Российское научное сообщество переживает в настоящее время глубокий кризис. Доля расходов на НИОКР в ВВП упала в России с 2,03% в 1991г. до 0,73% в 1995г. Число занятых в сфере НИОКР сократилось с 2,215 млн. в 1990г. до 1,061 млн. человек в 1995г. (Гохберг и Миндели 1997). [См. рисунки 1.1 и 1.2]. В настоящее время идет поиск новых взаимоотношений между наукой и обществом, государством, экономикой. Происходящие процессы можно анализировать различными способами. Одна из дисциплин, которая может предложить свой инструментарий для анализа трансформации науки в последнее десятилетие – это экономическая теория. Экономический анализ поведения ученых и институциональных структур науки получил название экономики науки.
 

Рисунок 1.1. Источник: ЦИСН (1996)

 

Рисунок 1.2. Источник: ЦИСН (1996)

Основные тезисы данной работы можно сформулировать следующим образом. До последнего времени в мире можно было встретить два типа организации научной деятельности в стране: (1) наука, движимая в своей динамике своими внутренними теоретическими проблемами (СССР, США, Великобритания) и (2) наука, развитие которой диктуется экономическими потребностями страны (Япония, Юго-Восточная Азия). В англосаксонском мире с начала 1980-х, а в СССР после 1991 года начался переход от первой модели ко второй; в то время как во второй группе стран отмечается обратный процесс. Последствия такой тенденции для России и англосаксонского мира могут быть очень опасными: коммерциализация науки может оказать разрушительное воздействие на науку как на социальный институт; эффективность научных исследований может снизиться; наука может стать неспособной выполнять некоторые из своих важнейших функций в обществе. В результате ценность науки как источника инноваций для экономики может, как это ни странно, снизиться. Поэтому необходимо искать более гибкие механизмы организации и финансирования научных исследований.

Работа построена следующим образом. Ниже, в конце вступительной части, будет приведен краткий обзор экономики науки как отрасли экономической теории. В первой части работы будут приведены некоторые эмпирические данные по России и США, говорящие о происходящих в науке процессах. Будет выдвинут тезис о том, что мы наблюдаем сейчас вторую академическую революцию, знаменующую переход к академическому капитализму. Затем будет приведен обзор некоторых объяснений происходящих радикальных перемен. Во второй части мы дадим характеристику новых форм научной политики и организации науки, присущих академическому капитализму. В третьей части мы покажем, какую оценку дают академическому капитализму основные направления экономики науки.

В последние несколько лет появилось несколько глубоких обзорных материалов по экономике науки (Dasgupta & David 1994; Diamond 1996; Sent & Mirowski 1997; Stephan 1996). Опираясь на них, можно составить представление об истории экономики науки и современном состоянии этой дисциплины.

Первой серьезной попыткой проведения экономического анализа науки можно считать книгу английского физика и общественного деятеля Джона Бернала “Социальная функция науки”, которая вышла в 1939 году. В книге утверждалось, что, учитывая важность науки для экономического развития и недостаточность поддержки науки со стороны частного сектора, государству необходимо начать планирование и рациональное управление научным комплексом. Интересно, что книга Бернала была вдохновлена выступлениями Н.Бухарина и Б.Гессена (на 2-м международном конгрессе по истории науки  в Лондоне (1931). С этим конгрессом связывают зарождение науковедческих исследований), которые утверждали, что в социалистическом государстве не имеет смысла говорить о разделении на “чистые” и “прикладные” исследования, так как вся наука направлена на развитие народного хозяйства. Книга Бернала оказала значительное влияние на развитие советского науковедения.

После второй мировой войны как в США, так и в СССР массивные инвестиции в науку были обусловлены военным противостоянием двух стран. В 1950-е и 1960-е гг. в США появляется ряд публикаций, в которых делается попытка обосновать крупномасштабные государственные субсидии для фундаментальной науки (Arrow 1962, Nelson 1959). Была предложена т.н. “линейная” модель инноваций: фундаментальная наука производит “знания”, которые затем используются в прикладной науке, превращаются в инновационные разработки и в конце концов используются в промышленности. “Знание” имеет характер общественного товара и следовательно производится частным сектором в неоптимальных объемах. Поэтому государство должно взять на себя финансирование фундаментальных исследований. Примечательно то, что эта традиция в экономике науки акцентирует внимание на инновационном процессе, но практически игнорирует проблему создания научного знания.

