Письмо отцу к 7 ноября
1
Привет, мой славный Па!
Забыл меня совсем?
Пропал в лесной глуши
и не бываешь дома?
Иль в лени сеть попал?
Чураешься бесед?
Ну как тебе внушить, -
любовь к аэродромам,
моторам, планерам,
постройкам деревянным,
паркету, калачам,
лелеянью кручин,..
не заменяют нам,
ни косвенно, ни явно,
бесед по мелочам
без видимых причин.2
Я пережил свой год, как раненый щенок,
прижился не в тепле, но около тепла.
Неведомой ценой не сбился с лап, не сдох.
И крыша надо мной пока не протекла.
Хозяин терпелив. Подруга - хвост трубой.
Большая конура. Плюс мозговая кость
обычно ждёт меня, когда плетусь домой,
где я - еврей-кобель, а не - татарин-гость.3
Каждое утро, по дороге на службу,
встречаю людей, это жутко забавно.
Ты спросишь меня "почему?". Потому что,
то - деда Гриша, то - баба Аня,
то какой-нибудь Дембо тебе кивает,
то усталая мама шепнёт на идиш,
а ещё, иногда (редкий день) бывает,
как во сне, и тебя вдалеке увидишь.4
А ещё замечу, что мир забавен,
как обрезанный негр в российской бане,
как игра на гармошке в пустыне Гоби,
как "Москва-Петушки" на жидовской мове,
как варёные яйца солдат Цахала,
как глисты спагетти в усах цыгана,
как мольба о мире с ножом в кармане,
как проклятье Всевышнего на Коране,
как дубасит Белого клоун Рыжий,
как по Монину Херу ходьба на лыжах,
как...
"какого чёрта тебя здесь греет?"
Ублажил Господь, и... родил евреем.ноябрь 97
Из Третьего Рима, с любовью
И.В.
1
Прилетали птицы из-за моря,
мне заморских слов наговорили.
Я вам, птицы, верил и не верил.
Вы мне, птицы, лгали и не лгали.(1988)
Время в твоих краях
по крышам скачет, -
гаммы гремит рояль, -
младенец плачет, -
надо писать письмо
в безумном темпе, -
non troppo, малыш, постой,
мгновенье терпит...
На фразе "замедли шаг"
становится все понятней
как правильнее дышать
и как приятней
провести вечер,
потратить время -
целую вечность
в Риме.
2
Reductio ad absurdum sub specie aeternitatis (лат.)
Вышла Ирка из тумана,
вынув фигу из кармана...
Не по-нашему одета,
слышен вражеский акцент, -
пожила, похоже, где-то,
где проходу нашим нет.Где бодался роморемул
под клыкастою козой,
где спивались Марс и Регул
под изогнутой лозой,
где - чего не надо даром -
отдавали в жертву Ларам.Где слюнявил Цезарь Брута,
где безумствовал Нерон,
где калигулярность блуда
знала имя - Легион,
где фанаты бардака
шли болеть за Спартака.Где взвывал напрасно Павел,
где усоп Веспасиан,
где за Папой Папа правил
бал потешных христиан,
где попы спалили Бруно
огалтело и сумбурно.Где да Винчи буйной роте
сопляков читал термех,
где ваял Буонарроти
первородный сытый грех,
где великие кастраты
пели глупые кантаты.Где боролся карбонарий
за размеры макарон,
где эфир крутых каналий
был Маркони покорен,
где в петле болтался дуче,
очумев от жизни сучей.Где Фиат, Пирелли, лиры,
пицца, Альпы, речка Тибр,
где Лауры, Лолы, Иры,
Микелины, Сильвы и пр.,
где не сразу сыщешь гада,
где всегда еврею рады...
3
- Ты поедешь со мною в Крым?
- В Рим?
- Не ври.
- Почему не в Рим?(1993)
Вышли вместе из тумана,
поседевшие слегка,
дети странного романа,
схожие издалека,улыбаясь чудной встрече,
вспоминая и бранясь,
забывая части речи,
про прохожих и про нас.Вышли дети из тумана...
Мы с тобой остались в нем,
пусть теперь сойдут с ума, но
нас не сыщут днем с огнем.
4
Рим -
палец в спину -
вонзив аренам -
твоим палестинам -
мои коленаРусь -
руки гладят
свои же плечи -
тебя же ради -
тебе же легче(1989)
Здравствуй, римлянка Ирка. До чего же естественно (как ложку и вилку)
склеить имя и место. Здравствуй. За все эти годы письмо оказалось первым.
Это - своего рода проба пера и нерва. Когда становится тошно, думаю об Ита-
лии. Это - именно то, что совсем не угнетает меня. Вернулось мое семейство.
Мы ели арбуз, когда ты, сменив обстоятельство места, рванула в чужие пенаты.
