земле обетованной...
А может это патрули хорошо справляются? - не выдержала безбожница Мира. - Старые мины все взорвались, а новые поставить не успели...
Такой рассудительности я от неё не ожидал.
- Вряд ли, - не согласился однорукий Рами. - Слишком густо рвалось ещё утром и слишком резко прекратилось. Может быть, американцы нащупали этот дьявольский центр управления и расправились с ним? Я мечтаю, чтобы всё оказалось именно так,
чтобы мы, наконец, услышали об этом. Молитесь за это, рав Шмуэль!..Все оживились. Этой надеждой - что Америка вот-вот скажет своё слово - Израиль жил уже пятый день - с тех пор, как Ирано-Ирак предъявил ультиматум Соединенным Штатам, и на иерусалимских улицах прогремели первые взрывы...
На этот раз дело заключалась
не в нас. Минная война в Иерусалиме была бледным отражением той участи, которая грозила Штатам, если ультиматум будет отвергнут. Наглядным предупреждением аятолл, иллюстрацией действием. В совместной декларации Совета исламской революции и Саддама Арафата, обнародованной в Тегеране сразу после ультиматума, ставилась цель “ударить по малому сатане, чтобы поставить на место сатану большого”. “Малым сатаной” были, конечно, мы, но и “большого сатану” ожидала злая судьба…Америка оказалась заминирована. Шантаж, которому она подверглась, грозил обернуться неизмеримо более страшными последствиями, чем “война мин” в Иерусалиме. Пока никто не знал, как это произошло. Ещё до начала “матери всех войн” Ирано-Ирак сумел тайно доставить на территорию Соединённых Штатов, разместить в крупнейших городах и хитро замаскировать дистанционно управляемые фугасы с ядерной, химической, микробной начинкой. Так утверждалось. А в переломный момент войны на Ближнем Востоке предъявил ультиматум: либо Штаты отдают Израиль на растерзание, либо... Был, правда, ещё какой-то пункт насчёт Саудовского королевского дома, но я его не запомнил. На размышление президенту было отпущено семь дней.
Я отвлекся от мыслей. Рами, поигрывая морщинистой физиономией, на которой выделялись пухлые губы и массивные надбровные дуги, многозначительно вещал, как утром звонил родственникам в Нью-Йорк, но они перебрались куда-то в глубинку: бизнес бизнесом, а жизнь дороже...
- Америка пусть выкручивается, как может, а у нас, слава Богу, стало полегче! – жизнерадостно возвестил рав Шмуэль.
Большую глупость трудно было вообразить. Я уставился на него во все глаза. Самое удручающее заключалось в том, что от Израиля ничего не зависело. Он был вынужден ожидать своей участи, определяемой противостоянием сторонних сил, каждая из которых превосходила его возможности влиять на неё. Я достаточно хорошо знал Америку, чтобы сознавать - в этой игре ставки слишком велики, чтобы мы хоть как-то принимались в расчет. И переговоры - а я не сомневался насчёт тайных переговоров аятолл с “большим сатаной”, которые, конечно же, велись за спиной “сатаны малого” - эти переговоры способны были дать свои, нежелательные для нас результаты, и я даже вообразить боялся, какими они могут быть.
-Ну, мы пойдём! - вспомнил об обязанностях Рами.
Раскланялись. Ерёма по извилистому лабиринту переходов и ступенек направился на пенсионерское сборище в крайнем доме. Мы с Мирой дошли до угла.
- Еще до войны сдала Димкины брюки в химчистку, - посетовала она, - и никак не могу забрать - всё время закрыто. Ты не знаешь, когда откроют?
Я молча пожал плечами.
- Ладно, пойду добывать продукты, - вздохнула она.
- Ни пуха, ни пера! - пожелал я вдогонку.
Пора было объявиться в штабе. В подвальном этаже “ешивы”, перед бомбоубежищем, где он размещался, уже слонялся Коби.
- Миха спит! - сообщил он шёпотом.
Я заглянул за жёлтую стальную дверь. Миха Гольдфиш, наш квартальный командир гражданской обороны, полулежал в роскошном кресле чёрной кожи, принесённом из дому, между рядами пустующих нар, и с натугой втягивал воздух полуоткрытым ртом. Его лицо в резком свете стоваттки было откровенно старческим. С начала минной войны он, кажется, не покидал бомбоубежища.
- Давай оставим записку, что приняли дежурство, - предложил я Коби, - а с Рами и равом Шмуэлем сами утрясём.
