Вещи властвуют над слепыми. Звуки властвуют над глухими. Сны властвуют над спящими. Поэзия не властвует. Она - сны слепых, вещи глухих, голоса спящих. * * * Тополь. Твои пальцы длинны, тонки, стремительны, неподвижны.
На них мягко набухают почки. Тополь. Недалеко от пахнущей клеем почты. Почти в двух шагах от школы Гнесиных. Твои пальцы поднесены к глазам. Глаза закрыты. Ты думаешь обо мне. А в окне тополь. Тополь видит в окне тебя. Ты не думаешь обо мне.
Прелюдия: пальцы подвижны, лживы, тонки, словно пальцы ребенка, растопырены к свету - только бы не ослепнуть! Тише, еще тише, и неожиданно оборвать на высокой и тихой ноте. Закурить сигарету, поцарапать ногтями ногти. Встать, глянуть в окно: тополь видит тебя в окне. Это - я, ты думаешь обо мне. апрель 86 * * * Моя славянская прабабка кровей цыганских намешала. Моя славянская прабабка мне путь-дорогу нагадала, любовь и стыд в казенном доме; перевалило ей уж за сто, а мне осталось сто и кроме, - досталось мне ее цыганство... Меня шарахаются люди, пугаю встречных я вопросом: - Когда скажу тебе, что будет, не угостишь ли папиросой? апрель 86 * * * Соседка-татарка со скороваркой шаркала по коридору туда. Соседка-татарка со сковородкой шаркала по коридору обратно. А я чертыхался и думал: будь она интеллигентной женщиной, постучалась бы, спросила: "Дома?" И пили бы мы чай с малиной, а я бы спрашивал: "Не горячо? Дай подую..." апрель 86 * * * Мне приснилось: хорошие люди приводили моего зверя, пили чай и прощались. Мне приснилось: плохие люди говорили "приснилось". апрель 86 * * * Пусто в небесной дали. Прячется в пустоте эхо хромых сандалий. В скорченной наготе жалок ты, карбонарий, ищешь случайный камень в жаренной груде тел. Мне ли тебе перечить? Знаю: там - пустота. Но не достойны речи выцветшие уста. (сентябрь 87)
Переворачивайте камешки, переворачивайте, как еще никто, - лицом в песок морщинистый, переворачивайте, кланяйтесь над каждым камешком, чисты пусть остаются ваши помыслы, переворачивайте, помните: переворачивая камешки, перемещаетесь по комнате, но к морю, нет, не приближаетесь; переворачивайте, жаль еще, никто не видит ваших камешков, переворачивайте, жадности никто не видит вашей, верьте, что те - не ваши, ваши - эти. апрель 86 * * *
Торопи меня ночь, поторапливай, расплескала ты в клочья кораблики моих завтрашних снов- головастиков. Тише, ночь-крысолов водит ластиком по глазам парусов, тише, сны мои поторапливай, там сыны мои скинут трапы, и их поманишь своею ты дудочкой. Не проснусь, не посмею задуть огонь моих завтрашних снов- головастиков. Поспешим, крысолов, будем к празднику. май 86 Комната Еще вчера ничего этого не было. Не было одиночества. И из чайника не хлебал я кипяченую воду, еще теплую; и не выкуривал первую за ночь сигарету в темную духоту улицы, не гасил окурок о вишневые косточки в пепельнице, и хмуро не прислушивался к татарской речи, завораживающей непостижимостью. Нечем укутать горло. Переводил Лоуренса. Хоть бы пришел кто, принес хоть какого винца, хоть бы нес чепуху. И ни о чем не спорить. Скоро наступит утро. Скоро поедут машины поливать невыспавшийся асфальт. В пять уже рассветет. Как будет по-татарски "не будите меня люди"? По-английски это будет звучать мрачновато. Проще заложить уши обычной ватой. Что еще? Не забыть сходить за хлебом. А еще вчера ничего этого не было. май 86 * * * Крикнуть, чтобы ночь напролет свистели милиционеры. Крикнуть, чтобы ночь напролет лаяли собаки. Крикнуть, чтобы ночь напролет плакали дети. Уснуть, только бы ночью не свистели милиционеры. Уснуть, только бы ночью не лаяли собаки. Уснуть, только бы ночью не плакали дети. Крикнуть и уснуть. май 86 Преображение Т.