Глава 14.
Неделю спустя в нашу мастерскую неожиданно приехал на своем форде булочник.
- Ну-ка, выйди к нему, Робби, - сказал Ленц, злобно посмотрев в окно. -
Этот марципановый Казанова наверняка хочет предъявить рекламацию.
У булочника был довольно расстроенный вид.
- Что-нибудь с машиной? - спросил я. Он покачал головой:
- Напротив. Работает отлично. Она теперь все равно что новая.
- Конечно, - подтвердил я и посмотрел на него с несколько большим
интересом.
- Дело в том... - сказал он, - дело в том, что... в общем, я хочу другую
машину, побольше... - Он оглянулся. - У вас тогда, кажется, был кадилляк?
Я сразу понял все. Смуглая особа, с которой он жил, доняла его.
- Да, кадилляк, - сказал я мечтательно. - Вот тогда-то вам и надо было
хватать его. Роскошная была машина! Мы отдали ее за семь тысяч марок.
Наполовину подарили!
- Ну, уж и подарили...
- Подарили! - решительно повторил я и стал прикидывать, как действовать. -
Я мог бы навести справки, - сказал я, - может быть, человек, купивший ее
тогда, нуждается теперь в деньгах. Нынче такие вещи бывают на каждом шагу.
Одну минутку.
Я пошел в мастерскую и быстро рассказал о случившемся. Готтфрид подскочил:
- Ребята, где бы нам экстренно раздобыть старый кадилляк? - Об этом
позабочусь я, а ты последи, чтобы булочник не сбежал, - сказал я.
- Идет! - Готтфрид исчез.
Я позвонил Блюменталю. Особых надежд на успех я не питал, но попробовать не
мешало. Он был в конторе.
- Хотите продать свой кадилляк? - сразу спросил я. Блюменталь рассмеялся.
- У меня есть покупатель, - продолжал я. - Заплатит наличными.
- Заплатит наличными... - повторил Блюменталь после недолгого раздумья. - В
наше время эти слова звучат, как чистейшая поэзия.
- И я так думаю, - сказал я и вдруг почувствовал прилив бодрости. - Так как
же, поговорим?
- Поговорить всегда можно, - ответил Блюменталь.
- Хорошо. Когда я могу вас повидать?
- У меня найдется время сегодня днем. Скажем, в два часа, в моей конторе.
- Хорошо.
Я повесил трубку.
- Отто, - обратился я в довольно сильном возбуждении к Кестеру, - я этого
никак не ожидал, но мне кажется, что наш кадилляк вернется!
Кестер отложил бумаги:
- Правда? Он хочет продать машину?
Я кивнул и посмотрел в окно. Ленц оживленно беседовал с булочником.
- Он ведет себя неправильно, - забеспокоился я. - Говорит слишком много.
Булочник - это целая гора недоверия; его надо убеждать молчанием. Пойду и
сменю Готтфрида.
Кестер рассмеялся:
- Ни пуху, ни пера, Робби.
Я подмигнул ему и вышел. Но я не поверил своим ушам, - Готтфрид и не думал
петь преждевременные дифирамбы кадилляку, он с энтузиазмом рассказывал
булочнику, как южноамериканские индейцы выпекают хлеб из кукурузной муки. Я
бросил ему взгляд, полный признательности, и обратился к булочнику:
- К сожалению, этот человек не хочет продавать...
- Так я и знал, - мгновенно выпалил Ленц, словно мы сговорились.
Я пожал плечами: - Жаль... Но я могу его понять...
Булочник стоял в нерешительности. Я посмотрел на Ленца.
- А ты не мог бы попытаться еще раз? - тут же спросил он.
- Да, конечно, - ответил я. - Мне все-таки удалось договориться с ним о
встрече сегодня после обеда. Как мне найти вас потом? - спросил я булочника.
- В четыре часа я опять буду в вашем районе. Вот и наведаюсь...
- Хорошо, тогда я уже буду знать все. Надеюсь, дело все-таки выгорит.
Булочник кивнул. Затем он сел в свой форд и отчалил.
- Ты что, совсем обалдел? - вскипел Ленц, когда машина завернула за угол: -
Я должен был задерживать этого типа чуть ли не насильно, а ты отпускаешь его
ни с того ни с сего!
- Логика и психология, мой добрый Готтфрид! - возразил я и похлопал его по
плечу, - Этого ты еще не понимаешь как следует...