Другая традиция в послевоенной экономике науки связана с Чикагской школой экономики (Diamond 1996). Утверждается, что индивидуалистическое поведение, ориентированное на максимизацию полезности, свойственно всем сферам деятельности, в том числе и науке. Используя данную методологию, экономисты этого направления изучают проблемы, впервые обозначенные социологом науки Р.Мертоном (Merton 1973): вознаграждение ученых, их мобильность, карьеры, производительность научного труда, институциональные структуры в науке и т.д. В качестве эмпирического средства применяются эконометрические методы. Для этого направления характерен взгляд на научное знание как на побочный продукт рыночной деятельности ученых, причем характер научного знания никак не зависит от социального контекста и от того, чем мотивируется ученый в своей работе. Это созвучно духу мертоновской социологии. Ряд представителей этого направления выступают за полное прекращение государственной поддержки науки: действительно, если ученый, будучи максимизатором прибыли, ничем не отличается от прочих экономических агентов, субсидирование его деятельности трудно оправдать (1).

В начале 1990-х гг. начался поиск принципиально новых подходов к экономике науки (Dasgupta & David 1994, Sent & Mirowski 1997). Складывается методология, во многом отличная от той, которую мы находим в анализе науки как общественного товара и теории рационального выбора. Поэтому можно говорить о появлении новой экономики науки.

Не случайно совпадение разработки новых подходов в экономике науки с появлением новой проблематики в теории технологических изменений и социологии науки. В рамках первой многие авторы (Mowery 1994, Ormala 1997, Rosenberg 1992,) пришли к выводу, что соотношение между наукой и технологией далеко от линейного и односторонне-направленного. К тому же деление науки на фундаментальную и прикладную возможно лишь с большими оговорками: в настоящее время институциональные разделение между этими двумя видами исследований становятся все менее различимым, а деление их по принципу «целей» или «намерений» исследователей мало соответствует реальной научной практике. Таким образом трактовка науки как общественного товара становится явно ограниченной и недостаточной. Что касается социологии науки, то в ней наблюдается переход от изучения социального и институционального контекста, в котором создаются объективные научные теории, к исследованию того, как социальные, экономические интересы, взаимодействие ученых определяют само содержание научных теорий. Таким образом можно говорить уже не только о социологии науки, но и о социологии научного знания. Знание рассматривается как локальное, ситуационное и зависящее от контекста (Hands 1994, Latour 1987, McMullin 1992). Таким образом экономика науки может изучать влияние экономических факторов на содержание создаваемого знания.

Каковы основные характеристики новой экономики науки?

• переход от индивидуалистической парадигмы неоклассической теории к изучению институционального контекста научных исследований;
• переход от трактовки знания как товара к акцентированию неявных свойств научного знания; следовательно предметом изучения становятся традиционные практики, нормы, культура в научных сообществах (2);
• переход от линейной, односторонне-направленной модели инновационного процесса к более сложному пониманию взаимодействия между наукой и технологией;
• изучение экономических аспектов таких проблем, как научная публикация, распределение грантов, разглашение результатов исследований, мошенничество в науке;
• преодоление дихотомии между государственной и частной поддержкой науки и анализ взаимодействия между промышленностью, фондами, академическими учреждениями и государством в финансировании исследований; сравнение относительной эффективности альтернативных методов финансирования (Mirowski and Sent 1997).

ЧАСТЬ 1. ВТОРАЯ АКАДЕМИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

В последние годы в странах с наиболее мощным научным потенциалом (США, России, Великобритании) происходят существенные количественные и качественные изменения, которые свидетельствуют о переходе к принципиально новому режиму существованию научно-технических комплексов в этих странах. Безусловно, в России и США глубина и скорость этих изменений резко отличается, но в нашей работе нам важно отметить некоторые общие тенденции.

Отмечается стагнация или падение реальных расходов на НИОКР (Рис. 1.3) (3).
 

Рисунок 1.3. Расходы на НИОКР в США. Источник: National Science Board (1996)

 

Почти во всех странах ОЭСР сокращается доля НИОКР в ВВП (Рис. 1.4) (4).
 