Л. 1 Как славно из несущего крест превратиться в опору, костыль и на плечи скрещенные прочно сбитые руки сложить, прослыть чудаком, еженочно cutum est милиционерам и птицам настораживаться при приближении меня и слышать их вздохи облегчения, преображения их лиц, обычный, жестокий возвращающие вид улицам, на которых им не устоять без меня, им не сделать ни шага без опоры на руки мои, прочно к горлу прибитые; не прогнать попрошаек опоры, не прошествовать гордо, таясь этих толп, этих толпищ, бесконечно взрослых, нелепых, прячущих крылья в карманы одежд; пятилетний калека так, чтобы слышала мама, говорит мне: - Мальчик, почему ты так ходишь? 2 - Почему ты так ходишь? Откуда взялась эта прыть, этот странный талант: не страшиться ни свиста, ни смеха? Почему ты там мокнешь? Что ладонью боишься прикрыть? - Этот странный талант... - Почему твоим голосом эхо? 3 Твоим голосом эхо... - Но эхом уже не твоим возвращаем надкушенной песни напетую сласть, говорим, скорлупу откромсав от ореха. С пережеванным вместе плюем в зазевавшийся Рим красно-сладким и недорогим, что зовем долгожданною вестью о кончине любимых людей, о начале великих идей. 4 Великих идей - две-три. Больших площадей - одна. Все больше огней витрин. Все горше - допить до дна. 5 Все проще допить до дна. июнь 86 Грех Отчего отныне надо петь псалмы, оттолкнувшись от имени, в ины миры протягивая пальмы воздетых до похрустывания в суставах (в том обнаружат глядящие состав игры невиданной) пальцев, угадывающих смысл движения вверх, и никогда - вниз? Оглянись на подглядывающую в глазок (некогда пот отереть) и пой, медленно пронзая иглой тупой расширившийся от похоти зрачок и от ужаса (да велик ли риск?). Нечто красное образует круг, кольцо и, наконец, шар, знакомый по детским картинкам из Букваря - ЯБЛОКО, так вот оно какое: Я- блоко, верней... выпутываясь из заколок, яблоко - часть игры ее... Вдруг, надгрызенным яблоком давясь, подопытная начинает хрипеть и выбрасывать руки навстречу. Там - самая неразгаданная из тайн, потому что псалом продолжает петь кто-то другой. Отчего, продлясь в пальмах переплетенных лом- ких, неправдоподобно влажных и удивительно непослушных, чужих пальцев, начинается жизнь, и алым знаком на губах бумажных лепестки раскрывает вверх псалом? июнь 86 * * * Мы спрячем в ладони губы, а плавники - в океане, и будем немы, как рыбы на мертвом телеэкране. Тихие рыбы слепы, тихие рыбы глухи, им не услышать слева от них пролетевшей мухи. Зато эти рыбы дышат в ладони; друг к другу в море они подплывают ближе, чем люди при разговоре. июнь 86 Голос Мире Глейзер Голос во вне образует логос. Голос во мне это - только голос. Лги мне. Самое красивое, что у меня есть это - твоя ложь. Белый свет ослепляет. Остается только го-лос. Лги мне. Голос о храмах, восставших из пепла, о высушивании слез в адском пекле. Неземная ось - голос. июнь 86 Строфы Зарифмуй кастаньеты с Кастилией - золотые браслеты - с Бастилией - смех деревьев - со свистом дерущихся - смрад тюремный - с икотой ядущего - слов антракты - с атакой безмолвия - свет от рампы - со шрамами молнии - крон паренье - с падением лиственным - озаренье - с закатом единственным - с жаждой бурь - караваном - окраины - зарифмуй - и пора нам - пора и нам июнь 86 * * * Тетя Таня умерла. Ничего не изменилось. Говорила, что умрет. Так и вышло. Говорилось что-то доброе о ней. Я не слышал, - был далеко... Мне нашептывал слова винтокрылый вертолетик. Напевали мне слова тихо пихтовые лапы. Говорили мне слова дети зэков и их папы. Тетя Таня, те слова повтори-ка, сделай милость... Тетя Таня умерла. Ничего не изменилось. август 86 * * * And everytime, it is ships, it is ships. D.H.Lowrens Душа моя. Белый камень души моей. Так хорошо полюбить. Так просто быть добрым. Притрагиваться руками к морю и видеть парус. Душа моя. Душа моя. Черный камень души моей. Так хорошо одному. Так просто быть морем. Притрагиваться руками к лодке и видеть бездну. Душа моя. Камень души моей. сентябрь 86 На прощанье Е.