Земельные программы всех политических партий считаются 
с ныне существующими установлениями собственности и власти. 
Даже программа русских социал-револютионеров, настаивая на 
отобраний ренты у сельского населения и сохраняя капитализм в 
области индустрии, транспорта, и торговли, имеет в виду 
крестьян, живующих каждое хозяйство порознь и при том под 
деспотической властью государства.
	Мы не знаем другой аграрной программы, кроме той, которая 
совпадает с предложением организовать в каждой общине 
распределение продуктов труда на коммунистических началах. 
Пропагандируя принципы широкого коммунизма, мы 
пропагандируем и нашу аграрную программу в тех случаях, когда 
речь идет о сельском хозяйстве.
	Здесь важно отметить, что наша пропаганда не идет в разрез 
с настроением крестьянских масс. Так как наши крестьяне 
считают землю ничьей, вольной, так как в их среди сильны 
коммунистические традиции и коммунистические формы 
землепользования и хозяйства, так как наши народние массы 
настроены противо-государственно, то крестьянство считает 
предлагаемое нами устройтство справедливым и выгодным, и с 
радостным вольнением, как к благой вести, прислушивается к 
нашим словам.
	Нам придется указать каким путем пойдет крестьянство к 
вольным коммунам и остановиться на этом вопросе лишь 
постольку, посколько это допускается научным предвидением. 
Придется указать далее, что намерение крестьян взять землю в 
общее достояние, является вполне достижимой задачей, что 
возражения против обобществления земли, на которые был так 
щедр хор мирно-обновленцев, социал-демократов и 
конституционалистов-демократов, не выдерживают критики.
	В связи с указанным нам придется развить и некоторые 
другие положения.

	Главным средством производством в России является земля, 
и наш народ издавна считал землю "вольною," "ничьею, " не 
признавал права частной собственности на нее, признавал захвать 
земли только в том случае, если она обрабатывалась личным 
трудом захватившего землю, и то только до тех пор пока он 
обрабатывал ее и не теснил других землепашцев.
	В древней Руси права частной собственности на землю не 
существовало. Правда, и в старины практиковался захвать земли 
князьями или монастырями, а затем богатыми людьми, но, как 
говорит Кн. А. Васильчиков, в это время "всякое владение было 
условное; как княжеское, так и боярское, давало право на сборь 
дани, пошлин, но не на самую землю, которая оставалась за 
смердами, закупами, христианами." Частная собственность на 
землю является установлением, совершенно неизвестным "Русской 
Правде." Понятие о князе, о царе, как о верховном землевладельце- 
не русское. Прежде всего оно заимствовано у татар. Мы не будем 
останавливаться на тех формах, которые принимало в Росии 
землевладение богачеи, но интересно, что слово "собсвенность" не 
встречается в государственных актах, грамотах и летописях до 
Петра Первого; более того, самого понятия о земельной 
собственности "как о неотъемлемой наследственной 
принадлежности частного лица, " не существовало до этого 
времени, но государство усердно подготовляло почву для расцвета 
этого установления Интересны, межды прочим, следующие слова 
К. Победоносцева: "Поняите о полной собсвенности на землю 
явилось и выразылось только тогда, когда служебная повинность 
была снята с дворянства жалованною грамотою Петра Третьего и 
Екатерини Второй, а вслед затем (1758) явилось то определение, 
которое мы встречаем в существующем законодательстве. "
	Но богатые и правящие лица захватывали все-таки землю и, 
начиная с возстания Ивана Болотникова, через движение Разинцев 
и Пугачевцев, вплоть до кровового царствования Николая Второво 
(включительно), крестьяне восставали против захватчиков земли, 
добивались ей перехода к землепашцам.
	Как раньше, так и теперь крестьянсво знать не хочет 
"священного права совсвенности на землю. " "Весь русский народ," -
писал Л. Н. Толстой, способность которого к точному наблюдению 
безспорна,- "на моей памяти не признавал земельной 
собственности....огромное большенство нашего народа, живая 
земельним трудом, не признает земельной частной собственности и 
желает и требует уничтожения этого старого злоупотребления и 
не перестает высказывать это. "
	Украинцы и те не являются поклонниками частной 
собственности на землю. Полтавские депутаты первой Думы, 
местные изследователи народного быта, не раз говорили о 
сочувствий крестьян тому, что называется, благодаря 
неправилной треминологии, национализацией земли. Интересно, 
между прочим, следующее заявление профессор Туган-
Барановского:- "украинские крестьяне " -пишет он- "достаточно 
внушительно заявили свое отношение к вопросу о национализацией 
земли тем энтузиазмом, с которыми были встречены ими 
резолюций крестьянского съезда. Именно в Украине Союз имел 
особенно быстрй успех, о чем свидетельствуют тысячи приговоров 
крестьянских обществ, присоединившихся к постановлениям 
съезда. Напомним, кстати, что съезд крестьян, собравшийся в 
ноябре 1905 года, указал на то, что прекратить бедствия наропа, 
проистекающие от недостатка земли, может только переход всей 
земли в общую собственность всего народа, с тем, чтобы 
пользовались ею только те, кто трудится на земле сам со своею 
семьею, без наемного труда. "
	 "Это правильно, " говорили белоруссы-подворники одному 
социальному-революционеру, "это правильно, чтобы землю никто 
не владел. Это самое справедливое и есть. Мы на это тоже 
согласны. "
	Крестьяне на севере и юге, востоке и западе называли землю 
Божьей, ничьей, вольной, общей, всем одинаково принадлежащей.
	Крестьяне считают глубоко несправедливым такое 
положение дел, при котором один человек владеет десятками, 
сотнями и тысячами десятин земли, сдавая их в аренду, или 
обрабатывая чужим трудом, тогда как масса землепашцев только 
ничтожными ее клочками. "Мы такие же люди, как и они, " 
говорит крестьяне о крупких землевладельцах.
	Крестьянский взгляд на землю овъясняется не только 
воспоминаниями о прошлом. Правда, у нас участки земли зачастую 
не передавались по наследству, правда, издавна и еще недавно у 
нас практиковались захваты вольной, только в последнее 
(сравнительно) время номинально государственной, а в 
действительности ничьей земли; но этот взгляд складывался 
также под влиянием того соображения, что земля никем не 
сделана, а потому никто не имеет на нее исключительного права.
	Нельзя говорить, что только переделы и переверстки убедили 
крестьян в том, что земля является "ничьей. " Такой дележ и 
такое распределение земли, в сущности, доказывают, что 
указанное воззрение на землю, уже существовало, хотя в свою 
очередь поддерживают его в населении.

	Живующий лицом к лицу с природой наш крестьянин 
религиозен, хотя его религиозность имеет мало общего с тем 
учением, которое проповедуется духовенством. По отношению к 
земельному вопросу религиозное миропонимаие вылилось в ту 
форму, по которой земля создана Богом, а потому и не подлежит 
захвату в частную собственность.
	Многочисленые русские сектанты нередко подкрепляли этот 
взгляд ссылками на разные тексты. Ссиылаются на текст из 
книги Левит: "Землю нельзя продавать навсегда, ибо Моя земля: 
вы пришельцы и поселенцы у меня, " говорит Господ, далее, 
ссылались на слова пророка Исаий: "Горе вам, прибавляющие дом к 
дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается 
места, как будто вы один поселены на земле, " или же на 
библейский текст: "и дал землю сынам человеческим. " Ссылались 
также и на известную заповедь, повелевающую человеку 
возделывать землю в поте лица.... своего, разумеется, и не чужого.
	Иследователям народного быта не удалось подметить у 
нашего крестьянина какую-то отсобую лювобь именно к "своим, " к 
определенным учаскам земли. Не говоря уже о переделяющих 
землю общинниках, крестьяне не только четверного, но и 
подворного владения нередко передвигали границы своих 
участков, "переверстывали " поселедние, и, понятно, каждый мало-
земельный крестьянин променяет свой участок на участок такого 
же плодородия, но большего размера. Наш суровый крестьянин-
работник совершенно чужд той сантиментальной любви к "своему " 
участку, к частному землевладению, о которой так красноречиво, 
хотя и мало убедительно, говорят буржуазные экономисты, 
ссылаясь на едва-ли изученную и понятую ими психологию 
французских и немецких крестьян. Ту же ошибку допускаую иной 
раз и социалисты. Ф. Гертц пишет: "Каутский тоже придает много 
значения фанатизму собственника у мелкого крестьянина; у него 
фанатизм направлен преимущественно против тех людей, которые 
хотят лишить крестьянина единственной работы, имееющейся у 
него под руками-- обработки земли, и поетому это вернее было 
назвать фанатизмом труда. "
	Если наш крестьянин и привязывается к чему либо, то не к 
определеному участку земли, а к тому овразу жизни, который он 
ведет при сносних условиях землепользования. Он любит не 
частную собственность, на землю, не определенный уйасток 
последней, а привычный для него вид труда. Крестьянин ценит, 
разумеется, свой, вложенный в землю труд, но если он знает, что 
получить, как это бывает при общинном землепользовании,  
полное вознаграждение за него, то равнодушно относится
к переверстке участков, спокойно переходит от одного участка на 
другой. 
	Исходя из этого мировоззрения, крестьянство не признает 
нормальным неравное разпределение земли и убеждено, что земля 
должна быть общенародным достоянием, всем на равных условиях 
доступным средством производства. То воззрение, по которому 
право на какой-нибудь предмет дается не трудом, а владением (как 
учит правило завоевательей), совершенно чуждо русскому 
крестьянству, глубоко враждебно мировоззрению последнего. "У 
нас два закона, " -говорил на крестьянском съезде один из его 
членов: "один- старый бумажный, он нам не дал ничего, а другой 
закон- тот, что земля- природа; она никому не принадлежает. "
	Понятно, поэтому, что "надо давать столько земли, сколько 
сам может обрабатывать, иначе опять образуется помещик, " как 
говорил на московском съезде крестьянин Владимирской губернии, 
и ему вторил, высказываясь подворного землевладение, 
крестьянин старообрядческого съезда (в феврале 1906-ого года): 
"Если поделить землю подворно, то земля в скором времени 
перейдет в руки тех же помещиков и богатых людей, так как 
бедные люди по своим недостаткам пропадут землю и стануть 
безземельными, а богатые будут такими же помещиками, как и 
теперь." Не хотять крестьяне помещиков.
	Очень глубокое содержание вкладываут наши крестьяне в 
понятие "ничьей земли " и, основываясь на указанных 
предпосылках, говоря, что земля- "мать,""кормилица, " (то есть, 
средство производства), энергично стоят за переадачу всей земли 
всему народу. "Всякий человек," говорил крестьянин в 
Государственной Думе, "должен быть с землею. У нас ее отняли и 
тогда сделали священной  и неприкосновенной. У нас ее украли. 
Мы пришли сюда не искать, а взять. Это- наша мать родная, а вы 
говорите "священная собственность."
	Вся земля, которая служит орудием эксплуатации человека 
человеком при сдаче в аренду или при обработка наймом, должна 
быть передана в пользование трудящихся.
	Крестьянство нашло уже на своих съездах точные слова для 
выражения своих желаний. Раньше, придерживаясь тех же 
убеждений, что и ныне, оно выражало их в расплывчатых, 
неуклюжих, но полных 
глубокого содержания фразах, так например: "Надо 
продовольствовать живые существа, которые имеют нужду, " -- 
писал крестьянин Г. Кочаровскому, "самый лучший порядок -- 
заботиться о людях, как о всех одинаково равных и имеющихся 
нужду в жизненных припасах."