Я сбегал в сохнут и начал учиться еврейской речи. Мне так сказали: "Иначе
Вам делать в Израиле нечего." Был у Борьки, - буквально мне стало сразу луч-
ше. "Ло, ани, ло Байрон. Ани ахер сложный случай." Борька сказал мне: "Сука,
спрятал от Борьки Ирку." Еще?... Я таскаю в сумке повсюду твою визитку. Од-
нако же не скучаю. Надеюсь добраться в гости. Все было так не случайно. Вот
и все мои новости.август 95
* * *
Кирке
Ночь. Светло и холодно.
На носу зима.
Хватит о грустном.
Где-то за городом -
моя тюрьма
да пирог капустный.
Все не доберусь, прости,
в поздние гости.
Конечно же глупости -
все мои горести.
Всех моих новостей
горсть ничтожная.
Ты постели постель.
Можно я
буду ближе к утру?
Не мерзни, ложись у огня.
Я тебя одну
не оставлю. А ты меня?
зима 96
* * *
Спи, свернувшись во мхах в клубок змеиный,
под мелко вздрагивающим одеялом желтушных листьев.
Все, что видишь во сне: только шеи и спины,
и над бледной свечой узловатые кисти.
Мне прозрачен твой сон, мне тоже снились
старики, слезящиеся как пасхальные свечи;
я по-своему даже люблю их, или,
вернее, они для меня и есть обыкновенная вечность.
Больше ничего о твоем сне. С улыбкой
стану сгребать листву, напевая песню.
Чтобы ты приснился себе улиткой
иль обернулся ею, когда воскреснешь
завтра.
Спи, мой посох, подарок свыше.
Мы уже не нужны друг другу.
Уходя, приходится избавляться от лишних
вещей. Предпочтительней их раздаривать слугам.
Но давно разбежались. И кому ты нужен
кроме прежних владельцев? Их имена истерты.
Ухожу, унося наш последний ужин
нетронутым. Донесу еще теплым.
осень 95
* * *
Всякий раз говорю тебе: "Здравствуй",
если ты возвращаешься в царство
мое.
Ненадолго.
Ода душистому хмелю и русскому деепричастию
Поэт Александр Генин,
лежа на майском пляже,
воспетое тело неге
предав, утоляя жажду
картавящей лексику влагой,
вздыхал о походках легких,
талиях тонких
и наглых,
несущихся водопадами,
слепя красою восточной,
квадригами, тройками, парами,
а прочие - по-одиночке;
девах, воздушных как перья,
паденья одежд одуванчика,
как поцелуи Офелии
(сгорая, искала слезы щека).
Ворча и перебивая,
и перевирая смыслы,
и в горла переливая
напиток от солнца кислый,
мы вторили ему, дети
дяди Грауэрмана,
не зная куда бы деться
от мэтра-эротомана,
парящего над травою
мохнатых шмелей мажором,
вознесшегося главою
выше прославленной жопы.
Пересыхали губы,
наречия плыли неистово.
Сашка, мы были колумбами
речки по имени Истра.
Сашка! В прошедших зимах
было довольно хрени.
Люблю тебя невыразимо,
поэт Александр Генин.май 96
(продолжение)
Ходил поэт побираться
к девкам зеленоглазым
близ заведения частного
бдительной фрау Розы.
Ему давали полтинник,
хватало на завтрак с пивом.
Потом он лежал на лавке
и в небо глядел красиво,
выдумывал себе рифмы
и выпускал их на волю.
Тяжёлые рифмы эти
гудели зелёным роем.
Поэту надоедали.
Поэт в них плевался ядом.
Многие улетали,
другие падали рядом.
Представьте себе картину.Во сне он молился Богу
и видел долгие рельсы
в далёкую Палестину.апрель 99
* * *
Я возвращаю взору своему
июньскую болезненную зелень,
очаг семейный - слабому уму,
домашних тапочек басок музейный -
слуху,
десяток слов - в альбом 'Родная речь'
(скорее - памяти). И где бы мне ни лечь,
улыбку пряча, подожду старуху.июнь 94
* * *
Шесть утра. Слепящая морось.
Мутно-сладкая майская вязь.
Голоса. Оглашенные. Голо.
Выпью чаю и вспомню Вас.
Прокричу-проскриплю-провою
на рассвете муллой-ослом,
стану биться седой головою,
дабы вытряхнуть боль и зло.
Похоть - костью в промокшем горле
надрезает вялую плоть.
"Горе мне!" - и на шепот, - "горе,
горе, грешен, прости, Господь."
В капле - радуга. Капнет - падаль.
Извиняю измену. Змей
расплодившихся позже гадов
и мудрей, и милей, и злей.
Я ослеп, озлобился, замер.
Мне теперь есть куда бежать.
За моря - за морями. Знамо
в никуда. Ниоткуда. Жаль.май 94