Рисунок 1.4. Источник: National Science Board (1996)

Хотя совокупные затраты на НИОКР на крупных американских корпорациях остаются весьма внушительными (например, компания “Мерк” потратила в 1996 году 1,5 млрд. долл. на эти цели, а “Майкрософт” открыла новый исследовательский центр с 2-х миллиардным бюджетом),отмечается опасная тенденция к сворачиванию долгосрочных исследований по разработке принципиально новых технологий (Uchitelle 1996). Аналогичным образом в России расходы промышленности на новые продукты и технологии в 1992 году составляли лишь 5% от уровня 1985г., а удельный вес технологически новой продукции в общем объеме производства в 1994г. составил 2,6% (5). Когда объемы финансовых ресурсов, приходящиеся на научные сообщества, сокращаются, а аппетиты ученых не идут на убыль и высокой остается себестоимость проведения исследований, все бульшая часть ресурсов распределяется на конкурентной основе. Наука начинает принимать форму коммерческого предприятия, ученые становятся предпринимателями на “рынке идей”. Этот процесс, происходящий как в США и других странах ОЭСР, так и в России, был назван американским социологом Г.Этцковитцем “второй академической революцией” (Etzkowitz 1997) и знаменует собой наступление эпохи “академического капитализма” (Slaughter & Rhodes 1997). В чем суть второй академической революции?

Первая академическая революция имела место в США в конце XIXв., когда произошла интеграция исследований и преподавания в университетах. Эта система была прогрессивна благодаря своей дешевизне (профессора получили в свое распоряжение в лице аспирантов дешевых ассистентов) и динамичности (постоянный приток новых студентов в университеты обеспечил непрерывную генерацию новых идей). Вторая академическая революция представляет собой интеграцию академического и предпринимательского сектора и коммерциализацию научных знаний. Эта революция проходит через три этапа: на первом появляется механизм патентирования, но создание интеллектуальной собственности является побочным продуктом исследовательского процесса. На втором этапе соображения последующей продажи идей все глубже проникают в процесс научных исследований; университетские профессора становятся основателями венчурных фирм. На третьем этапе получение прибыли становится главной целью научной деятельности. Причин у этой революции несколько: (1) усиление наукоемкости производства, значимости научных разработок для промышленности; (2) сокращение периода между научным открытием и его практическим применением; (3) дефицит федеральных ресурсов, снижение финансирования научного сектора; (4) снижение внутрифирменных исследований, стремление корпораций использовать университеты в качестве субподрядчиков для проведения НИОКР; (5) отход от “линейной модели” инновационного процесса при разработке инновационной политики: все больший вес получают меры по стимулированию взаимодействия между участниками инновационного процесса на разных его стадиях; (6) в России коммерциализация науки вызвана резким падением бюджетного финансирования науки: получение грантов или коммерческих контрактов становится одним из ведущих источников дохода в научном секторе. Если в известной шумпетерианской эволюционной теории экономического развития Р.Нельсона и С.Уинтера (Nelson & Winter 1982) речь идет о взаимозависимой динамике науки и промышленности, то сейчас имеет смысл говорить о “тройной спирали”: взаимодействии трех динамик – динамики рынка, внутренней динамики создания знаний и динамики политических и законодательных процессов в области инноваций (Leydesdorff & Etzkowitz 1996). Коммерциализация науки в США особенно ярко проявляется в таких областях, как медицина, молекулярная биология (именно здесь происходит рост ассигнований при спаде в дисциплинах, связанных с оборонными исследованими - физика, космос); важный индикатор коммерциализации – рост числа патентов, полученных американскими академическими учреждениями (Рисунок. 1.5).
 

Рисунок 1.5. Источник: National Science Board (1996)

Наступление академического капитализма – это одновременно кризис англосаксонской/советской модели организации науки. Англо-саксонская модель берет начало в XIXв., когда английский священник и профессор минералогии Кембриджа Уильям Юэлл [1794-1866] (кстати введший в оборот слово ‘scientist’), вдохновленный идеей О. Конта о том, что наука становится ведущей силой цивилизации, выступил за профессионализацию науки и за преподавание естественнонаучных дисциплин в ведущих университетах. В первой половине XIXв. в таких университетах, как Кембридж и Оксфорд, господствовало преподавание философии и богословия, в то время как более “земные” дисциплины или являлись способом проведения досуга аристократов, или преподавались в городских университетах в той степени, в какой к ним проявляла интерес “рыночная экономика”. Юэлл считал, что динамика развития науки должна определяться внутренней динамикой развития теории, и именно этому принципу и следовала организация науки начиная со второй половины XIXв. И в англосаксонском мире и в СССР, несмотря на крупномасштабную манипуляцию науки государством, с определенными оговорками можно сказать, что ученые обладали автономией в определении исследовательских программ и форм проведения исследований. В Японии же организация науки до недавнего времени походила на ту, которая наблюдалась в английских городских университетах, о которых мы говорили выше. Сейчас происходит обратный процесс: наука в англосаксонском мире и России все больше зависит от динамики рынка, а в Японии и странах Юго-Восточной Азии, наоборот, растет осознание необходимости государственных инвестиций в долгосрочные исследования (6).