	Считая землю ничьею, крестьяне вовсе не являются 
сторонниками государственной собственности на нее. Последнее 
понятие совершенно чуждо их резко противогосударственному 
настроеннию. Очень редко, и то в прошлое уже время, крестьяне 
говорили иногда о земле, как о государевой, о государственной, но и 
здесь распросы убедили нас, что речь шла не о собственности 
государства (всегда отождествлявшегося с правительством или 
царем) на землю, так за государством отрицалось право 
распоряжания ею. Речь шла только о том, что государство-
правительство облагает землю налогом. Лет тридцать тому назад 
в этих словах выражалось простое противопоставление земли, 
которую облагало налогом государство, - земле, которую когда-то 
облагал помещик и которая обложена для него выкупными 
платежами. По мере того, как умирали помнившие крепостное 
право крестьяне, выражение "государева " земля забылось, а с 
перевода на выкуп государственных крестьян, мало-по-малу 
исчезло из крестьянской речи.
	Нет надобности приводить доказательства, что наше 
крестьянство крепко держится за свой взгляд на землю, как на 
ничью, вольную. Десятками тысяч приговоров и миллионами 
голосов оно кричало об этом. Нужна воистину буржуазная 
невоспримичивость к чему бы то ни было, выходящему за уровень 
буржуазной дрессировки и буржуазного консерватизма, чтобы 
утверждать как то делают некоторые буржуазные публицисты, 
что крестьяне стремятся к захвату земель соседних помещиков в 
свою собственность. Надо крепко на крепко заткнуть уши, чтобы 
не слышать того, что говорят крестьяне о земельной 
собственности.
	Н. Ленин- писатель, взгляды которого резко разходятся с 
нашими, и он признал, что "идеа общенародной собственности на 
землю, чрезвычайно широко бродит теперь в крестьянстве,  и это 
не может подлежать ни малейшемы сомнению. " Конечно, не так 
надо формулировать то, что происходит на наших глазах, но и это 
признание такого публициста, как Н. Ленин, очень характерно. 
Интересно далее, что лица, не имеющие ничего общего с 
социализмом или анархизмом, не раз соглашались, или без 
оговорок, или с незначительными оговорками, с тем, что 
крестьянство не признает частной собственности на землю и 
требует земли. Уж на что С. Витте и тот говорил когда-то: 
"никакого понятие о собственности в сознание крестьянина на 
впедрилось. В последнее время мне приходилось получать массу 
крестьянских писем и записок. Что же говорят крестьяне? Очень 
просто. Они говорят, как нас освободили, то взяли землю у 
помещников и отдали нам-крестьянам. Тепер народу много; земли 
не хватает; стало быть можно опять взять земли у помещников и 
дать нам. С точки зрения крестьян такая идеа совершенно 
естественна, логична. " Отобросив своеобразно- упрощенное 
изложение г. Витте, мы найдем в его словах подтверждение 
высказанного нами положения.
	Мы не будем останавливаться здесь на том, что попытка 
правительства изменить убеждение крестьян изданием коварного 
закона 9-ого ноября 1906 года не может достичь этой цели. Даже 
тогда, когда земля фактически была отнята у крестьян и они сами 
были отданы в рабство помещникам, даже тогда они упорно 
твердили: "а земля наша, " то есть, народная. Все переходы земли 
из рук в руки, обусловленные изданием этого закона, будут 
разсматриваться и уже разсматриваются крестьянами, как 
глубоко несправедливое распределение земли (вынужденные 
переверстки ея), и эта несправедливость должна быть исправлена, 
по их мнению, черным переделом в его коммунистическом 
понимании.
	Крестьянство не признает права торговать землею, как не 
признавало во времени крепостничества права торговать людьми. 
"Купить-то ты ее купил," -- говорили они в 1902 году крестьянину, 
отобирая во время аграрного движения "его" (лишнюю) землю, -- 
"да нет таких прав, чтобы ее мать- кормилицу покупать и 
продавать", хотя, конечно, знали, что закон разрешает такую 
торговлю.
	Крестьянство намерено отобрать, а не выкупить землю. Ни 
копейки не даст оно за нее добром. Делегат от московских крестьян 
говорил на ноябрском съеззде Крестьянского Союза (1905 г.) 
следующее: "Разговор о выкупе меня возмущает. Предлагают 
платит деньги вчерашним рабовладельцам, которые и теперь в 
виде чиновников или земцов устраивают из нашей жизни скачку с 
препятствиямиз Мало-ил им переплатили за аренды? Я не могу 
сосчитать бочек нашей крови, которою мы полили землю. Мало 
этого: наши бабушки молоком своих грудей выкармливали борзых 
щенят для них. Это-ли не выкуп? Столетиями мы были 
перекатиполем, а они нашим ветром. И теперь им опять платить? 
Нетз Не нужно дипломатических переговоров: нужен один путь -- 
революционный. Иначе, нас опять обманут. Уж самый разговор о 
выкупе сделка. Товарищи, не повторяйте ошибки своих отцов. В 
1861 году нас перехитрили: дали маленько, чтобы народ не взял 
всего..."
	Так думает и все крестьянство. "Мы земли им не продавали," 
-- говорили орловские крестьяне, -- "ни за что не будем и 
выкупать. Мы и без того много платили, работая на них за 
безбожно низкую цену... никак не должно платить выкупа. 
Господин землю тоже не с луны навез, а его деды ее 
захватили....Выкупить будет прямой несправедливостью по 
отношению к народу, говорили казанские крестьяне; кроме земли 
нужно возвратить народу и выкупные платежи" (за наделы 1861 
года). "Каждый купил ведь," -- говорят крестьяне, -- "в сущности 
не на свои деньги. Это значит, кто сумел отнять землю у крестьян 
и перепродавать ее, это -- воровство." Кто хоть пять десятин купил, 
то не мозолисвтыми руками, то за чужой труд", твердят они.
	Интересно, что и правительство, отдавая по закону 9-ого 
Ноября в собственности отдельным лицам участки земли, 
выкупленные не теми, кто владеет ими в настоящее время, дает 
крестьянству прецедент не считаться с тем, что владелец участка 
уплатил за нее деньги. Впрочем, крестьянство не ищет 
доказательств того, что оно имеет право взять всю в общанародное 
достояние.
	Настроение народних масс не могло не найти отклика в более 
чутких представителях нашей интеллигенции Пестель -- этот едва 
ли не гениальный человек, задушенный едва ли не идиотом 
Николаем !, -- признавал за каждой семьей право на надел, 
обезпечивающий продовольствие, и указал, как дать неимущим 
возможность овзавестить сельско-хозяйственным инвентарем. 
Признание Пестелем за желающими права на получение больших 
участков земли сводится, как возможность для каждой семьи 
завести сельское хозяйство, к праву фактически владет участком, 
не превышающем, трудовой нормы. Из работ многочисленных 
авторов сошлемся прехде всего на слова М. А. Бакунина, и мы 
увидим, что именно у народных масс учились наши писательи, как 
надо относиться к земельному вопросу, а не народ у них. "Первая и 
главная черта (русского народа)," -- писал М. А. Бакунина, "это 
всенародное убеждение, что земля, вся земля принадлежит 
народу, орошающему ее своим потом оплодотворяющему ее 
собственноручным трудом....Мы, великороссы, удержим древнее 
владение землею. Земля у нас, как воздух, как вода, так же, как и 
леса, а в лесах дичь -- не должна никому принадлежать отдельно, 
а всем вообще. Это наше право, и мы крепко его придерживаемся." 
За принадлежность земли лично трудящимся на ней 
высказывался и Н. Жуковский. А. И. Герцен писал, что право на 
землю "также несомненно в народном сознании, также логически 
вытекает из его понятиа родины и необходимости существования 
возле отца, как право на воздух, приобретаемое дыханием вслед за 
отделением от матери." Н. Г. Чернышевский, М. Михайлов, первая 
соцтиалистическая организация 60-их годов "Земля и Воля", 
"Земля и Воля" 70-их годов говорили о земле-общем достоянии. В 
1880 году тот же принцип землепользования был формулирован 
рабочими членами народновольческой партии: "Вся земля," -- 
читаем мы в их программе, __ "переходить в руки рабочего народа и 
считается народной собственностью. Каждая отдельная область 
отдает землю в пользование общинам или отдельным лицам, но 
только тем, кто сам занимается обработкой ея. Никто не в праве 
получить больше того количесства, которое он сам в силах 
обработать..."
	В последнее время анархисты  и часть социалистов 
высказывались за переход всей земли в общенародное достояание.
	Все эти заявления или желания являются более или менее 
точным отражением народных взглядов на землепользование.
	Самыми разнообразными путями подошло наше крестьянство 
к той само-очевидной для него истине, по которой чикто не должен 
эксплуатировать чужой труд, и никому нельзя давать много 
земли. Часть наших литераторов и общественных деятелей 
придерживались и придерживаются того же взгляда.			
				