Он стряхнул мою руку.
- Психология... - заявил он пренебрежительно. - Удачный случай - вот лучшая
психология! И такой случай ты упустил! Булочник никогда больше не вернется...
- В четыре часа он будет здесь.
Готтфрид с сожалением посмотрел на меня.
- Пари? - спросил он.
- Давай, - сказал я, - но ты влипнешь. Я его знаю лучше, чем ты! Он любит
залетать на огонек несколько раз: Кроме того, не могу же я ему продать вещь,
которую мы сами еще не имеем.
- Господи, боже мой! И это все, что ты можешь сказать, детка! - воскликнул
Готтфрид, качая головой. - Ничего из тебя в этой жизни не выйдет. Ведь у нас
только начинаются настоящие дела! Пойдем, я бесплатно прочту тебе лекцию о
современной экономической жизни...
x x x
Днем я пошел к Блюменталю. По пути я сравнивал себя с молодым козленком,
которому надо навестить старого волка. Солнце жгло асфальт, и с каждым шагом
мне все меньше хотелось, чтобы Блюменталь зажарил меня на вертеле. Так или
иначе, лучше всего было действовать быстро.
- Господин Блюменталь, - торопливо проговорил я, едва переступив порог
кабинета и, не дав ему опомниться, - я пришел к вам с приличным предложением.
Вы заплатили за кадилляк пять тысяч пятьсот марок. Предлагаю вам шесть, но
при условии, что действительно продам его. Это должно решиться сегодня
вечером.
Блюменталь восседал за письменным столом и ел яблоко. Теперь он перестал
жевать и внимательно посмотрел на меня.
- Ладно, - цросопел он через несколько секунд, снова принимаясь за яблоко.
Я подождал, пока он бросил огрызок в бумажную корзину.
Когда он это сделал, я спросил:
- Так, значит, вы согласны?
- Минуточку! - Он достал из ящика письменного. стола другое яблоко и с
треском надкусил его. - Дать вам тоже?
- Благодарю, сейчас не надо.
- Ешьте побольше яблок, господин Локамп! Яблоки продлевают жизнь! Несколько
яблок в день - и вам никогда не нужен врач!
- Даже если я сломаю руку?
Он ухмыльнулся, выбросил второй огрызок и встал:
- А вы не ломайте руки!
- Практический совет, - сказал я и подумал, что же будет дальше. Этот
яблочный разговор показался мне слишком подозрительным.
Блюменталь достал ящик с сигаретами и предложил мне закурить. Это были уже
знакомые мне "Корона-с".
- Они тоже продлевают жизнь? - спросил я.
- Нет, они укорачивают ее. Потом это уравновешивается яблоками. - Он
выпустил клуб дыма и посмотрел на меня снизу, откинув голову, словно
задумчивая птица. - Надо все уравновешивать, - вот в чем весь секрет жизни...
- Это надо уметь.
Он подмигнул мне;
- Именно уметь, в этом весь секрет. Мы слишком много знаем и слишком мало
умеем... потому что знаем слишком много.
Он рассмеялся.
- Простите меня. После обеда я всегда слегка настроен на философский лад.
- Самое время для философии, - сказал я. - Значит, с кадилляком мы тоже
добьемся равновесия, не так ли?
Он поднял руку:
- Секунду...
Я покорно склонил голову. Блюменталь заметил мой жест и рассмеялся.
- Нет, вы меня не поняли. Я вам только хотел сделать комплимент. Вы
ошеломили меня, явившись с открытыми картами в руках! Вы точно рассчитали, как
это подействует на старого Блюменталя. А знаете, чего я ждал?
- Что я предложу вам для начала четыре тысячи пятьсот.
- Верно! Но тут бы вам несдобровать. Ведь вы хотите продать за семь, не так
ли?
Из предосторожности я пожал плечами:
- Почему именно за семь?
- Потому что в свое время это было вашей первой ценой.
- У вас блестящая память, - сказал я.
- На цифры. Только на цифры. К сожалению. Итак, чтобы покончить: берите
машину за шесть тысяч. Мы ударили по рукам.
- Слава богу, - сказал я, переводя дух. - Первая сделка после долгого
перерыва. Кадилляк, видимо, приносит нам счастье.
- Мне тоже, - сказал Блюменталь. - Ведь и я заработал на нем пятьсот марок.