Процесс коммерциализации науки проявляется в двух тенденциях. Во-первых, растет взаимозависимость между академическим и промышленным секторами. Во-вторых, растет доля финансовых ресурсов, распределяемых в академическом секторе на конкурентной основе. Эти тенденции важны как США и западноевропейских странах, так и в России. Однако первая тенденция особенно важна на Западе, в то время как вторая - в России.

Каковы причины кризиса англосаксонской и советской моделей организации науки? Ниже мы приводим некоторые из возможных объяснений. Эти объяснения можно разделить на две категории: экстерналистские (то есть анализ факторов, внешних по отношению к науке) и интерналистские (анализ тенденций в самой науке).

Экстерналистские объяснения

• И в СССР, и в США массивные инвестиции в науку были связяны во-многом с соперничеством между двумя системами. После окончания Холодной войны потерян важный стимул для вкладывания ресурсов в науку.
• В США главным программным документом в послевоенной научной политике был доклад Ванновера Буша Наука—бесконечная граница, вышедший в 1946г. В нем была обрисована роль науки как источника экономического роста, качества жизни и социального прогресса. Именно этот доклад послужил основой трактовки науки как общественного товара и “линейной” модели инноваций. На основе этого видения сформировался т.н. “социальный контракт” между обществом в лице государства и научным сообществом: государство обязывалось обеспечить стабильное финансирование фундаментальных исследований и не вмешиваться при этом во внутренние дела науки, а научное сообщество в ответ должно было обеспечить строгий самостоятельный контроль за распределением федеральных ассигнований (Guston & Keniston 1994). Аналогичным образом в СССР в 1960-70х гг. появилась новая версия марксизма, в соответствие с которой не труд, а наука объявлялась главным фактором производства; ожидалось, что планируемая наука обеспечит СССР мировое экономическое лидерство и позволит избежать необходимости экономических реформ (Black 1979, Parrott 1983). В обеих странах научная политика не дала ожидаемого результата: СССР сохранил технологическую отсталость, и США также заметно отстает в технологической динамике от ряда развитых стран. Кроме того и в США и в России распространились сведения о фактах нечестного поведения ученых. Когда Холодная война позади, склонные к строгому контролю за распределением ресурсов правительства отказываются удовлетворять аппетит разросшихся научных сообществ лишь ради научного прогресса. Таким образом старый “социальный контракт” позади (7). Но если в США охрана здоровья и международная конкурентоспособность становятся основой новой научно-технологической политики (Branscomb 1992), в России господствующая идеология laissez-faire препятствует выработке прагматичной политики в области науки (Еtzkowitz 1996).
• Как утверждают социологи Ш.Слотер и Г.Роудс (Slaughter & Rhodes 1996), коммерциализация американской науки продвигалась двумя политико-экономическими коалициями. Коалиция военно-промышленного комплекса, стремясь диверсифицировать производство, лоббирует правительство, требуя законодательных мер по ослаблению антитрастового законодательства и получения льгот и субсидий, которые позволили бы использовать технологический потенциал в невоенных целях. Коалиция медико-промышленного комплекса (она включает в себя систему Национальных институтов здравоохранения - NIH (8), а также госпитали, страховые компании, фармацевтические фирмы, которые в 1970-80х гг. становились все более ориентированными на прибыль. Целью этой коалиции является получение контроля над мировыми фармацевтическими рынками, обеспечение субсидий для производителей и потребителей высоких технологий, перенос НИОКР, в том числе академических, в сферу коммерции. Благодаря лоббированию этими двумя коалициями, при Рейгане и Буше трансферт технологий из академической сферы в промышленность становится центром научно-технологической политики. Главными законодательными актами стали Bayh-Dole Act (1980), позволивший университетам получать права на изобретения, возникнувшие в ходе исследований, финансируемых государством, и Orphan Drug Act, дающий биотехнологическим фирмам, осуществляющим НИОКР на федеральные средства, налоговые льготы, стимулируюшие их искать ниши на рынках вакцин и диагностики. По этому же акту университетам разрешено получать прибыль от дочерних предприятий, продвигающих на рынок университетские научные разработки. В СССР поддержка науки также в значительной степени определялась мощными фракциями внутри советского истеблишмента (Parrott 1983). Однако сейчас практически нет лоббистских групп, выступающих за поддержку российской науки.
• Кризис научных сообществ и научной политики связан с разочарованием в возможностях проведения крупномасштабной рациональной политики, основанной на научном знании. Как пишет Й.Эзрахи, понижается роль науки и технологии в системе эпистемологических и культурных предпосылок либерально-демократического общества конца ХХв. (Ezrahi 1990). С конца 1960-х акцент ставится не на том, как сделать политический процесс более рациональным, но как спасти политику от иллюзий утопического рационализма. Такому разочарованию в политике способствовали и неудачи кейнсианской политики, и некоторые разработки в экономической теории, раскрывающие ограничения человеческой рациональности (9). Учитывая вышесказанное, разумно заключить, что “начавшееся в 1992г. вытеснение науки из системы государственных приоритетов носило не экономический, а социально-политический и идеологический характер” (АЦ НПП 1994, с.271).