Т. Одолевала пустоту чувств изнурительная тяжесть. Вворачивая ножку в стул, я думал, как мы вместе ляжем: ты, кот и я? я, кот и ты?.. и будем греться, греться, греться, а ты вколачивала в пыль средневековым камнем грецкий орех! орех! орех! орех!.. с котом делилась - лилась - лилось... и я входил, картавил "грех". И это долее, чем длилось. сентябрь 86 * * * Данке ... а поется, как пелось. А помнишь теплых красок корявую гладь? Размыты краски. Колесо укатилось в крапиву. Опомнясь, облака зарисуешь в тетрадь. Размыты краски. А цветок вырастает из луковицы и гибнет. Цветовод больше любит луковицы, чем цветы. Локоток - это для средневекового хиппи, надышавшегося провинцией. А ты никогда не смеялась. А я никогда над тобой не смеялся. И ты говорила, что во мне - необычная ясность. И мне это нравилось. И только теперь я сознался, вернее, я осознал, что нужнее всего одержимость и ярость, чтобы не умирать, и еще я понял, что это непостижимо для цветка. Ты - цветок. А цветовод закапывает и закапывает луковицы. На какой цвет перебежать улицу? Первый скажет: остановись и подумай. Второй скажет: не думай, беги. Третий ничего не скажет. И все будут правы, потому что размыты краски. октябрь 86
* * * Холодная и ясная голова - это зима взяла в свои руки власть и хлыст и качает свои права у того, кто боится упасть вниз с тротуара (всего 10 см), потому что скользят подошвы. Загорается надпись: "Не сметь переходить через площадь на красный свет!" (Коль дорога голова.) Холодная и ясная голова. Конечно же жаль, ежели разобьется... А тут еще кто-то поцеловал в губы и смеется: "Не узнал, глупый. Смотрю, а ты идешь через площадь с закрытыми глазами." декабрь 86 Из поэмы "Иосиф" (отрывки) Ученик Мудрец ключи подбирает к восторженному юнцу. Юнец плевки подбирает, подносит пальцы к лицу. Мудрец ему шепчет: "Что ты, это - плевки толпы." Юнец отвечает что-то. В словах утопает пыль. Так и бредут пустыней к зеленым своим холмам, подбирая густые, словно плевки, слова. Исход Ощущение зимы. Ощущение смерти. Ученики закрывают глаза. Учитель не оторвет взгляда раньше, чем первый из учеников не откроет глаза. Числа Рим - палец в спину вонзив аренам - твоим палестинам - мои колена Русь - руки гладят свои же плечи - тебя же ради - тебе же легче осень 86 * * * Галлюцинация это обращение в память высасывается из пальца в палец художника дышащего в зимние стекла и ложится снег теплый осторожно на губы его и веки как кошка на колени странного человека на лист бумаги так ложатся чернила сто на сто двадцать четыре и бумерангом порой причиняя увечья летит в тысячи глаз овечьих распахнутых от удивления рассеянных от беспомощности безразличных от усталости испуганных слепотою зажмуренных от страха январь 87 Картина Я пришел в этот мир по ступеням твоих миражей серебрящимся эхом застывшего в мареве лунном окаянного моря в тот замок влюбленных пажей, в полыньях забытья убаюканных сказом баюнным. Лопоухий пацан гонит стада овечьего стон; ликованье толпы, и пророки, уснувшие с краю; и громадная тень устилает бескрайний восток, и шершавый язык драгоценную влагу лакает. Оглянись. Оглянусь на ступенях, спадающих ввысь, опустелой сумой потрясая над бездной случайной. Я приду в этот март на песчаный, заснеженный мыс поглядеть, как летит на восток очумелая чайка. февраль 87 Причитанье