	

   Крестьянское возстание, раз только не будет подавлено, поведет 
за собою уничтожение частной собственности не землю. Оно 
несомненно совпадает с возстанием пролетариата, который 
объявит общим достоянием остальные средства производства и 
многие товыры, так как, "все части того механизма, который 
представляет собою наше хозяйственное устройство, так тесно 
связаны между собою, что невозможно дотронуться до одного из 
них, не затронув вместе с тем всего остального. (П. Кропоткин)
	Земля переидет в общее достояние, которое нельзя смешивать 
ни с государственной, ни с общественной собственностью.
	Многие источники сырых материалов, много земли 
захвачены отдельными лацами. Эти последния не могут личным 
трудом разрабатывать захваченное, так как их захваты слишком 
общирны. Доказывать вред таких захватов для общежития нам не 
приходится. Захват первоисточника всей пищи -- земли так же 
недопустим, как захват необходимого для дыхания воздуха.
	Наличностю собственнсти на землю ничего не доказывает. 
Всегда находились люди, готовые объявить своею собственностью 
все, что можно и что им позволили присвоить. В средние века была 
даже сделана попытка явились ветряные мельницы, духовенство, 
дворянство и короли стали спорить о том, кому из них 
принадлежит ветер и кто, следовательно, имеет право получать 
деньги с владельцев мельниц, получающих от ветра двигательную 
силу. Если бы техники того времени изобрели приборы, 
записибающие силу ветра, то кто-либо из этих эексплуататоров и 
объявил бы ветер своею собственностью. Закон карал бы 
нарушение прав священной собственности на ветер и нашлось бы 
сколько угодно "теоретиков" и "практиков", защищающих эти 
права, как находятся они для защиты права частной собсвенности 
на землю.
	Праве собственности резко противополагается общему 
достоянию. Право собственности спределяется как право 
пользоваться всей вещью и злоупотребляет ею, поскольку это 
допускается духом права. Так переводится, по школьному 
толкованию, определение права собственности, данное римскими 
юристами. Другое толкование ( едва ли имеющее за собою больше 
оснований) заменяет слово "злоупотреблять" словом "отчуждать". 
Общественное же достояние не признает ни права ее отчуждения, 
ни права злоупотраблять ею, которое сводится ныне к праву 
собственника эксплуатировать не-собственников.
	При установлении общего достояния, земля принадлежит 
всем и все имеют право равного пользования ее продуктами. 
Понятие "общее достояние" сливается с понятием "коммунизм". Но 
исторически возможно, что принадлежность земли всем будет 
предшествовать коммунистическому распределению продуктов 
труда. Тем не менее, с момента перехода земли в общее достояние, 
сразу же будет сделан шаг к уравнению доходов.
	Раз земля принадлежает всем, это значит только, что она -- 
ничья. Такими ничьими вещами являются в настоящее время 
воздух, иногда дороги, площади и т. д.
	При установлении общего достояния ничья вещь является 
ничьий не потому, что ее фактически нельзя захватить в 
собственность, как, например, нельзя захватить звезды, не потому 
что ее не успел еще захватить получивший возможность и 
пожелавший сделать это человек, а потому, что такого захвата ее 
не допускает общественное понимание справедливости.
	Ничьи вещи нельзя отчуждать ни продажей, ни меной, ни 
дапением, ни арендой, ни как-либо иначе. Ими нельзя 
злоыпотраблять, обратив, например, землю в место для охоты в то 
время, когда людям не хбатает хлеба, сдав ее в аренду или 
обрабатывая наемным трудом. Здесь не мыслимы прибыль или 
рента, получаемыя с ползующихся землею людей.
	Трудящиеся будут, разумеется, пользоваться ничьими 
средствами производства и, пока они работают, эти средства 
находятся у них, не как у собственников, а как у рабочих. Точно 
также современний рабочий пользуется, работая, чужий, а не 
своей машиной.
	Раз человек перестал обрабатывать землю, он теряет на нее 
все права. Труд не создает, при установление общего достояния, 
права собственности на средства производства. Он дает только 
права пользования ими во время производства.
	Строго говоря, ничьей вещью можно пользоваться только в 
интересах всех, а не в своих личных интересах. При этом мы 
встречаемся с комммунизмом. Но так как устроиться на 
коммунистических началах несмотря на всю простоту этого 
устройства, удастся людям не сразу, то при объявлении земли 
общим достаянием, мы встретимся только с приближением к 
коммунистическому общежитию, с та
кой формой распределения 
сельскохозяйственных продуктов, которая очень сильно уравняет 
доходы отдельных лиц.
	От этого сравнительно равномерного распределения 
общественного дохода, переход к распределению продуктов по 
потребностям каждого, т. е. к польному равенству, -- очень легок, 
как психологически, так и экономически.

	Коммунизация земли и вытекаьщее из нее землепользование 
могут быть осущестлены только народными массами. Все попытки 
организовать землепользование сверху (членами, например, 
парламента, или органов местного самоуправления) являются не 
только безполезными, но и вредными для трудящихся масс.
	После захвата земли в общее достояние, она будет равномерно 
распределена крестьянством между селениями и отдельными 
землепашцами. Размеры отдельных участков не будут превышать 
той площади, на которой можно использовать рабочую силу 
получивших эти участки лиц. Где не хватает земли, там участки 
поневоле будут меньше, нодобровольные переселения из 
малоземельных в многоземельные местности устраняет рано или 
поздно это неравство. Во всяком случае, оно будет неизмерримо 
меньше существующего. Излишки над "трудовой нормой" будут 
отобраны у всех землевладельцев.
	Батраки, арендаторы, малоземельные крестьяне в первую 
голову получать землю. Желающие заняться сельским 
хозяйствомгорожане получать землю в много-земельных районах. 
Надо заметить, что так как одновременно с коммунизацией земли, 
в общее достояние перейдут промышленныя, транспортные и 
торговыя предприятия, то городское население не предъявить 
большого спроса на коммунизираванную землю.
	Коммунизация земли поднимет доходность сельских 
хозяйств. Более крупные размеры обрабатываемых ычастков 
повысят благосостояние крестьянской массы. В руках крестьян 
останутся те сотни миллионов, которые ежедневно отнимаются у 
пахарей под видом прибыли и арендной платы. Изчезчет крупноое 
землевладение и крупное сельское хозяйство, кабалящия крестьян 
и мешающия им работать так производительно, как они могут. 
Повысится благосотояниш крестьян и от улучшеного хозяйсва. Оно 
появится как в силу того, что крестьяне получат возможность 
завести четвертое поле, так и в силу того что исчезнет главное 
препятствие для улучшения крестьянского хозяйства-- 
наличность экстенсивных помещичьих хозяйств.
	Важной выгодой, которую получит общежитие, явится и 
исчезновение праздного, глубоко невежественного, хотя и 
услвоившего внешнюю културу, класса крупних и средних 
землевладельцтев, всегда враждебных народу и его стремлениям к 
благосостояию.
	Весь сельский инвертарь частновладельческих нетрудовых 
хозяйств всегда считался крестьянскими массами 
принадлежащим трудовому населению. Весь он, явившись 
результатом народного труда, к народу же и перейдет. В первую 
голову им будут наделены наиболее обездоленные дворы пахарей.

   Нет основания оплакивать будущее уничтожение крупних 
эксплуататорских хозяйств. Этим могут заниматься только враги 
социализма, в том числе и социал-демократы.
	Понятно, что там, где будет выгодно организовать крупное 
сельское хозяйство, там оно появится, но не в виде принудительно-
эксплуататорских, а в виде вольных товарищеских хозяйств.
	Отрцательной стопоний коммунизации земли считается 
исчезновение помещичних хозяйств. Наличность последних 
считается выгоднойдля всего населения страны. В этом случае 
забывают, тчо помещики, прежде всего, -эксплуататоры, что их 
рабочие обычно живут в худших условиях, чем скот, что эти 
хозяйства, если и повышают чье-либо благосостояние, то только 
благосостояние помещиков за счет окрестного населения. 
Безусловно прав был проффессор А. А. Исаев, указывая, что 
говорить "о каком то общем культурном влиянии, которое будто бы 
оказывает на крестьян самое существование крупных владении, 
значит станствовать в области неприличего взора". Чем скорее 
исчезнут с лица русской земли всевозможные поместья, тем быдет 
лучш для сельско- хозяйственного прогресса. Что же касается до 
обиды, которая будет нанесена таким обртазом помещикам и 
которую выставляют как довод против коммунизации земли, то 
такое слово можно употребить здесь только в том случае, если 
обидной можно назвать обезоружение живущего грабежом 
разбойника.
	Возврашая против коммунизации, одни указывают на 
невозможность уничтожитьвольнонаемый труд, другие 
оплакивают возможность его уничтожения. Первое указание 
безусловно ошибочно. Часть крепостников тоже мечтала, что 
раскрепощенные крестьяне будут умолять вновь закрепстить их. 
Наемный труд исчезнет просто потому, что участки земли не 
будут превышать трудовий нормы, и потому что каждый 
земледелец получить возможность быть или самостоятальным 
работником, или артельщиком. Наше крестьянство вполне 
сознательно считает несправедливым наемничество. Вот почемы 
так хмуро и неохотно работает крестьянин даже при сосых 
условиях найма, приволя помещика в негодование своею 
"недобросовестностью". Вот почему так весело бойко работает так и 
называется "веселой работой". 
	Говорить о замаскированных формах наемного труда 
положительно не стоит. Раз будет в корне подорвана 
необходимость наниматься и нанимать, то только 
исключительчые обстояательста создают добровольцанаймита. В 
таких же случаях, как болезнь крестьянина, земля больного будет 
обрабатываться миром, хотя бы потому, что каждый член 
последного в свою очередь рискует заболить. 
	Лицам, жалеющим о фактической отмене наемного труда, 
надо заметить, что их доводы, сводящиеся к необходимость 
наемного труда для сознания к высокоультурных хозяйств, 
глубоко ошибочны. На свете существует громадное число сельских 
хозяйств трудового типа, высоко поднявших земледельческую 
културу, без какого бы то ни было применения наемного труда. 
	Как доказательство необходимости наемного труда 
приводится пример человека, желающего развести фруктовый сад 
и не могущего нанять рабочих. Но, если он имеет серьезные 
основания развести такой большой сад, что потребыется много 
работников, то он найдет артельщиков для этого. На разумное дело 
не трудно будет найти товарищей. 
	Нечего и говорить, что дельные агрономы всегда найдут 
применение своим знаниям, как в крупных артельных хозяйствах, 
так и на опытных участках. Скорее приходится бояться того, что 
у нас не хватит агрономов, чем того, что они не найдут 
приложения своим знаниам.