Так и поступили. Я был доволен
, что напарником в эту смену оказался Коби. Мы неплохо ладили. На первом дежурстве он пытался взять со мной менторский тон урождённого "сабра"(8) - эдакая рефлекторная реакция на “русского”, к тому же подогретая военной лихорадкой, - но быстро остыл, и хотя каждый из нас понимал задачу по-разному, мы ладили друг с другом без пререканий.Перво-наперво, конечно, следовало убедиться, что в нашей зоне патрулирования не приготовлено сюрпризов.
Под восьмым номером по Элиеэер Бергман газовые баллоны были укутаны в поролоновый матрац, заслонены белой филенчатой дверью, снятой с петель, и обёрнуты проволочной сеткой, одним краем примотанной к водоразборному узлу, а другим к какой-то выпирающей из стены арматурине. Но главное было
то, что на бетонной плите перед ними в кажущемся беспорядке лежали полиэтиленовый пакет из-под молока, истрёпанная платяная щётка, стул с продавленным соломенным сиденьем и сигаретная пачка "Уинстон". Добраться до баллонов не сместив эти предметы мог только акробат. У меня в записной книжке было отмечено их расположение, но не надо было сверяться с рисунком, я видел, что затолкать сюда взрывчатку никто не пытался. Для страховки я подёргал за сетку, она держалась плотно.Я вернулся на тротуар и стал ждать рядом с выгородкой для мусора, заваленной
на всю высоту бетонных стенок, так что самих контейнеров под ними уже видно не было. Дни после начала минной войны выдались не жаркие, но вонь от разлагающихся отходов уже ощущалась. Хорошо хоть с начала большой войны убирали.Коби тем временем осматривал шестой дом. Газовые баллоны с улицы там не были видны, проходы между домами с обеих сторон жильцы забаррикадировали всякой рухлядью, а само четырёхэтажное здание стояло на пригорке с отвесными облицованными склонами. Штурмовать этот эскарп было бы под силу разве что суворовским чудо-богатырям. Но Коби сам жил в этом доме, и я понимал то рвение, с которым он обнюхивал и осматривал каждый прилегающий кустик.
Я прошёлся вдоль дома и присел на невысокий каменный заборчик. С одной стороны улица огибала отлогий лысый пустырь и была безлюдна до самого поворота, с другой, перед выездом на Писгу, обитатели окрестных домов, взбудораженные ночным взрывом, выносили на проезжую часть ободранные кресла и диваны - загораживали проезд. Только бы мне тут не закемарить, остерегся я. Сил не было никаких. За всё время большой войны я не слышал ни одного выстрела или взрыва, боевые действия никак не затронули Иерусалим. Но одно лишь настроение людей, разлитое в воздухе, кошмар виденного по телевизору, одно лишь общение вскользь с беженцами из Хайфы и эвакуированными из Тель-Авива, одно лишь сознание, что всего за сутки я, Израиль, всё человечество оказались перенесёнными в новую эпоху, наступившую вслед за первым после Второй Мировой войны боевым применением ядерного оружия, - одно лишь это истощало психику, угнетало и доводило до крайности.
Десятидневное затишье, последовавшее за “ракетным мораторием”, принесло облегчение не потому, что я, как и все, смирился с происшедшим или увидел просветы в будущем, а потому что начал привыкать к новой реальности, сумел отоспаться, наконец… Но потом последовал ультиматум аятолл, и взрывы потрясли Иерусалим.
Дома стало не до сна. Возвращаясь с дежурства, я прилипал к экрану и с физически ощутимой болью наблюдал, как горстка дикарей грубым шантажом поставила на грань паники могучую державу с сильнейшей в мире армией, как силы великой нации тратятся на то, чтобы сохранить привычный уклад жизни в навязанных обстоятельствах, остаться самими собой, не растерять достоинства.
Поначалу никто не принял ультиматум всерьёз. Федеральная администрация отказалась реагировать на него, отделавшись ничего не значащим заявлением. На аромат “шанели номер пять”, разнёсшийся над Чикаго после демонстрационного взрыва, подействовал на американцев как запах нашатыря. Президент выступил с обращением к народу, призвал не поддаваться панике, заверил, что сознаёт масштаб нависшей угрозы, и что его администрация работает над её устранением. После этого Белый дом словно воды в рот набрал. Можно было догадываться
, что президентская команда возлагает надежды на силовое решение, что разведывательное сообщество землю роет в поисках диверсионной сети и ее злосчастного центра, что подразделения “рейнджеров” уже сидят в самолётах, выруливших на старт, и единственное, чего им недостаёт, это надёжный план молниеносной операции, гарантирующий успех. Потому что каждый новый взрыв, регулярно гремевший в Иерусалиме, яснее ясного давал понять, что произойдёт с американскими городами, если операция провалится.Ведущие политики молчали, но конгрессмены, обозреватели, эксперты, профессора заполонили телеэкраны и газетные полосы, и за разноголосицей мнений, предположений, прогнозов и советов правительству вырисовывалась неготовность ответить на брошенный вызов. И уже сгущался призрак повальной паники...