графу Сергею Анатольевичу Гольдбергу ...Рабы, найдите Деву Солнца! И приведите мне, царю! И все дворцы, и все червонцы, И земли все я вам дарю! Н.Гумилев Меланхолией не огрязну. Нет ничего. Лишь лгучий праздник богатой праздностью души. Лишь срамоты однообразье, где незалеченный ушиб желтеет подлым ликом азьим. Из чайной ложечки песок все мимо чаю норовит, и я, домоседо-домовитый, гляжу на штопанный носок так пристально. Куда же свита позадевалась? Голосок невзрачной фифочки вчерашней милей, чем в кофточке обман. Граф лез шептаться: "О! Шарман..." А мне и так хотелось кашлять. Теперь вот кашляю. Карман Забыл зашить. Что там, в кармашке? Теперь, пожалуй, и неважно. Там было все. Теперь там лишь дыра, из коей виден фетиш - простоволосый, влажный шиш. апрель 87 Лето Это я на асфальте мелом рисую круглую рожу. Меня узнать по манере дворничихе не сложно. Дворничиха-татарка входит с докладом к деду. Дед в легкой пижаме (жарко), только что отобедал, чешет спину чесалкой, кряхтит, вздыхает, зевает. - Бывает, - говорит, - всякое, - говорит, - бывает. июнь 87 * * * На всякую мгновенную усталость в душе моей есть маленькая полость - душа моя из многих сотен сот - и чаще в них не мед, но яд пчелиный - он страшен только мне, и ночью лунной он вызывает мой забытый сон. Тот сон о ставшей птицею волчице, летающей в лазоревом колодце, как ночи страж - грешащий вольно сыч, о янтарях, что вороны склевали, о том, как мы большие гнезда вили, и был младенец розов наш и сыт, о том, что крал дитя пришелец тихий, о том, что ненапрасны наши страхи, о том, что тем пришельцем был я сам, о том, что ты бежала, но отстала, и я принес свое чужое тело в опустошенный воронами сад, и положил под яблоню на плиты, но не "помин души", "многие лета" я пел, и лился яблоневый сок, а ты в тени стояла и смотрела, и головой послушно мне кивала, и янтари в ладонях протянула, и крыльями избитыми взмахнула, и улыбалась, плакала и пела, нет, ты меня, я знаю, отпевала. август 87 Манифест Смерть псу!... Х.Кортасар Живи, дурачок! Вместе с сумасшедшими убивают их собак. Будь счастлив! Загоняют на площадь и там убивают, Открой кулачок, а потом ковыряются в зубах. отчасти, Ковыряют, жуют, ковыряют. А там - пятачок! Видишь? А ты не верил! Хлопают двери: фокстерьеры - это собаки добропорядочных людей, фокстерьеры - это собаки добропорядочной породы. У добрых людей не хватает гвоздей на распятия. Братия! Вот вам манифест! Сестры! Дык это ж песенка! Сестра! Сосунка надо кормить грудью. Каждой суке - по грудному младенцу. (Маугли, Римская Волчица etc.) Дети от этого сходят с ума, а собаки привязываются к детям, как дети. А потом однажды на площади... Старики покупают собак, потом умирают, а собаки плачут, как дети. - Купите щенка! У тебя есть пятачок. - Купите щенка! У тебя есть пятачок. - Купите щенка!... Живи, дурачок. сентябрь 87 * * * Каждой клеточкой тела согревшись в клетчатой шерсти, женщина спит, ей снится красочный шелест шествий стрекоз, уносимых в море, людей, проходящих мимо; хочется потесниться в постели Третьего Рима; хочется сна послаще, хочется сна подольше, хочется сниться спящей в средневековой Польше на плаще крестоносца в пятнах дорожных знаков; из глубины колодца всякий мир одинаков, всякий мир бесконечен в каждой клеточке тела мне приснившихся женщин на плаще или в шали. октябрь 87 * * * Свитер пахнет горьким шоколадом. Тесно. Кашель. Тесно под кошачьим взглядом женщины, освоившейся с креслом. Тесно. У торшера три глазницы, три бойницы. Две из них чернеют неподвижно. Мороком больницы пахнут руки женщины. Чем мне их обернуть, укутать? Угловаты всплески рук на графике настенной. Свитер пахнет горьким шоколадом. Тесно... выдох... тени. ноябрь 87 * * * М.К. Я пробую на язык поэму твою, Марина. Горчит ворожбою звук и ледяной калиной. Мой голос уходит вниз по пыльным скрипучим доскам. И дальше. Но дальше нас уже не пускает плоский, цепляющий звуки край. Я видел вчера в продаже (сорт высший) индийский чай, к прилавку - людская каша. И я спросил: "Кто тут край..." И мне ответили: "Дальше." Я пробовал на язык поэму твою, Марина. Горчил ворожбою звук и ледяной калиной. По пыльным скрипучим доскам он поднимался вверх. Не голос, но звук. Не плоский, но острый, как детский смех. Я пробовал говорить. И слышал, как я неслышен. Лежал на московских крышах ноябрьский серый снег. Я пробовал на язык сосульки у края крыши. Ноябрьский сладок снег. Я думал: чем ближе к краю тем, может, он слаще будет. Я пробую на язык край твоей поэмы. ноябрь 87 Две попытки стихотворения на Рождество 1 Через стол гляжу на крест твой. М.