	В высшей степени странн звучит, тот редко, впрочем, 
употреблявшийся, довод против коммунизации земли, который 
сводится к заявлению, что крестьянин, плохо ведущий в 
настоящее время свое малоземельное хозяйство, еще хуже поведет 
его на большом наделе. Такое возражение могло придти только в 
голову человека, совершенно незнакомого с условиями сельско-
хозяйственной и в частности русско-крестьянской жизни. Яасно, 
что, получив землю, малоземельные хозяйства только окрепнут. 
Присмотритесь к хозяйству на больших и малых наделах, 
присмотрите земско-статистические сборники, поговорите с 
крестьянами, не раз видавшими, как оправлялись дворы, 
получившие больше земли при новом переделе, и у вас отпадет 
охота оспаривать это фантастическое положение. Азбучной 
истинной является то положение, что малоземельеобострившееся 
так, как оно обострилось в России, является неодолимым 
препятствием в деле земледельческого прогресса.
	Нет сомнения что освободившееся крестьянство быстро 
улучшит сельско-хозяйственные орудия, приобретет и сельско-
хозяйственные машины. Как это ни удивительно, но мы 
встречаемся иногда с вопросом, откуда возьмет крестьянство 
средства для приобретения хороших орудия труда и машин. 
Конечно, экспроприация находящегося у помещиков ин кдалеко еще 
не поставит крестьянскийй инвентарь на желательную высоту. 
Помещичий инвентарь очень плох и им обрабатывается 
относительно небольшая площадь (не более 14ё сельско-
хозяйственной площади). Тме не менее поставленный вопрос 
несерьезен. Если в первое время после коммунизации крестьянство 
будет торговат своими продуктами, то оно получит те деньги, 
которые попадают ныне в карман крупным землевладельцам, и 
купит нужные средства производства. Да и самый труд крестьян 
станет производительнее. Впоследствии люди откажются от 
такого гробого и несовершенного приема разпределения, каким 
является торговля, и крестьяне будут получать орудия труда из 
городов или заводских поселений, где они будут выделываться и 
куда крестьяне будут доставлятьсвои продукты. Где люди 
трудятся, там будут и орудия труда.
	Нечего бояться и того, что у крестьян не хватит инвентаря 
для обработки увеличившейся площади земли. Если его хватает 
теперь, (а кое-где он имеется даже в избытке), -- хватит и потом. 
Ведь помещичий инвентарь перейдет к ним.
	Пока крестьянство не организуется на коммунистических 
началах, до тех пор будет набюдаться и разница в благосостоянии 
отдельных хозяйств, но, конечно, исчезнет современное безобразное 
неравенство. Немыслимая при новом строе эксплуатация 
наемников не будет уже обогащать одних людей за счет других. 
Коммунизация земли, это -- установление перехондого времени и 
она не может ликвидировать все недочеты современного общества. 
Тем не менее, она является очень важным приобретением, так как 
вырвет из рук эксплуататоров то средство производства, захват 
которого, как и захват промышленного капитала, является в 
настоящее время могучим орудием угнетения и сильннейшим 
фактором неравенства, вырвет землю и расчистит путь к 
коммунизму.
	Крестьяне будут уходить все-таки в города, но этот отход не 
будет порождением отчаяния, не будет безпорядочным бегством от 
безработицы и голода, каковын он является в настоящее время. 
Некоторые из крестьян уйдут в города потому, что захотят 
удовлетворить легче удовлетворяемые в городе культурные 
потребности. Но в первое время такой отход будет очень слаб, а 
впоследствии и в селениях нетрудно будет удовлетворять высшие 
культурные запросы. На крестьян не приходится смотреть как на 
людей, которых почему-то надо прикрепить к земле и на так 
даллеко уже то время, когда люди будут легко менять занятия и 
попеременно будет то пхарем, то работать индустрии, то в 
транспорте и т. д., как это бывает, впрочем, при наличности 
некоторых затруднений, и в настоящее время,Не серьезно, к словы 
сказать, указание на то, что пролетарий, не имеюыий орудий 
труда, не сможет завести не коммунизированной земле сельского 
хозяйства. Раз земля будет коммунизирована, то не будет и 
пролетариев, так как и они разрушат капиталистический строй. 
Горожане же, объявившие все средства производства общим 
достоянием, всегда смогут оборудовать хозяйство городского 
работника, пожелавшего заняться земледелием. Будущее общество 
без труда организует переход от коммунизированной земли к 
коммунизированным средствам индустрии и транспорта и 
наоборот.
	Нельзя думать, что на взятую в общее достояние землю 
тотчас же хлынут массы горожан. Последним не будет надобность 
бежать в дереню, так как средства производства будут 
коммунизированы и в городе.
	Говорится, что жители Кавказа, поляки, латыши и пр. не 
согласятся, коммунизировать землю. Очень жаль, если это правда 
(что впрочем, сомнительно), но ведь мы не желаем вмешивать в 
дела всех народов. Во всяком случае русское то крестьянство 
коммунизирует земли и этот пример будет получительным для 
наших соседий. Не наше дело зоботиться и делах ныне 
порабощенных Россией иностранцев. Никто нас не просит об этом. 
Они будут свободны и сами устроятся, как пожелают.
	До того, как отнесутся к коммунизации крупные 
землевладельцы-эксплуататоры, будь они десять раз крестьяне по 
своему сословию, нам нет никакого дела. От этих эксплуататоров 
давно пора освободить и землю и парахей.
	Указывается и на то, что между селениями, около которых 
будыт находиться участки коммунизированной земли, возникнут 
споры, ссоры и даже драки. Мало ли из-за чего люди ссорятся, 
если не имеют сразу разобраться в своих делах и не отличаются 
сдержанностью. Но наши крестьяне -- не малые дети. Если ссора и 
возникает, она все же улаживается, и чем дальше будет 
указующее началство (будь оно хот раз-социальдемократическое), 
тем разумнее будет разрешение спора. "Мир- велик человек", и сход 
жителей разных селений сумеет разобраться в любом деле. 
История перехода от захватного к передельному землепользованию 
служит порукой, что крестьяне справятся с такими 
затруднениями. Заметим, кстати, что правительственное давление 
уничтожило у нас совместные сходы деревень, что наше нелепое, 
нассильственное прово раздуевает крестьянские распри.
	Ссылка на то, что, признав землю ничьею, придется 
передать ее в общее достояние всего человечества отнюдь не пугает 
нас. Но ясчо, что фактически землю займет ближайшее к ней 
население. Было бы безсмысленно пригласить в Тульскую 
губернию дагомейцев, а черноговцев в Португалию. Народы начнут 
устраиваться в пределах своих территорий, и раз только вся земля 
какой-либо страны будет обрабатываться, переселение пахарей в 
эету страны фактичестки невозможно. Ноесли в Поссии, например, 
окажется благодаррря высокой интенсивности хозяйства, 
незанятая земля, то и по нашему мнению и по народному 
мировоззрению ей не к чему пропадать даром: русским нет смысла 
разыгривать роль собаки при сене, которая сама не ест и другим не 
дает, и они ночего не будут меет (как не имеели при многоземельи 
и раньше) против колонистов, которые личним трудом начнут 
обрабатывать свободную землю.
	Указывается далее и на то, что нетрудоспособные, например 
вдовы с малоетними детьями, останутся без земли и без хлеба. 
Именно теперь часто встречаются безземельные вдовы, малолетки, 
калеки и пр.,  хотя они живут рядом с богатыми землею 
помещиками, которые не обращают на их внимания, и рядом 
сбедными крестьянами, которые ради бы помочь им, да не могут. 
При коммунизации, земля будет нарезана и вдовам, и детям, и 
калекам. Лучше всего отводить тим лицам землю к одномы месту. 
Эти участки будут обрабатываться не наемным трудом, а всем 
миром, его помочью. Строй коммунизации, даже в первой своей 
стадии, является столько же правом на труд, сколпко и правом на 
существование. Что "помочи" широко разовьются при 
коммунизации-- этом порукой обычное право трудового 
крестьянства, та идейность, которою проникается оно, раз дело 
идет о спрраведливом распределении земли, сознание, что семья 
каждого крестьянина, может попасть в разряд не трудоспособных, 
глубокое понимание того, что, добившись справедливости дял себя, 
надо быть справедливым и по отношению к другим. Эти помочи 
являются, вероятно, одной из предпосылок общих, шире 
применяемых артельных работ.
	Можно было бы привести еще несколько еще более слабых 
возражений против коммунизации (в том числе и обычный довод 
слабых умов-- ссылку на утопичность этого установления), но едва 
ли стоит тратить на это время. Всегда найдутся люди, которые из 
тех или иных соображений будут выдвигать против коммунизации 
более или менее не серьезные, прикритые кваси-научной 
терминологией возражения. Найдутся и такие, которые передь 
самым пустым затруднением будут в недоумении разводить 
руками. Полемизировать с ними так же безполезно, как гоняться с 
топором за мухами.
	В заключение остановимся на одном характерном эпизоде. 
Указывалось в споре социал-демкратов с социал-революионерами, 
что плодами революции, совершенной победоносным пролетаиатом 
(подразумевались забастовки 1905ого года), воспользуются, 
социализировав землю, онди только крестьяне. Но плоди 
революции даже не начали расти, да и не вырастут, если 
крестьяне не поднимутся вместе с рабочими. Если пролетариат 
будет победоносным, если эти слова не будут простой ложью, -- он 
возмет в общеноародное достояние землю. Но допустив 
невозможное, допустив даже, что социалиация (мы думаем, что 
коммунизация) земли совершится раньше захвата рабочими 
средтсв производства в общее достояние -- надо заметить, что 
лица, говорившие пролетариату, что его победою воспользуется 
крестьяне, попали в плохую компанию. По словам Жореса, 
специалисты поо части ажиотажа и спекляции говорили рабочим 
времени первой француской революции: -- "если раздадут 
крестьянам национальные имущества -- старые владения 
дворянства, духовенства и эмиграции, то какая польза от этого 
будет для вас -- остальные рабочие? Ведь это вас обокрадут в 
пользу крестьян".