Первые день-два про Израиль не вспоминали, хотя он и был “виновником торжества”: Америка оказалась в шоке от происходящего. Но постепенно из опросов общественного мнения, выступлений разнокалиберных политиков, интервью со случайными прохожими на улицах заминированных городов стал расти и обретать очертания образ “плохого Израиля”, навлёкшего беду на Соединённые Штаты. Начали повторять, что Израиль осмелился применить ядерное оружие, и это ничем не может быть оправдано - он заслуживает возмездия. Снова склоняли имя Фулларда, и звучала мысль, что в сложивших обстоятельствах он достоин электрического стула. Так называемые друзья Израиля заверяли, что эта страна способна выжить и без помощи США. Все это многоголосие укладывалось в печальную схему - тот
, кого предназначили в жертву, неизбежно обретает черты злодея, чтобы его участь казалась оправданной...Одна мысль о том, что это может означать для нас, ужасала меня. Когда пытка ожиданием становилась нестерпимой, срабатывал какой-то предохранитель, и я, сидя в кресле перед включенным “ящиком”, проваливался в забытьё. Но и сквозь дрёму подступали кошмары. Я с мучительной отчетливостью видел полковников ГРУ и КГБ, нанятых аятоллами, которые провозили ядерные фугасы в дипломатической почте, либо разводили в Огайо бактерии "антарекс" под видом противогриппозной сыворотки, либо маскировали в Алабаме выработку отравляющих газов на предприятии по производству дефолиантов или присадок для горючего. Во сне я отдавал себе отчёт, что для того, чтобы выявить эту сеть, ФБР должно было быть вездесущим, как око Большого Брата в оруэлловской антиутопии
, и что в помешанной на личных свободах Америке это так же невозможно, как бывшая проститутка на посту президента... Я пробуждался от кошмара и снова оказывался перед мерцающим экраном, который подводил меня к пониманию того, что Америка не станет ждать последнего дня ультиматума, иначе ей не избежать паники, и что шансы на быстрый успех так же призрачны, как тишина на Иерусалимских улицах в точно отмеренных паузах между взрывами.Только необходимость отправляться на очередное дежурство прерывала эту пытку, становясь
самым эффективным лекарством на свете - лекарством действия. Пока я мог действовать, я был жив и нормален.Я поднял голову. Похоже, я все-таки отрубился на мгновение. Передо мной стояли женщина и девочка лет пяти. Я узнал в них обитателей гостиницы "Хен" неподалеку, в которой разместились эвакуированные из Тель-Авива, - люди с психикой, травмированной переживаниями.
- Розы!.. Я хочу купить розы. Где здесь можно купить розы? - настойчиво повторяла женщина, обращаясь ко мне. Это была блондинка с грубоватыми, но живыми чертами лица, одетая в чёрную блескучую хламиду до самой земли, из-под полурасстёгнутой молнии на груди выглядывали кружева то ли ночной сорочки, то ли вечернего платья. От неё исходил аромат тонких духов, перебивающий запах мусорной кучи. Дочка в цветастом тренинге неподвижно стояла рядом и так же внимательно, выжидающе смотрела на меня - совершенно не израильский ребёнок! Её ладошка была намертво впаяна в руку матери.
- Розы! - твердила женщина, добиваясь ответа. Иногда она переходила на ивритскую скороговорку, в которой я не разбирал ни слова, но затем речь её становилась осмысленной. - Где я могу найти розы?
- Девочка смотрела на меня требовательно, и только когда мать заговаривалась, теснее прижималась к ней, и на лице её появлялось опасение, что я могу плохо о них подумать.
- Может быть, вам лучше спросить в гостинице? - предположил я. – Там обязательно знают, где достать всё, что вам надо. - Лучше бы им держаться поближе к гостинице. Уже были случаи, когда патрули открывали огонь по таким несчастным после того, как те не реагировали на оклик.