- Правильно. Но почему, собственно, вы его так скоро продаете? Он не
нравится вам?
- Просто суеверие, - объяснил Блюменталь. - Я совершаю любую сделку, при
которой что-то зарабатываю,
- Чудесное суеверие... - ответил я.
Он покачал своим блестящим лысым черепом:
- Вот вы не верите, но это так. Чтобы не было неудачи в других делах.
Упустить в наши дни выгодную сделку - значит бросить вызов судьбе. А этого
никто себе больше позволить не может.
x x x
В половине пятого Ленц, весьма выразительно посмотрев на меня, поставил на
стол передо мной пустую бутылку из-под джина:
- Я желаю, чтобы ты мне ее наполнил, детка! Ты помнишь о нашем пари?
- Помню, - сказал я, - но ты пришел слишком рано. Готтфрид безмолвно поднес
часы к моему носу.
- Половина пятого, - сказал я, - думаю, что это астрономически точное
время. Опоздать может всякий. Впрочем, я меняю условия пари - ставлю два
против одного.
- Принято, - торжественно заявил Готтфрид. - Значит, я получу бесплатно
четыре бутылки джина. Ты проявляешь героизм на потерянной позиции. Весьма
почетно, деточка, но глупо.
- Подождем...
Я притворялся уверенным, но меня одолевали сомнения. Я считал, что булочник
скорее всего уж не придет. Надо было задержать его в первый раз. Он был
слишком ненадежным человеком.
В пять часов на соседней фабрике перин завыла сирена. Готтфрид молча
поставил передо мной еще три пустые бутылки. Затем он прислонился к окну и
уставился на меня.
- Меня одолевает жажда, - многозначительно произнес он.
В этот момент с улицы донесся характерный шум фордовского мотора, и тут же
машина булочника въехала в ворота.
- Если тебя одолевает жажда, дорогой Готтфрид, - ответил я с большим
достоинством, - сбегай поскорее в магазин и купи две бутылки рома, которые я
выиграл. Я позволю тебе отпить глоток бесплатно. Видишь булочника во дворе?
Психология, мой мальчик! А теперь убери отсюда пустые бутылки! Потом можешь
взять такси и поехать на промысел. А для более тонких дел ты еще молод.
Привет, мой сын!
Я вышел к булочнику и сказал ему, что машину, вероятно, можно будет купить.
Правда, наш бывший клиент требует семь тысяч пятьсот марок, но если он увидит
наличные деньги, то уж как-нибудь уступит за семь. Булочник слушал меня так
рассеянно, что я немного растерялся.
- В шесть часов я позвоню этому человеку еще раз, - сказал я, наконец.
- В шесть? - очнулся булочник. - В шесть мне нужно... - Вдруг он повернулся
ко мне: - Поедете со мной?
- Куда? - удивился я.
- К вашему другу, художнику. Портрет готов.
- Ах, так, к Фердинанду Грау...
Он кивнул.
- Поедемте со мной. О машине мы сможем поговорить и потом.
По-видимому, он почему-то не хотел идти к Фердинанду без меня... Со своей
стороны, я также был весьма заинтересован в том, чтобы не оставлять его
одного. Поэтому я сказал:
- Хорошо, но это довольно далеко. Давайте поедем сразу.
x x x
Фердинанд выглядел очень плохо. Его лицо имело серовато-зеленый оттенок и
было помятым и обрюзгшим. Он встретил нас у входа в мастерскую. Булочник едва
взглянул на него. Он был явно возбужден.
- Где портрет? - сразу спросил он.
Фердинанд показал рукой в сторону окна. Там стоял мольберт с портретом.
Булочник быстро вошел в мастерскую и застыл перед ним. Немного погодя он снял
шляпу. Он так торопился, что сначала и не подумал об этом.
Фердинанд остался со мной в дверях.
- Как поживаешь, Фердинанд? - спросил я.
Он сделал неопределенный жест рукой.
- Что-нибудь случилось?
- Что могло случиться?
- Ты плохо выглядишь.
- И только.
- Да, - сказал я, - больше ничего...
Он положил мне на плечо свою большую ладонь и улыбнулся, напоминая чем-то
старого сенбернара.
Подождав еще немного, мы подошли к булочнику, Портрет его жены удивил меня:
голова получилась отлично. По свадебной фотографии и другому снимку, на
котором покойница выглядела весьма удрученной, Фердинанд написал портрет еще
довольно молодой женщины. Она смотрела на нас серьезными, несколько
беспомощными глазами.