	Наше крестьянство, по своему исконному мировоззрению, 
признает не простое право на продукт труда, а право на этот 
продукт, полученный при равных условиях труда и производства, 
и поскольку может, оно постольку и проводит это начало в жизнь. 
	Но крестьяне безсыльни бороться с теми условиями жизни, 
которые властно диктутся промышленным, торговым, денежным 
капиталом и землевладением.. Власть этих сыл (лозунг которых -- 
неравенство) недостаточно учитывается крестьянством в этом их 
мировоззрении. От старого времени у крестьян сохранились всгляд, 
по которому равные по размерам и плодородию участки земли 
создадут, как равный инвентарь, так и равное благосостояние. Как 
ни ошибочно это заключение, но оно все-таки являетсяя 
некоторым приближением к истине.
	Крестьянин, в течение долгого времени знавеий натуральное 
хозяйство, смотревший на оброки, барщину и подаати, как на 
насильственную дань считает правильным, чтобы произведенные 
им продукты оставались в его пользовании, причем "своим" 
пользованием он мыслит и пользование близких ему, а иногда и не 
близких едоков.
	Принцип права на труд и принцип права на продукты труда 
слывается у крестьян в одно целое. Крестьянин должен имеет 
землю для того, чтобы трудиться на ней и пользоваться 
продуктами своего труда.
	Кретсьянин не особенно-то воцхищается тем правом на труд, 
которое мирится с наемным трудом и говорит только об 
обязанности государства или общессства доставить безработному 
какую ни на есть работу, хотя бы работу батрака или 
черрнорабочего. Крестьянство знает право на труд в биде 
пользования вольной землей, при наличности равных условий ее 
обработки (равные земельные паи) и при отсуствии отобрания 
добытых трыдом продуктов каким-либо не трудящимся или 
учреждением.
	Условия современной жизни не позволяют крестьянам 
вплотить их мировоззрение в жизненнуе формы, но что удается,то 
ими и делается в этом направлении. Крестьяне-общинники 
тщательно проводят на владеемой ими земле принци равных 
условий труда. Раз условия фиска и другия условия внешней 
жизни не мешают этому, он и делят землю так, чтобы каждому 
однообщественникудосталось не только по равному участку земли, 
но и по участку равного плодородия, по участку, находящемуся 
вбизи, и по участку, находящемуся вдали от усадьбы. Ими как бы 
предпологается, что при равенстве и равнокачественности 
участков получится одинаковый инвентарь, будет равный труд. 
Если же мы имеем дело не с одинаковым инвентарем, не с 
одинаковыми условиями труда, то только потому, что вче 
воздействия крестьян лежат ныне теусловия, которые создают это 
неравенство.
	Крестьянам подворного владения не приходится уже делат 
таким образом землю, но они мечтают о великом переделе земли.

	Стремление к общей деятельности, проявляющееся даже при 
современных противу-социалиьных условиях надо считатьодним 
из могучных факторов в деле создания 
коммунистического общества, а такое стремление наших крестьян 
бросалось в глаза даже не социалистам. "Помните, " -- писал К. Д. 
Кавелин в письме к Н. А. Блок -- "что у русского народа есть 
удивительная природная способность жить и действовать миром, 
обществом" и эту спсобность К. Д. Кавелин (другой вопрос -- 
насколько основательно) противолагает "индивидуальности" 
немцев.
	Нашего крестьянина-общинника -- "мирского" человека не 
удивишь предложением устроит артельное хозяйство. Не 
испугается наш крестьянин разговора о преимуществах союзно-
артельной работы и потому, что она не оторвет его от привычной 
домашней обстановки. Крестьянин взвесит выгоды и невыгоды 
такого предложения и, раз последнее сделано в разумной и 
практичной норме, выгоды кажутся ему перевешивающими 
невыгоды. Ничего необычного и странного новый порядок по 
существу своему не представит: "все перемены выразятся в замене 
обычных орудий и приемов более совершенными", в уничтожении 
межников и пограничных борозд, в общей работе, которая, даже 
при наемном труде, не вызывает вражды и чассто практикуется 
как общинниками, так и подворниками по добровольному 
соглашению.
	Крестьянину не трудно понять, что отказ от принадлежащих 
ему на правах собственности средств производства и передача их в 
общее достояние не будет имеет ничего общего с пролетариацией 
настоящего времени, что новый строй не помешает ему остаться в 
своей избе, обстановка которой безспорно улучшится.
	 Даже зажиточный ктрестьянин соображает, что 
протдельном хозяйстве возможность неурожаев, болезни, падежа 
скота и пр. висит и над ним и над его детьми, что ему трудно 
зарекаться от заделженности, а последняя не так далеко отстоит 
от разорения.
	Крестьяне, кроме редких случаев последние, (впрочем, не так 
исключительны, как принято думать), ведут не артельные, а 
отделные сельские хозяйства. Причины, мешающие им 
объединиться в аартели общины, сводится к неравному 
разпределению сельско-хозяйственного инвентаря по дворам, к 
невозможности, при условии ожесточной нужды, поставить 
артельное хозяйство так, чтобы все были сыты, одеты, обуты, и 
пр. к тому, что устройство такой артели является для 
задолжавшихся крестьян безсмыслицей, так как весь излишек, 
который получится от того, что кооперация поднимет 
производительность труда, пойдет на пользу началства, которое 
сразу взыщет недоимки, в пользу землевладельца, который 
поднимет аренду плату, в пользу капиталиста, эксплуатация 
которого будет сопряжена с меньшим риском и т. д., и т. д.
	И так крестьяне ведут индивидуалистическое хозяйство, и 
кроме того крайне враждебно относятся к казарменной жизни. 
Крестьянина не соблазнишь самой благоустроенний казармой: он 
сторонник отдельной избы -- "хоть щеи горшок (и только), да сам 
большой". Никакими разговорами ни убедиьш его, что жиснь 
батрака в благоустроенном имении является более желательной, 
чем крестьянская, хотя бы полугодная жизнь Дело сводится здесь 
не только к независимости при работе, но и к отдельной избе -- к 
независимости в жизни. Нельзя говорить с крестьянами о 
фаланстерах, которые, к слову сказать, вовсе ненужны в будущем 
обществе.

	"Послушай, говорю я своему хорошему знакомому, пожилому 
уже крестьянину, поделим мы землю, инвентаря у всех будет 
достаточно, почему же нам не работать миром?" 
-- "А зачем?"
"Как зачем? ведь при отдельном хозяйстве заболеешь ты, и твоя 
полоса останется незапаханной -- запашут."  
-- "Кто запашет?"
"Да наши мужики запашут." (говорится вполне уверенно)
-- Ну, а если умрешь, останутся дети -- сироты, тогда как?"
"Все так же запашут и их надел: ведь сам же ты говорил, что 
сиротский надел миро?пахать будем." 
-- "Да почему же ты миром всю работу не хочешь работать?"
"Для чего не хотеть; мы от мира не отходники, как мир, так и 
мы... да только ты лучше скажи, для чего нам миром работать?"