- Розы! - не унимались женщина, глядя поверх меня. - Я заплачу! Мне нужны розы.
И вдруг, неожиданно, они развернулись и пошли прочь, полы её чёрного одеяния мели мостовую... На самом деле хламида была плащом химической защиты, закупленным в Швеции еще до войны. После первой химатаки - на одну из наших авиабаз - их спешно роздали тем, кто по долгу службы не мог пережидать тревогу в герметичной комнате. Точно такой бил у Маши, моей подруги, когда она приезжала из Тель-Авива последний раз... Я урезонивал её остаться, но она не послушалась, вернулась и сгинула в “пятне”, царство ей небесное... Коби вышел из-за шестого дома, отряхиваясь, словно пудель.
- Порядок! - сообщил он, присаживаясь рядом.
Женщина, почти дойдя до поворота, вдруг обернулась.
- Что вы сидите? - внятно и с чувством упрекнула она. - Война идёт, а вы сидите!
Коби вскочил как ужаленный.
- Пойдем! - заторопил он меня.
- Куда пойдём? Куда ты спешишь?
- Она сказала! - привёл он решающий аргумент.
Ох, уж эти мне израильтяне! Чей-то “сказ” означает для них больше, чем любые реальные обстоятельства, не подтверждённые живым словом. Пережиток архаики, даже в языке не делающий различия между словом и делом, обозначая их одинаково – “давар”. “Она сказала”!
- Погоди, давай лучше новости послушаем! - возразил я, доставая из кармана транзистор. Коби послушно сел рядом.
В передачах израильского радио ощущалась плохо скрытая нервозность. Настойчиво повторялись адреса пунктов раздачи оружия, о которых не вспоминали вчера и позавчера, комментариев к событиям практически не было. И ни слова о том, что дважды не было взрывов. Значит Рами и рав Шмуэль узнали об этом по линии гражданской обороны, отметил я. И тут же возразил себе: нет, выводы насчёт взрывов делать рано – это всего лишь изолированный факт. Я просто боялся делать выводы.
Я обратил внимание на Коби. Сегодня он был немного другим. Обычно в нём угадывалось смирение восточного человека, спокойно принимающего обстоятельства, которых он не мог изменить, а изменить, по его понятиям, он не мог практически ничего. Поэтому в поведении его сквозило равнодушие, подёрнутое ленцой. Однако сейчас что-то его волновало, он пытался это скрыть, но неумело - какая-то взвинченность, нарочитая старательность выдавали его. И радио он слушал иначе. Раньше я, признаться, с трудом выносил его соседство в такие минуты. Любое упоминание о палестинцах возбуждало его до крайности - он распалялся, размахивал руками, излагал свою точку зрения - попросту мешал мне! Сейчас он сидел безучастно, отвалясь корпусом в сторону, внутренне отстранясь от сообщения. Словно оно его не касалось.
У меня мелькнула ассоциация. Когда-то, в прошлой жизни, на каких-то сборах военный психолог учил нас, как по реакции слушателей выявлять тех, кто негативно относится к воспринимаемому материалу. Чисто внешние факторы: посадка, положение рук, выражение лица. И вот Коби заставил вспомнить… Интересно.
- Что слышно, Коби? - полюбопытствовал я.
- Всё в порядке! - вздрогнул он и выдавил улыбку.
Впрочем, очень скупо упоминалось сегодня Палестинское государство и главарь его, Саддам Арафат.