- Да, - сказал булочник, не оборачиваясь, - это она. - Он сказал это скорее
для себя, и я подумал, что он даже не слышал своих слов.
- Вам достаточно светло? - спросил Фердинанд.
Булочник не ответил.
Фердинанд подошел к мольберту и слегка повернул его. Потом он отошел назад
и кивком головы пригласил меня в маленькую комнату рядом с мастерской.
- Вот уж чего никак не ожидал, - сказал он удивленно. - Скидка
подействовала на него. Он рыдает...
- Всякого может задеть за живое, - ответил я. - Но с ним это случилось
слишком поздно...
- Слишком поздно, - сказал Фердинанд, - всегда все слишком поздно. Так уж
повелось в жизни, Робби.
Он медленно расхаживал по комнате:
- Пусть булочник побудет немного один, а мы с тобой можем пока сыграть в
шахматы.
- У тебя золотой характер, - сказал я. Он остановился:
- При чем тут характер? Ведь ему все равно ничем не помочь. А если вечно
думать только о грустных вещах, то никто на свете не будет иметь права
смеяться...
- Ты опять прав, - сказал я. - Ну, давай - сыграем быстро партию.
Мы расставили фигуры и начали. Фердинанд довольно легко выиграл. Не трогая
королевы, действуя ладьей в слоном, он скоро объявил мне мат.
- Здорово! - сказал я. - Вид у тебя такой, будто ты не спал три дня, а
играешь, как морской разбойник.
- Я всегда играю хорошо, когда меланхоличен, - ответил Фердинанд.
- А почему ты меланхоличен?
- Просто так. Потому что темнеет. Порядочный человек всегда становится
меланхоличным, когда наступает вечер. Других особых причин не требуется.
Просто так... вообще...
- Но только если он один, - сказал я.
- Конечно. Час теней. Час одиночества. Час, когда коньяк кажется особенно
вкусным. Он достал бутылку и рюмки.
- Не пойти ли нам к булочнику? - спросил я.
- Сейчас. - Он налил коньяк. - За твое здоровье, Робби, за то, что мы все
когда-нибудь подохнем!
- Твое здоровье, Фердинанд! За то, что мы пока еще землю топчем!
- Сколько раз наша жизнь висела на волоске, а мы все-таки уцелели. Надо
выпить и за это!
- Ладно.
Мы пошли обратно в мастерскую. Стало темнеть. Вобрав голову в плечи,
булочник все еще стоял перед портретом. Он выглядел горестным и потерянным, в
этом большом голом помещении, и мне показалось, будто он стал меньше.
- Упаковать вам портрет? - спросил Фердинанд. Булочник вздрогнул:
- Нет...
- Тогда я пришлю вам его завтра.
- Он не мог бы еще побыть здесь? - неуверенно спросил булочник.
- Зачем же? - удивился Фердинанд и подошел ближе. - Он вам не нравится?
- Нравится... но я хотел бы оставить его еще здесь...
- Этого я не понимаю.
Булочник умоляюще посмотрел на меня. Я понял - он боялся повесить портрет
дома, где жила эта черноволосая дрянь.
Быть может, то был страх перед покойницей.
- Послушай, Фердинанд, - сказал я, - если портрет будет оплачен, то его
можно спокойно оставить здесь.
- Да, разумеется...
Булочник с облегчением извлек из кармана чековую книжку. Оба подошли к
столу.
- Я вам должен еще четыреста марок? - спросил булочник.
- Четыреста двадцать, - сказал Фердинанд, - с учетом скидки. Хотите
расписку?
- Да, - сказал булочник, - для порядка. Фердинанд молча написал расписку и
тут же получил чек. Я стоял у окна и разглядывал комнату. В сумеречном
полусвете мерцали лица на невостребованных и неоплаченных портретах в
золоченых рамах. Какое-то сборище потусторонних призраков, и казалось, что все
эти неподвижные глаза устремлены на портрет у окна, который сейчас
присоединится к ним. Вечер тускло озарял ею последним отблеском жизни. Все
было необычным - две человеческие фигуры, согнувшиеся над столом, тени и
множество безмолвных портретов.