	А кто знает, -- для чего? Пустяков крестьянину говорить 
нельзя; я великолепно знаю, что он мыслит свое отдельное 
хозяйство в совсем иных условиях, чем буржуа, а все мои 
аргументы хороши тогда, когда речь идет о буржуазном хозяйстве. 
Я знаю, что он поделит землю, не дав никому лишного "лаптя" 
земли перед другим;, знаь, что земля не будет  продаваться, 
дариться и пр., вообще не будет скопляться в немногих руках; 
знаю, что он не особенно ублечется артелью, как видом страховки, 
так как для того, чтобы застраховатьчасть посева от града, 
вымочек, засух (дождя полосой), он разбрасает свои полосы в 
разних местах, что поможет кстати и уровнять качество земли; 
мне известно, конечно, разние невзгоды неравно обрушиваются на 
отдельные хозяйства,  но я понимаю, что такими доводами, как 
ссылка на случайность, убедительно аргументировать нельзя, тем 
более, тчо крестьянин верит в соседскую помощь в будушем 
обществе. Крестьянин уверен, что при равных условиах земельного 
надела, при помочах в время болезни и при других несчастиях, при 
хлебозапасных магазинах, при отсутсвии грабежа, растовщиков и 
пр. и пр. крестьяне будут жить равно, "один к одному" он убежден, 
что равные условия землепользования, при наличности давно уже 
выработанных обычным правом проявлений взаимопомощи, 
создадут и равное благосостояние; только ленивый будет жить 
хуже прилежного.
	Конечно, мне известно, что артелью все-таки, выгоднее вести 
полевое хозяйство; все эти выгоды я могу по палцам пересчитать, 
но мне известно также, что при наличности современного 
инвентаря, при современной сельско-хозяйственной технике эти 
выгоды не особенно велики. Указываешь на них. "Что-ж, мы от 
м
ира не прочь", слышишь традиционный ответ, "если Васька будет 
отлынивать от работы, так справимся с лодырем"... Чувствуешь 
все-таки безнадежное безразличие ответа.
	Это не пугаает меня -- я вижу перед собою не буржыа-
пооклонника частной собственности; крестьянин поведет свое 
хозяйство не на своей, а на "ничьей" земле, его участок 
предпооылкки артели. Веду разговоров дальше. "Ты слыхал о 
паровом плуге?" Крестьянин заинтересован, подробно распашивает 
о нем (надо знать цену, устройство токого плуга, говорить о нем 
только тогда, когда он может быть применен на данной почве и на 
данной поверхности); далее речь заходит о жатвенной машине ( не 
"лобогрейке", а об американской -- фермерской) и о других сельско-
хозяйственных машинах. Мужика узнать нельзя: он весь 
оживляется, и когда спрашиваешь его "Как же тут быть? На 
ваших полосах паровым плугом не распашешься, жатке тоже 
делатьнечево"... Он смеется и уверенне меня говорит, что при 
таких машинах без артели не обойдешься; артель сразу становится 
для него желанной, практически возможной, и он переспрашивает 
и о других выгодах кооперации.
	Итак, от резко выраженного индивидуализма крестьянин, 
после одного разговора, переходит к мечтам об артели, а отсюда не 
так уже далеко (от легко соглашается на дележ поо едокам) и до 
сельско-хозяйственной коммуны.
	Разумеется, у меня язык не повернется говорить 
крестьянину о преимуществах каттэжа на четыре семьи перед 
избою на одно семейство - это что-то далекое, нереальное; не стану 
говорить "об одной кухне на 20 изб", так как знаю, что меня 
заслеют в этом случае бабы, (которые, впрочем, соглашаютя что 
лучше печь хлеб в большой пекарне, по очереди║); засмеют как раз 
те бабы, которые умильно вздыхали, слушая мой разсказ о 
фермерской жатке, которой править двенадцати-летный мальчик; 
оно и понятно: тяжела страда крестьянки.
	В других местностах крестьяне соглашаются на артельную 
работу (в будущем). Бить может, это объясняется тем, что в этих 
местностях, сильнее воспоминания о больших семействах, сильнее 
развиты помочи, общественные запашки (не те, которыя заведены 
по приказу начальства, а крестьянские), лучше  сохранились 
разнообразные формы артельного труда и т. д.
	А. Н. Энгельгард, -- выдающийся сельский хозяйн и агроном, 
-- утверждал, что рациональность в агрономии "состои в том, 
чтобы, истратив меньшее количество силы (пудо-фунтов работы), 
извлечь наиболешее количество силы из солнечого луча на общую 
пользу. А это возможно только тогда, когда земля находится в 
общем пользовании и обрабатывается сообща. Когда люди, 
обрабатывающие землю собственным трудом, додумаются, что им 
выгоднее вести хозяйство сообща, то и земля и все хозяйство 
неминуемо переидут вих руки".
	А. Н. Энгельгард разко подчеркивает таким образом 
громадную выгодуу артельного трудового хозяйства. Но, понятно, 
что эксплуатируемое и порабощенное крестьянство может только 
мечтать о последнем. После же социалной революции оно сможет 
организовать его.
	Главным препятствием к такой организации явится (после 
черного передела) неравенство инвентаря отдельных хозяйств и в 
момент революции необходимо озаботиться снабжением бедных 
хозяйств бывшим помещчичьим инвентарем и орудиями труда из 
городскх складов. При этом условии можно разсчитивать на 
переход крестьян к артельному хозяйству. Хозяйства, владеющие 
равным инвентарем, и в настоящее время зачастую устраивают 
небольшие артели -- "супряги", складки".
	Сельско-хозяйственные машины, применение которых на 
узких полосах или неудобно или невозможно, сыграют свою роль в 
деле сознания артелей, как играют ее иной раз и в настоящее 
время. В Тврической гебернии, например, жатвенные машины 
"приобретаются нередко цельеми обществами, которые и 
пользуются ими сообща. Вызывается это: 1) стоимостью таких 
орудий, непосильной отдельному мелкому хозяйству и 2) 
непроизводительностью применения к отдельному мелкому 
хозяйству. Таким обрезом, -- продолжает Н. Каблуков, -- 
распрестранение такихмашин, как жатвенние, молотилки и т. д., 
создает технические основания для соединения мелких хозяйств в 
одно целое".
	Переход к артельному труду, возможный и при современных 
орудиях труда, связан до известной степени и с употреблением 
сообща приобретенных сельско-хозяйственных машин. Нет спора, 
усовершенвованные машины не будет применяться крестьянами в 
том случае, если они не "захотят" применят их, или если они не 
смогутприобрести их. Но ведь нам указывают, что капиталисты 
"хотят" применять хорошие орудия туда. Почему же не захотят 
применят их крестьяне? Разве капиталисты являются особо умной 
породой людей?
	Возмем, например, равные по размерам участки крестьянской 
земли с тяжелой почвой и плодородной подпочвой. Предположим, 
что на этих полях нет камней, что ани могут быт вспаханы 
паровым плугом. Предположим далее, что крестьянам предложили 
воспользоваться таким паровым плугом. Поговорите с 
кресстьянами, которые видели на деле хорошие сельско-
хозяйственные машины. Каждый из них скажет, что бует рад 
воспользоваться ими, будет рад, если его поле будет вспахано 
паровым плугом и, понятно, ничего будет имеет против того, 
чтобы этот плуг вспахал и поле его соседа. Но паровой плуг 
применим только на больших участках земли и крестьянскую 
землю не будет делить на участки до вспашки этим плугом. Если 
далее крестьяне достанут машины, для бороньбы, раскидки 
удобрения, рядовые сеялки, то они применят и их. Предположим 
далее что крестьяне достанут равносхожее зерно и одинаковое 
удобрение (из земского склада, например) При наличности всех 
этих условий не будет ни возможности, ни смысла делить землю 
до окончания посева.
	Созрел хлеб. Поле ровное, и колос не полет. "Захотят" ли 
крестьяне воспользоваться жатевной машиной (насоящей, не 
лобогрейкой)? Крестьянки, особенно крестьянки с гудными детьми, 
беременные, больные, пожилые, -- пооголовный бунт поднимут, 
если найдутся такие глупые мужики, которые выскажутся против 
пользования такой машиной.
	В Краснофимске 2-3 года дело с машинами не налаживалось; 
крестьяне не решались, хоть ученики техническойшколы даром 
жали машиной всем, кто хотел. Но вот случился такой год; хлеб 
осыпался, жара стояла жестокая -- один нанял жатвенную 
машину, за ним другой, третьи. Теперь везде пользуются жатво-
вязалкой.
	Допустим, что крестьянам явится возможность получит, 
хотя бы на время, паровую или конную молотилку. Во многих 
случаях и от ее откажутся крестьяне.
	При наличности этих условий переход от индивидуальных 
хозяйств к хозяйству общественному станет более, чем небежным. 
Проще и выгоднее будет делить зерно, чем землю. Не будет 
протеста против общей работы, так как он обуславливается 
главным образом (у крестьяне) наличностью разных орудий труда, 
разницей в качестве удобрения и посевных семян.
	Не откажутся крестьяне и от сенокосной машины, от конных 
грабель и сеноворошилков. Часами махать косой и делать десятки 
верст по лугу, шевеля граблями, занятие быть может и приятное с 
точки зрения тех, кто смотрит на сенокос, как на пикник на 
душистом сене, но не с точки зрения усталых, палимых солнцем, 
вспотевших, надрывающихся крестьян и крестьянок.
	Сенокосная машина сделает совершенно безсмысленным 
раздел лугов на участки и прямо таки неизбежными дележ сена, 
который, в связи с артельной работой по сеношению, практикуется 
и в натоящее время.
	Таким образом появление сельско-хозяйственных машин 
явится могучим стимулом к созданию общесвенного хозяйства. 
Последнее приактийуется, впрочем, и при обычных орудиях труда.
	Сельско-хозяйственные кооперативы часто встречаются 
среди крестьян Западной Европы. Выгодность такой объединений 
более чем очевидна. Конечно, такие кооперативы не будут имеет 
своим следствием переход земли в общее достояние, но их 
наличность указывает, что раз толпко крестьянство освободится 
от эксплуататоров и угнетателей, то то сельские хозяйства, 
подчиняясь присущей им тенденции к обединению, организуют на 
артельных началах.
	Что касаертся нашего крестьянства, то оно в значительной 
степени проникнуто коммунистическими воззрениями. Правда, 
этот коммунизм нередко является переживанием старого родового 
и больше-семейного коммунизма, но нередко он создается и 
условиями новейшей жизни.
	Укажем на некоторые коммунистические формы 
крестьянского хозяйства.
	Прежде всего -- это, так называемые, помочи, когда все 
жители какой-либо деревни или часть их работают в хозяйстве 
какого-нибудь крестьянина или крестьянки, быстро выполняя 
непосильную для них работу. Такие работы -- очень разнообразны: 
все все работы по сельскому хозяйству, постройки, рытье колодцев, 
рубка дров, прорытие канав и пр. и пр. Вознаграждение з труд в 
этих случаях не берется, но помочанам часто выставляется 
угощение, и они также охотно идут к бедной вдове, угощающей их 
ржаными лепешками, как и к заболевшему зажиточному мужику, 
хозяйка которого приготовила для них пирогы с начинкой. Эти 
угощения скорее всего являются переживанием старинных общих 
обедов, "общих столов". Это педтверждается тем, что такие 
угощение чаще встречаются как раз у менее затронутых 
"капиталом" захолустных крестьян и наоборот реже у крестьян, 
знакомых с прелестями наемки, сохранивших все-таки "помочь", но 
отнюдь не настаивающих на некогда обязательном угощении.
	Супяга (складка), то есть соединение рабочего скота и труда 
для какой-нибудь работы (пахоты, бороньбы, возки удобрения) -- 
опать-таки нередко встречаемое, старое, но вместе с тем е 
вызываемое условиями современной жизни, явление.
	Указывалось, что супрягой обрабатывают землю 6,8ё всех 
хозяйств, но мы знаем отдельные местности, гдя процент этот 
много выеш, доходя, например, до 50ё в Херсонской губернии. 
Иногда такая взимопомощь принимает особые тормы: лошадный 
хозяйн вспахивает поле безлошадного, а последный косит траву у 
первого и т. п.; четыре домохозяйства, например условливаются 
молотить хлеб в четыре цепа. Супрягой работают главным образом 
равносильные хозяйства.
	Надо указать далее на так называемые "общественные 
запашки", урожай с которых продается на каие-либо определение 
нужды. Мы говорим здесь о добровольно организуемых 
общественных запашках, размеры которых иногда бывают очень 
большими.
	Очень часто крестьяне какой-либо деревни составляют 
сенокосную артель. Трава косится и убырается всем "миром" и по 
хозяйствам делится уже готовый продукт -- сено. Еще чаще 
встречаются сенокосные артели, сотоящие из нескольких крестьян, 
(от 2 до несколпких десятков). Нередко жители целой деревни или 
часть их сообща строят изгороди, овины, общие гумна, риги, 
сулшильни, загоны для скота, иногда даже мельницы. Легко 
организуется крестьянами общая работа по рытью канав, прудов, 
осушке болот. Артельные покупки лошадей, племенных быков, 
семян, плугов, молотилок, жаток, сеялок -- нередки: такие 
покупки, производимые несколькими хозяевами или даже всем 
обществом, вовсе не являюся у нас чем то необычным.
	Нередким исключением являются в 
россии земледельческие артели, состоящие из из несольких 
хозяйств. -- иногда из соседей по избам или полосам земли, а 
иногда и из дворов, не находящихся в соседстве. Иногда артель 
ведет только сельские работы и делится хлебом; много реже, как 
например саратовская артел из семи семейств считает общим 
имуществом сельские продукты, деньги и даже одежду.
	Условия современной сравят почти неодолимие препятсвия 
для организации целых деревень-артелей. Тем не менее такие 
артели возникали и в последнее время. Интересны, между прочим, 
сообщеные И. В. Майоровым сведения об одной из таких артелей-
деревень (Вятская губерния). Крестьяне "пашут и боронят вместе -- 
один за другим, а на кого не хватает лошади, те идут в лес 
заготовлят двора или исполнять такую работу, где не требуется 
лошади. Сеют тоже вместе, а на кого не хватает, те разсеивают и 
готовят семена, а остальные пашут и заделывают бороной. Нвоз 
возят сначала все с одного двора, а потом с другого и так по 
очереди до тех пор, пока не вывезут со всех дворов. На сенокос и 
жатву выступают всей деревней; дружно всес это делается. 
Старших, низших нет, а между дел соберрутся мужики и все  
вместе обсуждаут свои дела и разпределяют кому что делать на 
следующий день. За три года такой работы мужики стали лучше 
жить". У этих крестьян имеются, сообща всей деревней купленыне, 
молотилная машина и вязалка. Кроме ржи и овса, они сеяли 
клевер, лен и ячмень и, кроме навоза, удобрили поля фосфоритной 
мукой. Урожаи делили (1903 год) по работникам -- поровну на 
мужчину и женщину и поовину пая на подростка. До дележа часть 
хлеба откладывалась на семена и продажу.
	Вот, между прочим, как решили устроиться крестьяне, 
переселившиесяв 1897ом году из Смоленской в Самарскую 
губернию. "Вся земля, за изключением усадебной, должна 
находиться в артельной пользовании, не будучи разбиваема на 
участки; обработка полей, уборка хлеба, молотьба, косьба лугов, 
уборка сена и пр. должны производиться наличными работниками 
и работницами поселка, причем на работы должны являться все 
одновременно, а равно и кончать их; за этим должны наблюдать 
отделеные, выбранные для того лица, пользующиеся наибольшим 
доверием и от личающиеся честностью; по каким либо причинам не 
явившиеся на общественную работу лица заносятся в 
общественную книгу, причем делается отметка о причинах неявки. 
По окончании молотьбы и уборки сена производится дележ хлеба и 
сена, а равно и других продуктов, сообразно числу работавших и 
числу рабочих дней; при этом неявка на работу кого-либо по 
болезни или другой уважительной причине не уменьает рабочих 
дней его" (Н. Каблуков)
	Деревня-артель бессарабских крестьян ведет хозяйство на 
своей и арандованной земле. Работали все сообща; урожаи делили 
по числу рабочих душ. Часть прибыли пошла на аренду земли, 
затем артель устроила свою лавочку, пригласила учителя и 
устроила школу. Артель завела свой общественный хлебный 
магазин, построила ветряную мельницу, скотный двор с 
навозохранилищем, учредила ссудную кассу для залога движимого 
имущества, заплатила недомки за бедных артелщиков, приобрела 
земледельческие машины и орудия. Артельщики имели хорошую 
одежду и хорошо харчевались ( А. Модестов). Встречались общины 
артели в Олонеской гобернии и в других местах, но мы не знаем, 
уцелели ли оне? до нашего времени. Укажем здесь на недавный 
еще случай появления такой артели.
	Крестьяне черноговского увезда предложили в 1906ом году 
помещице Концевич уехать из имения. "По приговоры всего села, ее 
земли и имения переходят в общественное заведывание крестьян-
земледельцев...были выработаны (на сходе) правила заведывания 
панским имуществом, выбрано несолько крестьян для 
заведывания отдельными отраслями хозяйства и для 
общественного ведения его... Хозяйство помещицы сразу пошло 
полным ходом; все работы испольнялись по наряду, все доходы 
поступали в общую кассу. Все в селе вздохнули в первый раз 
свободного полной грудью: все почувствовали себя людьми и, чем 
дальше сло время, даже темные и отстальые? поняли и 
прониклись важностью и выгодностью новых порядков в селе; 
осставлялись планы и проекты уравнительного пользования 
наделами (в селе были подворные порядки владения), 
общественной обработки и уборки панских полей; уравнительно 
распределялись корм и лес для построек"... Конечно, правительство 
разгромило эту артель ("Зн. Тр." 1910, я30).
	Мы не задаемся здесь целью перечислитьвсе сущствовавшие 
и существуюшие в Росии артели-деревни. Приводими фактами мы 
только поясняем наши положения.
	Встречаются далее артели и на арендованной земле. В 
Волчанском уезде Харьковской гебернии 18 домохозяев составили 
такую артель. Арендовано было 36 десятин. Работали весь 
круглый год сообща, пахали и боронили хорошими железными 
орудиями, которые брали на прокат у соседа землевледельца, 
отпускавшего им также зерноочестительную машину и хорошиа 
семена за сходную плату... убирали хлеб, молотили и веяли -- тоже 
все вместе. Дела артели пошли так хорошо, что в нее всутпило 
несколько десятков человек. В Херсонской губернии одна из 
артелей арендовала в 1895ом году 640 десятин, а в 1897ом году уже 
1300 десятин; артель села Федвора арендовала сначала 52 
десятины, затем 170; артель села Сентов сначала 49, потом 112 
десятин (А. Модестов).
	Нередко встречаются указания на сектантские артели. У 
"шалапутов", сообща ведутся или только предварительные работы 
-- пахота и бороньба -- или все, влоть до молотьбы. В первом случае 
между участками делится приготовленная к посеву земля, во 
втором -- зерно. Основание для раздела сллужат нужда и 
потребности участников. О "дурмановцах" (онда из сект) 
Оренбургской губернии С. Пономарев писал следующее: -- у них 
"общая земля, общий труд, общий хлеб и общая кормежка, 
устанавливаемые при посредстве хорошо развитой взаимопомощи, 
которая почти исключает уже индивидуальную собственность и 
выдвигает собственность братскую, артельную". Г. Осипович 
излагает слова С. Пономарева следующим образом: "духовные 
христиане равняют между собой землю; но часто случается, что 
отдельные семьи, имея достаточно земли, не в силах сами ее 
обработать, например вдовы, большие семьи с большим числом 
едоков; все такие случаи братства тоже обсуждают на сходках, 
высчитывают все семьи, у кого есть лишние работники и 
разпределяют их между моломочными семьями; если у братев 
какого-нибудь села не хватает рабочих, то они оповещают об этомм 
соседнние села; эти тоже собираются на сходки, обсуждают, есть 
ли у них лишние рабочие и сколько они могут отпустить; не 
назначают, кому идти, но вызывают охотников, желающих идти 
помогать другим братям; земля ушедших рабочих обрабатывается 
отающимися; иногда такие охотники встречаются верст за сто или 
за сто пятьдесять от своих деревен; часто они не бывают даже 
знакомы с теми, у кого работают; живут они и харчатся вместе с 
хозяевами, работаюс ними нараване и, конечно, никакой платы от 
них не получают". 
	"В некоторых штундистских артелях (общинах) почти все 
решительно считается и бывает общим. Артельщики штундисты 
имеют и общий дом, разделенный на отделения для каждой семьи, 
общую землю, работают сообща, урожай считается тоже общим, 
даже едят все вместе из одной кухни, за общим столом" (А. 
Модестов).
	Мы упоминаем сектантских артеляз потомы, что 
сектантство является но столько причинойпоявления таких форм, 
столко поводомк проявлению коммунистичеслих тенденций.
	Трудно разграничить, где начинается влияние современной 
жизни, где играют роль переживания старины, раз речь идет о 
появлании разнообразных артелей в селениях. Наблюдается 
взяимодествие тех и других влияний. Важно то, что новые 
условияя жизни, настойчиво требуя обобществления сельско-
хозяйственного труда, встречаются не с индивидуалистическими 
воззрениями буржуазии, а с коммунистическим настроением 
крестьянства, чужддого буржуазной и чиновничьей психики.
	Общинное землевлаадениее в свою очередь подготовляло 
почву для восприятия крестьяянством коммунистических 
воззрений. Крестьяне, ведушие артелью сельское хозяйство, 
ссылались на общину как на такой тип землепользования, переход 
от которого к артели вовсе не так труден. Мало этого, вся 
общинная жизь подготовляеет крестьянство "кк общности". Вот, 
например, что пишет в 1909ом году крестьянин общинник, вовсе не 
думающий о разсматриваемом нами вопросе: -- "в общине также 
легко помогать друг другу в случае какого несчастья. Например: 
пала у крестьянина последняя работница -- лошадь; попросит он 
соседей привести снопы, вспахат пашню, и те всегда помогут...в 
одиночку придется заводитьвсе без исключения предметы орудий 
и инструменты какие необходимо имеет в хозяйстве. В общине же 
можно обмениваться предметами. Например, у тебя есть то, чего 
нет у соседа, а у соседа есть то, чего нету у тебя и так сосед 
возьмет у  тебя ту вещь, которой у него нету, а ты возьмешь у 
соседда, какой у тебя нету, и так можно целой улицей 
заимствовать друг у друга". Этот крестьянин пишет не о том, что 
желательно, а о том, что есть. Общинная жизнь полна такими 
фактами и не трудно понять, но столько они облегчают нам 
пропагансу нашего коммунизма.