Как верно рассчитал этот негодяй! Вкупе с аятоллами, шайтан их побери! После “ракетного моратория”, объявленного Советом Безопасности, когда на сирийском направлении боевые действия сами собой сошли на нет, когда казалось, что мы можем рассчитывать на благоприятный для нас исход конфликта, главарь Палестинского государства официально отказался от всех претензий к Израилю... И Хартию они вот-вот отменят, просто за войной члены Национального Собрания никак не могут съехаться. И Иерусалим им не нужен - у них столица Рабат-Амон, а Хеврон - город двух народов. И террористов-убийц они сейчас выдадут – но, как назло, куда-то запропастились ключи от камер. И хамасовцев пересажают до скончания века – вот только камеры освободятся… Какая тут хлынула буря восторгов и ликования! Начался медовый месяц арабов и евреев, который продолжался всего неделю, а кончился "днём крови". И это при чудовищных, незаживающих ранах, нанесённых войной... В мгновенье ока создавались планы совместного экономического развития. Органы безопасности двух государств буквально подталкивались в объятия друг друга. Под давлением руководства были отменены все ограничения на перемещения палестинцев - они наводнили западную часть города. Улыбки, рукопожатия, смех – советско-китайская дружба, да и только! Иерусалим от войны практически не пострадал, здесь жителям ещё удавалось смеяться…
А потом в одночасье арафатовская охранка безошибочно и подчистую вырезала всех, кто сотрудничал с нашими органами безопасности, которые тут же оглохли и ослепли. На следующее утро ни одного палестинца не было в еврейских кварталах. Спустя несколько часов Ирано-Ирак предъявил ультиматум Америке. И сразу же на городских
улицах загремели взрывы...Раскрутили спираль террора одиночки-смертники. Пока на воздух взлетали автобусы, власти пытались реагировать привычным образом. Но вскоре автобусы перестали ездить вовсе, гибель несли уже не “живые бомбы”, а газовые баллоны, стоящие у жилых зданий. Выяснилось, что ко многим из них заранее были подложены мины, срабатывающие от команд по радио...
Это был пик кошмара, но и момент наивысшей организованности. Вечером того же дня Иермиягу позвал меня к телефону, и Миха Гольдфиш, которого я тогда ещё не знал, поставленным голосом человека, привыкшего, чтобы каждое его слово ловили на лету, объяснил, что мне предстоит делать, куда явиться и когда. И я отправился не мешкая…
...А взрывы гремели каждые два часа, минута в минуту. Смерть могла исходить от любой припаркованной машины, мусорного бака, колодца подземных коммуникаций, просто канистры с фруктовым сиропом, выставленной на тротуар перед “маколетом”... К такому обороту уже никто не был готов. Город опустел, жизнь прервалась. Одна мысль владела всеми: выстоять! И дождаться, пока отреагирует Америка...
- Мишмар! Мишмар!(9) - вдруг кто-то пронзительно завопил с другой стороны улицы, из-за деревьев.
Мы бросились на крик, в проём между пятым и седьмым домами, топоча по асфальтированной дорожке, и увидели орущего на балконе верхнего этажа того самого дома, фасадом выходящего на Писгу, перед которым на рассвете взрывом повалили дерево. Он тоже заметил нас.
- Мужчина с сумкой пошёл к вам! - прокричал он, и в его голосе слышалось ожидание наших немедленных действий. Ну и действительно, патруль "гражданской стражи" обязан был проверять всех незнакомцев, появившихся на участке. Но где его теперь искать, этого мужчину с сумкой?
Дорожка, на которой мы стояли, сама по себе была улицей, и называлась Рашдам, и потому её не перегородили, когда в спешном порядке, четыре дня назад, перекрывали все промежутки между домами, все проходные дворы, лазейки и укромные места, а пуще всего - подходы к газовым баллонам и пунктам газоснабжения - этим готовым бомбам, которым не хватало только запалов. Легко было представить, сколько таких адских машинок помещается в объёмистой сумке.
Мы с Коби стояли, озираясь, на этой улице, от которой осталась одна лишь асфальтовая змейка, пробирающаяся меж кустов. Я с ужасом думал, что рядом с этим восемнадцатым домом по Писге, мимо которого вилась дорожка, полно газовых баллонов, и у нас перед пятым они установлены со стороны улицы, а перед десятым вообще выстроились, как на параде. И хотя подходы к ним заложены и загорожены, но сунуть килограмм-другой взрывчатки, улучшив момент, можно через любые заслоны. Патруль на Писге проворонил незнакомца, как прозевал кого-то сегодня ночью, но и мы с Коби оказались не лучше, и надо докладывать в штаб Михе, чтобы он поднимал жителей, и всему кварталу устраивали сплошную проверку.
Я уже повернулся к Коби, собираясь поделиться с ним этими невесёлыми соображениями, как у нас над головой, на третьем этаже седьмого дома распахнулось окно, и почтенная дама сдержанно сообщила, что мужчина этот вошёл в подъезд номер три по Рашдам, перед которым мы как раз стоим, он сама только что через жалюзи видела. А сумка у него зелёная.
У меня отлегло от сердца. Но теперь предстояло войти в парадное, пройтись по квартирам и выявить обладателя зелёной сумки, наделавшего столько переполоху. Было у нас такое право, и была обязанность убедиться, что опасности этот посетитель ни для кого не представляет.