Булочник вернулся к окну. Его глаза в красных прожилках казались
стеклянными шарами, рот был полуоткрыт, и нижняя губа обвисла, обнажая желтые
зубы. Было смешно и грустно смотреть на него. Этажом выше кто-то сел за
пианино и принялся играть упражнения. Звуки повторялись непрерывно, высокие,
назойливые. Фердинанд остался у стола. Он закурил сигару. Пламя спички
осветило его лицо. Мастерская, тонувшая в синем полумраке, показалась вдруг
огромной от красноватого огонька.
- Можно еще изменить кое-что в портрете? - спросил булочник.
- Что именно?
Фердинанд подошел поближе. Булочник указал на драгоценности:
- Можно это снова убрать?
Он говорил о крупной золотой броши, которую просил подрисовать, сдавая
заказ.
- Конечно, - сказал Фердинанд, - она мешает восприятию лица. Портрет только
выиграет, если ее убрать.
- И я так думаю. - Булочник замялся на минуту. - Сколько это будет стоить?
Мы с Фердинандом переглянулись.
- Это ничего не стоит, - добродушно сказал Фердинанд. - Напротив, мне
следовало бы вернуть вам часть денег: ведь на портрете будет меньше
нарисовано.
Булочник удивленно поднял голову. На мгновение мне показалось, что он готов
согласиться с этим. Но затем он решительно заявил:
- Нет, оставьте... ведь вы должны были ее нарисовать.
- И это опять-таки правда...
Мы пошли. На лестнице я смотрел на сгорбленную спину булочника, и мне стало
его жалко; я был слегка растроган тем, что в нем заговорила совесть, когда
Фердинанд разыграл его с брошью на портрете. Я понимал его настроение, и мне
не очень хотелось наседать на него с кадилляком. Но потом я решил: его
искренняя скорбь по умершей супруге объясняется только тем, что дома у него
живет черноволосая дрянь. Эта мысль придала мне бодрости.
x x x
- Мы можем переговорить о нашем деле у меня, - сказал булочник, когда мы
вышли на улицу.
Я кивнул. Меня это вполне устраивало. Булочнику, правда, казалось, что в
своих четырех стенах он намного сильнее, я же рассчитывал на поддержку его
любовницы.
Она поджидала нас у двери.
- Примите сердечные поздравления, - сказал я, не дав булочнику раскрыть
рта.
- С чем? - спросила она быстро, окинув меня озорвым взглядом.
- С вашим кадилляком, - невозмутимо ответил я.
- Сокровище ты мое! - Она подпрыгнула и повисла на шее у булочника.
- Но ведь мы еще... - Он пытался высвободиться из ее объятий и объяснить ей
положение дел. Но она не отпускала его. Дрыгая ногами, она кружилась с ним, не
давая ему говорить. Передо мной мелькала то ее хитрая, подмигивающая рожица,
то его голова мучного червя. Он тщетно пытался протестовать.
Наконец ему удалось высвободиться.
- Ведь мы еще не договорились, - сказал он, отдуваясь.
- Договорились, - сказал я с большой сердечностью. - Договорились! Беру на
себя выторговать у него последние пятьсот марок. Вы заплатите за кадилляк семь
тысяч марок и ни пфеннига больше! Согласны?
- Конечно! - поспешно сказала брюнетка. - Ведь это действительно дешево,
пупсик...
- Помолчи! - Булочник поднял руку.
- Ну, что еще случилось? - набросилась она на него. - Сначала ты говорил,
что возьмешь машину, а теперь вдруг не хочешь!
- Он хочет, - вмешался я, - мы обо всем переговорили...
- Вот видишь, пупсик? Зачем отрицать?.. - Она обняла его. Он опять
попытался высвободиться, но она решительно прижалась пышной грудью к его
плечу. Он сделал недовольное лицо, но его сопротивление явно слабело. -
Форд... - начал он.
- Будет, разумеется, принят в счет оплаты...
- Четыре тысячи марок...
- Стоил он когда-то, не так ли? - спросил я дружелюбно.
- Он должен быть принят в оплату с оценкой в четыре тысячи марок, - твердо
заявил булочник. Овладев собой, он теперь нашел позицию для контратаки. - Ведь
машина почти новая...
- Новая... - сказал я. - После такого колоссального ремонта?
- Сегодня утром вы это сами признали.