	Часть осободившегося от поилтического гнета и 
экономической эксплуататции крестьянства немедленно начнет 
организоваться на артерльских началах. Небольшие, быть может, 
в первое время артели будут пополняться все новыми и новым 
членами. Недостаток в средствах производства и продовольствия, 
понятной грабеж, враждебная среда -- не будыт препятствовать 
возникновению артелей, как препятствую ныне.
	Понатно и то, что как простые, так и сплоченние машинами 
артели будущего не будыт распадааться под давлением 
эгоистических стремлений отдельных лиц. Раззрушительям 
общины не будет разсчета заводить отдельные хозяйства: как 
земля, так и средства производства не будут передаваться в 
пользование лиц, желающих нанимаать рабочих. Не будет также, 
при условии перехода земли в общенародное достояние, и 
желающих нанннниматься.
	Мелкие артели, в силу экономических причин, сольются в 
артели-деревни и в союзы последни?х, как сливаются в союзы 
кооперации Запада. В ряде случаев мы сразу же встретимся с 
разпределением сообща добытых продуктов по едокам. И в 
настоящее время наблюдается ярккая тенденция к дележу земли 
(а в артелях -- продуктов) по едокам.
	Нельзя сомневаться и в том, что приобретение средств 
производства и предметов личного потребления (не изготовляемых 
в сельско хозяйстве), а ткже и сбыт сельских продуктов будут 
производиться артелью-деревней, как целым. В этом порукую 
служит, как тяготение крестьянства (даже западного) ка таким 
союзам, так и организации наших волостных складов там, где, по 
какому то чуду, начальство не помещало их появлению.
	Все это явится, права, не совершенным, но все-таки ярким 
отблеском той вольной, естественно слагающейся в 
непорабощенном общежитии, организации труда и потребления, 
которая будет существовать в обществе будущего.
	Артели-деревни будут объединиться между собою еще теснее, 
чем объединяютссся ныне кооперативы. Такое объединение прямо 
таки выгодно. Как эти деревни, так и их более широкие союзы, 
опать-таки толкаемые экономическим разсчетом и идейными 
Факторами сольются в один трудовой союз с вольными городами-
коммунами.
		Общенародный же союз городских и сельских коммун, в 
котором не останется и следа от современной эксплуатации и 
гнета, отнюд не может считаться для освобожденной России чем-
то очень далеким. Исчезнут современные безпорядочние, рыночные 
отношения между людми, и надо думать немного воды утечет с 
момента коммунизации среств производства и земли до того 
момента, когда окончательно, сложится тот общественный строй, 
при котором не будет места эксплуататции, вытекающеи из 
владения деньгами, домами, товарами, средствами производства, 
при котором немыслима принудиттельная власть -- этот синоним 
насилия и угнетения.