Цветаева Осколком взорванных элегий по веки в падающем снеге, по горло в выпавшем уже, я был молекулой Канала, мятежной точкою банала, в ту ночь избегнувшей клише. Спи, моя радость, беспробудно, в твоей стране давно безлюдно. Поколебавшись, взгляд иглу свою находит на Казанском соборе. Или показался собор сквозь скачущую мглу? Но нет, игла пронзает око. То - "технология намека", иль, может, на столе большом лежит с распотрошенным брюхом безбожный город, убаюкан наркозом, под слепым ножом собора вычурных гармоний, собора краденых агоний канала, города. Канал послушно выгибает спину. Заплевывает липкой глиной снег рта чернеющий овал. Спи, моя радость, безотрадно. Зияют пропасти парадных. (В парадном - эхо от плевка.) Во что-нибудь укутав голос, беги и спи, покуда город не просыпается. Пока... 2 плывет красотка записная... И.Бродский Снег падал в растопыренный карман смеющегося рта. Попеременно два желтых глаза видели меня, вернее, не меня, - мои колени, которые сгибались. Я спешил подать ей черный суковатый посох, по-видимому он и стал причиной ее паденья, ускользнув из рук, которые теперь его сжимали за горло, погружая по колено в болото белой ваты. Падал снег в мои карманы. Да, она сказала, она сказала нечленораздельно. Да, церемонно поблагодарила и оказалась рослою старухой, и покосилась глазом на меня, и снова что-то нечленораздельно. Потом она пошамкала губами и языком чего-то там достала, и, пожевав, сглотнула, и спросила, примерно так, как школьника, меня, по крайней мере, мне так показалось. Она спросила так: - Скажите, что же по-вашему есть все-таки счи-астье? И, помолчав, добавила: - Я книжку пишу об этом (сколько-то там лет)... Я ей ответил нечленораздельно. Она кивнула, поблагодарила. Я сделал шаг назад, кивнул ей так же. Она кивнула. Я кивнул. И снова я сделал шаг назад. Она сказала: - Счи-астье есть гармония. И спешно упрятала ручищи в рукава. Снег выпал... декабрь 87 Переводя Иегуду Галеви Некому качать мои качели. Глиной перепачканы сандальи. Прилетали птицы из-за моря. Мне заморских слов наговорили. Я вам, птицы, верил и не верил. Вы мне, птицы, лгали и не лгали. (сентябрь 86) Я вижу в зеркале слепца. Подвижны линии лица. Лицо ощупывают пальцы. Анфас он - копия отца, когда тому минуло двадцать четыре года, шла зима, меня уже носила мама, и был от мамы без ума мой дед Григорий, Авраама достойный сын, а у окна седая колдовала Анна. Из золотого волокна она вытягивала нити. Отец носил короткий свитер. Дед перечитывал газеты. И, в аккуратные конспекты уткнув лицо, дремала мама. А у окна стояла Анна. Все ждали будущего лета. Теперь опять идет зима. Лицо ощупывают пальцы. Сижу, перевожу испанца с иврита, выжив из ума. октябрь 88 * * * Дети мои и мои старики там, на зеленой поляне сидели, пристально в синие дали глядели, боги меняли на хлеб парики. Как тебя, дитятко, не нареки, даже в конце сорок первой недели, будешь ты, дитятко, в душном пределе нашим словам и Его вопреки. Дети в мажорные трубы глядели, дети в подзорные трубы галдели: там, у далекой и темной реки белый старик (у воды ли, в воде ли; в белой рубахе ли, в бороде ли?) камни бросал в водяные круги. Губы следили за взмахом руки. декабрь 88 * * * Идет бычок, качается бычок. Вот-вот и гробанется на бочок. Кончается хваленая доска. Случается холеная тоска. Дыши, бычок, давай-давай, спеши. Дыши, бычок, давай-давай, смеши. Все триста шестьдесят пять дней в году дыши в свою дурацкую дуду. В бубенчики копытцами стучи, любовники пусть скатятся с печи, пусть мамки тащат за уши ребят, пусть дедка с бабкой сядут в первый ряд, пусть соберется зрителей кодел, вперед, бычок, давай-давай, идем. Когда же все повыкатят глаза, постой, бычок, нажми на тормоза, приставь ко лбу старательный смычок: finita la commedia, бычок. апрель 90 Кухонная считалочка Оболваненный таракан выползает из лабиринта. Пиво падает в мой стакан, как монеты в ладони Флинта. Посижу, покурю, скажи, на фига мне другая жизнь? Чем не тешилось бы дитя, на три счета волнуясь в море, все, что сказано не шутя, начинает игру со мною. С полным брюхом какой игрок? Разве так, на двенадцать строк... июль 90 Девочке (два письма с моря) Л.