- Сегодня утром я имел в виду нечто иное. Новое новому рознь, и слово
"новая" звучит по-разному, в зависимости от того, покупаете ли вы или
продаете. При цене в четыре тысячи марок ваш форд должен был бы иметь бамперы
из чистого золота.
- Четыре тысячи марок - или ничего не выйдет, - упрямо сказал он. Теперь
это был прежний непоколебимый булочник; казалось, он хотел взять реванш за
порыв сентиментальности, охвативший его у Фердинанда.
- Тогда до свидания! - ответил я и обратился к его подруге: - Весьма
сожалею, сударыня, но совершать убыточные сделки я не могу. Мы ничего не
зарабатываем на кадилляке и не можем поэтому принять в счет оплаты старый форд
с такой высокой ценой. Прощайте...
Она удержала меня. Ее глаза сверкали, и теперь она так яростно обрушилась
на булочника, что у него потемнело в глазах.
- Сам ведь говорил сотни раз, что форд больше ничего не стоит, - прошипела
она в заключение со слезами на глазах.
- Две тысячи марок, - сказал я. - Две тысячи марок, хотя и это для нас
самоубийство. Булочник молчал.
- Да скажи что-нибудь наконец! Что же ты молчишь, словно воды в рот набрал?
- кипятилась брюнетка.
- Господа, - сказал я, - пойду и пригоню вам кадилляк. А вы между тем
обсудите этот вопрос между собой.
Я почувствовал, что мне лучше всего исчезнуть. Брюнетке предстояло
продолжить мое дело.
x x x
Через час я вернулся на кадилляке. Я сразу заметил, что спор разрешился
простейшим образом. У булочника был весьма растерзанный вид, к его костюму
пристал пух от перины. Брюнетка, напротив, сияла, ее грудь колыхалась, а на
лице играла сытая предательская улыбка. Она переоделась в тонкое шелковое
платье, плотно облегавшее ее фигуру. Улучив момент, она выразительно
подмигнула мне и кивнула головой. Я понял, что все улажено. Мы совершили
пробную поездку. Удобно развалясь на широком заднем сиденье, брюнетка
непрерывно болтала. Я бы с удовольствием вышвырнул ее в окно, но она мне еще
была нужна. Булочник с меланхоличным видом сидел рядом со мной. Он заранее
скорбел о своих деньгах, - а эта скорбь самая подлинная из всех.
Мы приехали обратно и снова поднялись в квартиру. Булочник вышел из
комнаты, чтобы принести деньги. Теперь он казался старым, и я заметил, что у
него крашеные волосы. Брюнетка кокетливо оправила платье:
- Это мы здорово обделали, правда?
- Да, - нехотя ответил я.
- Сто марок в мою пользу...
- Ах, вот как... - сказал я.
- Старый скряга, - доверительно прошептала она и подошла ближе. - Денег у
него уйма! Но попробуйте заставить его раскошелиться! Даже завещания написать
не хочет! Потом все получат, конечно, дети, а я останусь на бобах! Думаете,
много мне радости с этим старым брюзгой?..
Она подошла ближе. Ее грудь колыхалась.
- Так, значит, завтра я зайду насчет ста марок. Когда вас можно застать?
Или, может быть, вы бы сами заглянули сюда? - Она захихикала. - Завтра после
обеда я буду здесь одна...
- Я вам пришлю их сюда, - сказал я.
Она продолжала хихикать.
- Лучше занесите сами. Или вы боитесь?
Видимо, я казался ей робким, и она сделала поощряющий жест.
- Не боюсь, - сказал я. - Просто времени нет. Как раз завтра надо идти к
врачу. Застарелый сифилис, знаете ли! Это страшно отравляет жизнь!..
Она так поспешно отступила назад, что чуть не упала в плюшевое кресло, в
эту минуту вошел булочник. Он недоверчиво покосился на свою подругу. Затем
отсчитал деньги и положил их на стол. Считал он медленно и неуверенно. Его
тень маячила на розовых обоях и как бы считала вместе с ним. Вручая ему
расписку, я подумал:
"Сегодня это уже вторая, первую ему вручил Фердинанд Грау". И хотя в этом
совпадении ничего особенного не было, оно почему-то показалось мне странным.
Оказавшись на улице, я вздохнул свободно. Воздух был по-летнему мягок. У
тротуара поблескивал кадилляк.
- Ну, старик, спасибо, - сказал я и похлопал его по капоту. - Вернись
поскорее - для новых подвигов!