	Характерно, что переселившиеся в Канаду крестьян-духоборы 
устроили коммунами (50 селений). "Они живут в отдельных домах, 
но работают сообща. На вопрос: делает наряд, -- "все соберемся и 
решаем, кому куда" ответили мне", -- пишет А. Щербак -- "тот едет 
пахат, другой -- дежурный к лощадям; сестры идут дежурить 
общую хлебопекарню, в столовую. Кто болен, видим, освобождается 
от работы. У которой сестры махоннький детенок дома остается, 
та от дежурства освобождается". У духоборов много разных машин 
(сенокосилки, сноповзялки, рядовые сеяли, веялки, паровые плуги, 
паровые молотилки и т. д.) "Машины каждого селения могут быть 
оценены в 4590 рублей, а селений -- 50; получается почетная цифра 
-- свыше 200 тысяч. Духоборы устроили общественные 
хлебопекарни и освоилися с ними. О столовых еще нет? ясно 
сложившего мнения -- новое дело. "Пробуем. Все пробуем", говорят 
духоборы. Взрослые получают по 2.75 фунта хлеба в день, но если 
кто хочет съесть больше, то и более -- по потребностям. Община 
снабжает погреба жилищ овощами. Наемных рабочих у духоборов 
нет.
	Они устроили общественные склады всевозможных товаров. 
Каждое селение берет из этих складов все, что надо. Кроме 
складов, имеются три общественные давки. На прояжение 50 миль 
духоборы устрили почту.
	"Жизнь в селениях, как и во всей Дохобории, не нуждается 
ни в каких чинах -- ни в "больших", ни в "малых". Люди  здесь все 
поноправные грраждане -- "устроители" своей жизни". Начав с 
пустыми руками, духобры в семь лет добились знайительного 
благосостояния.
	Канадско правительство старалось, конечно, разрушить эти 
коммуны.

	Едва ли народ Росии увлечется коллективистическим 
общественным строем с присущей ему эксплуатацией тех 
трудящихся, труд которых не будет считаться 
квалифицированным. Коммуна более сродна крестьянской психике, 
и как раз такая коммуна, каждый член, который будет получать 
то, что ему надо (распределение "по едокам"), каждая 
производственная единица, оторой будет получать необходимые 
средства производства и отдавать для рааспределения свои 
продукты, (кроме то их чассти, которая, все равно, возвратилась 
бы 
членам такой единицы для потребления).
	Мы не знаем другой аграрной программы, кроме той, которая 
сводится к устройству коммуны. Надо пропагандировать 
необходимость коммунистической организации общежития. 
Разговоры с крестьянами приходится начинать с тех яйеек, из 
которых и составится сельская часть общей коммуны -- с коммун-
деревень. Необходимо выяснить как должна сложиться сельская 
коммуна, как и для чего должна оно слиться в одное целое с 
горадами и с другими сельскими коммунами.
	Так как крестьянстве мыслит конкретно, то нам приходится 
говорить о коммуне, рисуя точный план ее устройства (в который 
жизнь внесет свои поправки), нам приходится исходить из данных 
текущеи жизни не только при отрицании современных порядков, 
но и при указаниях на будущее. ║).
	Мы можем встретиться с указанием, что очень интенсивнное 
сельское хозяйство не нуждается в больших артелях. Но до очень 
интесивного хозяйства довольно далеко, да и в таких хозяйствах 
чассть работ может производиться сообща. Общая работа будет, 
разумеется, применяться только там, где это надо. Где она не 
нужна, там ее, конечно, не будет. Коммуна не исключает 
существования отдельных хозяйств, пользующихся 
общественными средствами производства. Она не подавлает 
индивидуалности. Такие хозяйства даже желательны, как 
пионеры новых начинаний. Для над важно только, чтобы 
продукты этих хозяйств, за исключением потребляемой на месте 
части, поступали для распределения в общественные склады.
	Более чем ошибочно заявление, что мы выдумали какую-то 
утопию и хотим распропогандировать людей для того, чтобы они 
устроились на выдуманных нами началах. Мы, зная, что общество 
сбросит с себя путы? капитала и власти, разсматриваем, как 
устроится оно при этом условии. Коммунизм тем и мощен, тем и 
ненавистен людям, придерживающимся буржуазных и 
коллективистических убеждений, что он является не утопией, а 
точной и ясной формулировкой затаенных чаяний народных масс, 
что он  учитывает жизненные сулы.
	Мы не обладаем оптимизмом Панглосса, не думаем, чт все 
автоматически идет к лучшему в этом лучшем или худшем из 
миров. Мы не променяем борьбу за коммунизмом на борьбу за 
"лчшую", всегда мнимую демократию. Поэтому-то мы и не 
попадаем в то ужасное болото, в которое сторонники экономческого 
неравенства и принудительной власти пытаются направить 
трудящихся. Вместе с трудовыми массами мы сознательно 
направлямся к желанному и близмжкому берегу земли 
обетованной, на который нельзя вступить иначе, как с оружиев? в 
руках.
	В заключение подчеркнем, что нельзя представить себе, 
нельзя полежать более восприимчивой среды, чем та которую мы 
находим в нашем крестьянстве и в близком к нему миру наемных 
рабочих.


---------------
6.
Тоже понятие у мусуьман. Не обрабатываемая земля возвращается 
Аллаху.

18-19.
"В Канаде, за последние? 15-20 лет хлебная производительность 
повысилась по крайней мере на 10ё на каждуп десятинчу площади, 
засеваемой пшеницей. Достигли же этого не образцовыми 
помещичьими хозяйствами ("Мамонтовые фермы в десятки тысяч 
десятин давно изчезли в Соединенных Штатах и Канаде, даже на 
Дальнем Западе), а достигли образцобыми опытными фермами, 
которые содержатся в Канаде -- одна, главная, в Оттаве и около 
десяти других -- по ондой в каждой природной области. На этих 
общественных опытных фермах испытываются всевозможные 
сорта -- сотни сортов хлебов, кормовых растений, трав, живых 
изгородей, плодовых деревьев (150 сортов яблон? из одной Россий, 
забайкалские сорта пшеницы, рижские кормовые травы и т. п.). 
Фермеры теперь в Канаде небольшие -- редко кто имеет более 60ти 
десятин, и люди они простые, малознающие. Машины жатвенные, 
сенокосилки они покупают обыкновенно вчетвером? 
чтобы их научить лучшим способам хозяйства, им зимою читают 
лекции, а осенью составляют целые поезда и они едут изучать 
обрацовые фермы. Н этого мало. "Листок" главной фермы 
печатается в сотне тысяч экземпляров и разсылаетсся безпланто 
каждому желающему. Писем фермерам пишут свыше 100 000 в год. 
А глвное -- всякому желающему ферма высылает безплатно % 
Фунтов семян пшеницы, проса по желанию -- лучших для данной 
местности -- с наставлением, что делать, чтобы на будущий год из 
этих прти фунтов получить хорошие семена иа засев целого поля. 
Желающие сообщают фере  о результатах и завязывают переписку. 
И на каждой образцовой ферме сидить не  барин, а работник -- ни 
дать не взять -- по типу наш русский студент -- из бодрых, 
работающих и деловитых. И на главной ферме Саундерс -- такой 
же здоровый работник, не боящийся физического труда. Я в этом 
убедился в 1897он году, когда мы вместе объезжал опытные фермы 
Далекого Запада и, попавши раз в дикий ещее лес, где росла особая 
порода ели, обещавшая хорошие результаты для живых изгородей, 
втроем дергали несколько часов подряд молодые деревца, которых 
и послали несколько сот на главную станцию".

33.
Одна из устроенных г. Левитским артелей, без какого бы то ни 
было указания с его стороны, пришла к мысли о необходимости 
общего стола.

47.
Нечево и говорить, что лица, не пожелавшие почему-либо войти в 
состав коммуны, могут вести отдельные хозяйства. Наше 
крестьянство -- оченьтерпимо. "Если бывают," -- писал Н. 
Каблуков, "случаи (совершенно исключительные) несогласия на это 
(предполагаемое улучшение) двух-трех отдельных домохозяев, то, 
как это показала практика московского земства, таким хозяевам 
предоставляется вести дело по-старому на сваих участках, а затем 
улучшение вводится у остальных"