У Коби возникла та же мысль, и мы, не сговариваясь, одновременно шагнули к ступенькам, но тут на балкон второго этажа вышел цветущий пухлощёкий бородач в вязаной кипе и вежливо осведомился:
- Вы не меня ищете?
- Могу я видеть хозяина квартиры? - так же вежливо поинтересовался я. На балконе появилась пожилая и слегка усохшая копия здоровяка, но прежде, чем мы успели обменяться хоть словом, седовласая матрона заворковала извинения - что она не знала, что она ничего плохого не думала, - а хозяин, судя по всему, знакомый с ней, отвечал уже не нам, а ей. Пока у нас над головами проносились уверения и комплименты, мы повернулись и потопали на свою улицу.
- Давай присядем! - предложил Коби, и мы опустились на низкий заборчик перед десятым.
А может это и не массовый психоз, размышлял я. Может быть, после всего пережитого это естественная и единственно возможная реакция горожан на существующие обстоятельства. Ведь кто-то же их подкладывает, эти мины!.. Уже не было секретом, как именно велась минная война. Но легче от этого не становилось.
Предполагалось, что период между мораторием - когда США, с санкции Совета Безопасности, угрожали немедленным ударом любой из сторон, запустившей ракету большой дальности, - и предъявлением ультиматума потребоваался аятоллам, чтобы позволить Арафату осуществить его маневр. На волне израильско-палестинской эйфории его люди арендовали в еврейских кварталах десятки квартир, завезли туда тонны взрывчатки, бездну театрального грима, вороха одежд, роты натасканных террористов. Разумеется, вся эта подготовка не могла укрыться от наших “битахонщиков”(10). Но тут началось невозможное для нормального государства в состоянии войны.
Военные успехи, если их можно так назвать, были сведены на нет политическими последствиями того, что Израиль переступил черту допустимого - с точки зрения западных стран, по крайней мере. Сказать, что нас осуждали, было бы недостаточно – на нас обрушился шквал всеобщего гнева. И народ, и руководство устали от негодования мирового сообщества, от напряжения последних недель, от неопределённости относительно будущего, которое не сулило ничего хорошего. Потребность в иллюзорном благополучии была настолько велика и для верхов, и для низов, что голос благоразумия, исходивший от органов безопасности, не просто не был услышан – им грубо заткнули рот. Вероятно, такое случалось и раньше."Битахонщики" всегда подчинялись политическому руководству, бравшему на себя ответственность за всё и в итоге не отвечавшему ни за что. О масштабах нависшей угрозы можно было судить по обилию утечек информации, которые не могла игнорировать даже стреноженная по военному времени пресса, мгновенно овладевшая Эзоповым языком и искусством намёка, и по жестокости наказаний, которые обрушивались на виновников утечек. Однако достаточно было видеть изнурённыё, опустошённые безверием лица, мелькавшие на ТВ, чтобы понять – эти люди не готовы поступиться иллюзорной надеждой ради горькой правды.
Весь этот балаган продолжался только до ультиматума. После первых же взрывов настроение изменилось. Последовал призыв к населению выявлять "лежбища" и сообщать о них, но в скором времени стало очевидно, что едва хотя бы один израильтянин проникал за дверь, квартира взлетала на воздух вместе с домом. Это происходило даже в том случае, когда начиналась эвакуация жильцов... Вероятно, специалисты от безопасности пришли к выводу, что теперь урон оказывался выше, чем от спорадических взрывов, и вездесущему телевидению было позволено сообщать об этом. Естественно, сигналы жильцов прекратились - реакция понятная: пусть лучше где-то поодаль что-то пострадает от мины, чем самому гарантированно взлетать на воздух вместе с соседями!.. Из таких “лежбищ” расползались десятки закамуфлированных диверсантов, и надо было выявлять их по одиночке. Проще сказать, чем сделать.
На поясе у Коби заверещала рация.
- Тебя! - протянул он мне тангенту. - Миха.
Я приложился ухом и услышал знакомый голос:
- Как дела?
- Ничего особенного.
- Ты Юваля знаешь?
Никогда не привыкну к этой манере израильтян - перво-наперво выяснять степень знакомства. Есть дело к нему - познакомлюсь, нет дела - не о чём спрашивать!
- Не уверен, - ответил я.
- Он из полиции. Хочет с одной “русской” побеседовать, но та иврита не понимает. Можешь быть переводчиком?
- Почему нет? Конечно, раз надо!
- Подойди на Писгу к отделению банка, там тебя будут ждать ребята из тамошнего патруля, они проводят!
- Понял, иду!