Л. 1 Веришь? Мне даже ночные тени здесь кажутся теплыми, как большие подушки под солеными волосами маленьких девочек. Одиссей засыпает, закутавшись в занавеску. Теплый асфальт прилипает к босым ступням ночи. Две минуты до моря. 2 Я читал книгу о враче Верелиусе, тискал на все лады песчаный берег, собирал на груди морские водоросли и искал на карте материк "Америка", забирался на крыши (но это - раньше), как удав дрожал над куриным богом, я запутался вовсе. Да только разве ты не вспомнишь меня? Вот я... июль 90 * * * "Я люблю тебя...", жизнь убеждает в обратном. Вычитание из нелюбви многократно наших тихих забот примиряет с потерей. Я люблю тебя, вот потеха. июнь 91 * * * Очень маленькая женщина приходила и курила, пальто на вешалку не вешала и говорила, говорила. Она пришла ко мне по делу, но не за тем и не за этим. Она понять меня хотела. Чего я, впрочем, не заметил. Я был рассеян и небрежен. Я слыл мальчишкой и поэтом. Я и затягивался реже, и медлил, кажется, с ответом. А очень маленькая женщина все суетилась и курила, пальто на вешалку не вешала и говорила, говорила. октябрь 91 * * * Я скажу тебе только справедливости ради, что пришедшие письма тонко пахли лавандовым маслом. Прямо в школьной тетради написал: "Я люблю (э,) тебя за твои ( - скажем, ноги,.. написал, что - ) глаза" и отправил по классу, ты, благо, была не единственной Ольгой, такой недотрогой с пробором, а может, ты была уже позже. Мы с тобой прижимались в подъезде к батарее центрального отопления, и единственным органом зрения были мои непослушные руки. Потом нам еще приходилось встречаться, говорить о собаках и детях, об иллюзии счастья, о том, что пора, что, пожалуйста, хватит. До сих пор не пойму - почему на столе эти письма. Ты мне их не писала. Ты мне их не писала. Я все перепутал. Не одно только имя. "Имяреку тебе..." январь 92 В Зазеркалье "Женщина в зеркале лужи, жилистый кактус в горшке - мой замирающий ужас на бережке сознания." из "Страданий по Дмитрию Александровичу Пригову" Город спешит проснуться, как нищий в свою берлогу, глаз разлепив зеленый, другой прикрывая - красный. Вялые нервы улиц натягиваются понемногу. Взор отмечает образы, но более безобразность. Так начинается утро, кончаются сны и краски, становится перламутровым взгляд на чужие лица. Чем дольше зевок, тем более мысль становится краткой: стоило сделать выбор, еще не успев родиться. Точка. Конец начала. С красной строки. Другая часть. В пыльном зеркале лужи отражается небо. Вылетает комар из клетки наперегонки с попугаем. Делаю свое дело за деньги. Стою за хлебом. Отправляюсь домой. Вижу небо все в той же луже. Упираюсь тупо ключом в знакомую скважину. Родина. Какого хрена тебе я нужен? Родина? А, впрочем, уже не важно. Солнце зашло за крышу. Медленная картина. Сижу, ничего не слышу. Вижу спину в зеркале. Засыпаю. Поехали. Баю-баю. март 92 * * * Рите
