Портретная галлерея (Иерусалим)
1
Бриолин. Майский ландыш.
Черное с
белым строгих нарядов.
(Назову его
Вальдыш,
если имя не
вспомню). А рядом
обязательно
чье-нибудь тело
в обильной
известке.
Взгляд
"Ицхак фон Ателло"
из еврейских
"Последних известий".
Интеллект.
Интуиция. Принадлежность к иному
пространству. Аборигены
на плоскости
- гномы
и великаны
богемы
боятся того,
кто с трудом предсказуем
и бывает
нечаянно злобен и добродушен.
Он качается
в мире, как пломба в зубе:
выпадение из
- означает "разрушить".
Плюс -
маэстро фальшивого тона.
Одиозен.
Безвкусен. Как горячее пиво.
Как
рекламные виды летнего Балатона.
Или свежая
партия баковских презервативов.
Я уверен, - он
первым научится почковаться
в этом
городе острого запаха пота,
и
наследников армия в черном и белом его удостоит
оваций,
неожиданно
вежливо бурных,
но достаточных для кориандра и бергамота.
2
Роскошное тело - глазами негоцианта
и неофита.
Любителя груш
на пористой
коже дивана.
Косой, а ля
руш,
прилипающий
взгляд исподлобья.
Натружены
мышцы лица. Ресницы
в ритмичном
гавоте. И чтоб я
забыл о
предмете, венце поясницы?
Увы, никогда.
Никогда не надеюсь на память.
Старик,
забываю порой за какие хвататься застежки.
Вам стоит в
нее погрузиться хотя бы на палец, -
сомнет,
засосет. Все попытки бежать безнадежны.
Тем паче
калеке в пижаме. Наряде
отцов
многодетных семей. Но погоня
собьется
авось, если вдруг в грушевидном снаряде
окрепнет
сомненье, втиснутое в подоконник.
И в форточку
курит, и кофточку не защищает.
Упрямо
следит за осанкой,
когда
возвращается в кресло.
Второй и
четвертый уже потянулись на выход с вещами.
Оставшимся
будет пропета осанна,
паче чаянья,
если воскреснут.
3
Злой человек в ослепительно чистом исподнем
вышел на
кухню, хромая как на параде пингвинов.
Бодро залез
в холодильник. Значеньем исполнен
был его
выдох, сопровождаемый винным
воспоминаньем о запахе. Обоняние в страхе
крылья
пытливого носа уныло прижало.
Так и стоял
он четыре минуты на страже останков
вчерашнего
ужина. Жадно
качаясь
удавом над недомытой посудой,
глухо бубня
сквернословья пространству.
После чего
закружил, как бездомная сука,
в поисках
вилки и рюмки. Постоянство
фазовой
скорости вселило в него безнадежность.
Не обнаружив
предметов культа, покорно замер.
Засомневался, роняя звуки одни и те же,
как
обезумевший зуммер:
чудес не
бывает... чудес не бывает... чудес не бывает...
Но, до конца
не дослушав, отправился в спальню.
Видел во сне,
как друзья его выпивают
с хахалем
бывшей жены. И расстроился крайне.
август-октябрь 96
Третьи лица
1
Он - полутень берлинского забора
на море тел
восточного базара.
Он прилетел
на Землю кучкой сора,
прошив
предел пространства из азарта
и озорства,
как юный Питер Пэн,
который
катастрофу потерпел.
2
Она спасла мне вечер и пропала.
Спасибо. Я
пропажу обнаружил.
Потом она
мне песенку пропела.
Или не мне. Я
был обескуражен.
Теперь, ища
впотьмах случайных встреч,
теряю по
частям живую речь.
3
Они шуршали лапками во сне.
Объятья
экстатического флера
призывом к
изнурительной возне
терзали
захмелевшего тапера,
хрипящего
мятежное танго
на позабытом
в странствиях арго.
4
Автор в галерее третьих лиц
корчит
уморительные рожи,
узнавая
братцев и сестриц
на него
немножечко похожих.
Дмитрий
Александрыч, на хрена нам
хитрые
гримасы Ханаана?
ноябрь 96
От
первого лица
1
Я - бесконечная череда качающихся коридоров.
За каждой
хлопнувшей дверью остался я.
Я -
всевозрастный хор от фальцета до баритона
и басовый
колокол на конечной станции.
Я измучен
когда-то тобой любимым телом,
пресыщен его
травянистым запахом.
Я - не
ключник этой связке артерий,
чтобы
открывать его каждое утро заново
день за днем.
Я забыл назначение
любопытства
как добродетели.
Я стаился за
дверью, послушать: зачем меня
в этот мир
подтолкнули родители.
Выбегаю,
услышав...
До сих пор
там качаются лампочки на потолках.
Одинокие
белые лампочки на коротких шнурках.
Долго-долго
меж пыльными стеклами спит мотылек
мавзолея
прозрачного своего поперек.
Кто-то мне
дышит: "Шутишь?"
Помню с
девочкой в абортарии
мы катались
на полотерах
и
посмеивались над ораторией
за порядком
смердящих теток.
До сих пор
там гремит по радио Мендельсон,
и торгует
имуществом краденым санитар,
подают в
кастрюльке овсянку на трех персон,
хороша сырая
овсянка, да все не та...
2
Остановочку у Скатертного
отменили по
соображениям
назначения
увлекательного
беспрепятственного движения.
Еду ночью в
автобусе сто седьмом,
говорю
водителю: нечего,
там, направо,
в Столовом, стоит мой дом -
знак вопроса
движения вечного.
Остановочка
у Скатертного
вновь
случилась по соображениям
перерывчика
в увлекательном
беспрепятственном движении.
Выхожу, дышу,
никого кругом,
даже
дворника-историографа.
В переулочке
том я, дурак дураком,
папин сын, не
оставил автографа.
3
В двух шагах от тебя костлявой цаплей маячу -
в жарких
странах доверчивы глупые птицы,
прилетевшие
с севера с целью болячки
исцелить
горьковатою мертвой водицей.
На усталое
"кыш" левый глаз прикрываю,
оставляя на
обозренье слепой профиль,
и согласно,
как сломанный флюгер, киваю
в
направленьи расплавленных кровель.
Уходи с моей
крыши сама, коль не хочешь соседства.
Да, я - серая
цапля, ужасны мои перспективы.
Я сюда
прилетел на скупые семейные средства,
помирать или
хриплые песни кричать, все едино.
Иерусалим 1996