Положите меня в копилку, леди: в тесноте - не в обиде. В темноте эти люди меня не увидят. Я спрячусь, не только "в ладони губы", а спрячусь совсем (не хочу "со всеми"). Будет надпись "тут спрятан глупый человек". Вероятно осенний прохладный день будет выбран Вами для посещения мавзолея. Поведет Вас под локоть какой-нибудь Ваня или Вова. Сожалея о подмокших носках и обратном пути до дома, Вы с ним будете молча идти. "Эта местность знакома мне". Эта фраза заставит Вас вздрогнуть. "Четыре раза... (освобождается локоть) ... я бывал здесь уже". Возвращается ужас на круги своя. "О душе подумалось мне". Вы сказали: "А мне о душе". февраль 93 Попытка примирения - Скоро ли я облысею? Скоро ли выйду в тираж? Скоро ли Моисеем выведу выводок наш? Скоро ли, Боже, со стоном первым прикинусь шутом, чтоб из Второго Закона вывести Третий потом? - Скоро, голубчик мой, скоро ангел примерит наряд и из обычного вздора выдавит гибельный яд. Скоро пройдут твои годы. Много ль отмерить шуту? Кода, голубчик мой, кода, кода, голубчик... c'est tout. апрель 93 Прогулка по Мертвому морю Я в детстве рисовал кривое море (границу между синью и синим), выдумывал далекие бега, я говорил про берег "берега", хотел скорее взрослым стать и сильным и море рисовал. Я плавал в море у берега. Оно не называлось Синим. Любил, когда руки касалось дно. июль 93 Два письма в стол Парю на ниточке льняной нелепым гадом. Рожденным ползать, птенчик мой, летать не надо. Забуду прежние грехи, вздохну о новых. Так скоро пишутся стихи и так хреново. Порядок четырех стихий нарушен: все реже пишутся стихи, все суше. Дышу не воздухом уже, а пеплом, - пора подумать о душе и пекле. Уже не радует царя царица. Живет в плену у сухаря синица. Четыре крошки на кону, - пасую... Не помяни, идя ко дну, и всуе. январь 94 * * * Земноводной царевны замурзанный камуфляж просыхает на вешалке между парчой и рогожей, под замочною скважиной раскрасневшийся паж битый час повторяет движенье одно и то же, а царевич в немыслимой позе глотает пот: поутру ускачет подруга в свое болото; им надкусанный наскоро зеленоватый плод прокисает на суше, выскользнув из компота. Я сижу у камина и, чуть дыша, примеряю маски: слуги, вельможи,.. кочергой внимательной вороша в угольках огарки зеленой кожи. август 94 Полусонет (спьяну) Мой колыбельный оберег, Марина, - одна из стародавних небылиц губами немощными, не моими, исполнена до шелеста страниц на пятый день, на третий день; на первый прилизаны растрепанные перья, натянута по веки простыня... Когда ты крикнешь в сумерках Орфея - служителя галдящего сабвея, то выкрикнешь лишь имя, - не меня. август 94 Неудавшееся стихотворение Капля теплого молока камнем падает с потолка, помножая на ноль число, в степь которого занесло человека с набитым ртом, уронившего взгляд на том стихотворца, чьих хватит книг на классический лимерик. Человек прикрывает глаз, чтобы лучше не видеть нас, и творит театральный вздох: мол, Герасим, твой бобик сдох, не оставив предсмертных од, от фисташек и пива, от обреченности и тоски, от того, что - ни сна, ни зги, ни пришельцев, ни пришлых дам, ни вопросов, ни нет, ни да, ничего, что морочит ум нам с тобой или дальним двум, намолчавшимся по ночам; мимо денег, ничья, ничья, просто так, и ничего лишнего, ничего лишнего, ничего личного, ничего не получилось. сентябрь 94 Москва. Садовое кольцо. Бедекер. Мише и Боре Пойдешь по городу пешком, глотая кашель, давясь холодным пирожком с овсяной кашей, и станешь тыкаться осой в стекло витрины, мороча взор то колбасой, то осетриной. Поймаешь желтое такси в свои объятья, кивнешь цветочнице: "мерси", коснешься платья, взбежишь по лестнице крутой, прошепчешь: "здравствуй" в пространство, где не ждет никто из дальних странствий. Закуришь горестный "камаль" от мокрой спички, по всхлипу отличишь трамвай от электрички, на плечи кинешь синий плащ, рассыпешь мелочь и прежде, чем пуститься в пляс, еще помедлишь. Пойдешь по стрелке часовой к горбатым скверам, прикосновенье осевой к вишневым венам добавит вымысла тоске по разным людям, увидишь голову в песке на пыльном блюде. Орехов в горькой скорлупе на завтрак купишь, покажешь своре голубей прощальный кукиш, придумаешь испечь пирог, заняться прозой, сушить грибы и травы впрок и ждать мороза. сентябрь 94