• В 1963г. Д. де Сола Прайс опубликовал книгу Большая наука, Малая наука (Price 1963), в которой привел данные об экспоненциальном росте числа научных работников, журналов, публикаций и сделал вывод что такой рост науки должен достичь своего предела (насыщения) в ближайшие несколько десятилетий, ибо общество просто не сможет поддерживать гигантский научный комплекс. Многие исследователи (напр. Ziman 1994) считают, что “предел насыщения” наступил именно в последние годы (см рис.1.6).

• Другие исследователи (Horgan 1996, Lindley 1996) утверждают, что ряд научных дисциплин подобны производственным процессам с убывающей предельной производительностью. Например физика элементарных частиц, достигнув в познании материи уровня кварков и электронов, пришла к физическим, экономическим и когнитивным пределам своего развития. Дальнейший прогресс (связанный с теорией суперструн) может быть обеспечен только в случае все возрастающих капитальных издержек, а иногда и вообще невозможен или нецелесообразен. Поэтому поддержка таких дисциплин сокращается.
• Известный английский науковед Джон Займан (Ziman 1994) объясняет рост взаимосвязей между наукой и экономикой и превращение науки в коммерческое предприятия с внутренними тенденциями в науке. Возрастают возможности практического применения научных знаний, растет материалоемкость исследований. Многие исследования требуют соединения усилий нескольких дисциплин, усложняется инфраструктура научного труда. Исследовательское оборудование быстро устаревает, и поэтому перед началом исследования необходимо определить не только научную важность ожидаемых результатов, но и то, не окажется ли исследование пустой тратой времени, если кто-то другой сможет получить тот же результат быстрее благодаря более совершенному оборудованию. По этим причинам научным коллективам приходится применять методы организации труда, планирования и менеджмента, свойственные венчурному бизнесу и корпоративному сектору.

Академический капитализм проявляется в (1) новых формах научной политики, (2) появлении новых организационных форм в науке. Ниже мы проанализируем каждую из этих тенденций.

Государственная поддержка науки все в большей степени концентрируется на “стратегических” направлениях, прежде всего фундаментальных исследованиях, связанных с долгосрочными целями развития страны. Используя концепцию национальной инновационной системы (10)  , многие страны ОЭСР практикуют такие меры, как распределение финансовых ресурсов конечным пользователям на конкурентной основе, поддержка наиболее перспективных направлений науки и исследовательских центров, стимулирование кооперации между университетами и промышленностью. Таким образом отношения между государством как “покупателем” и научными учреждениями приобретает характер отношений “поставщик-потребитель”, а распределение ресурсов начинает носить рыночный характер. При этом к чисто научным критериям отбора финансируемых проектов прибавляются социальные, технологические, этические критерии.

Разработчики научной политики сталкиваются ныне со значительными трудностями. Во-первых, как становится очевидным, доля расходов на НИОКР в ВНП страны трудно использовать в качестве ориентира из-за различий в методологии его подсчета между странами и трудностей сбора данных о расходах на НИОКР в частном секторе. Во-вторых, при использовании индекса цитирования как индикатора качества ученого и коллектива едва ли можно учесть различия между научными дисциплинами по типу основного продукта исследования: например, химики публикуют в основном многочисленные короткие статьи, геологи время от времени готовят массивные отчеты, в социологии основным продуктом ученого являются книги. Дифференциация показателя цитирования по дисциплинам привела бы к чрезвычайному усложнению и удорожанию оценочного процесса, в то время как в чистом виде этот показатель не обеспечивает беспристрастность оценок.

В результате второй академической революции происходят важные изменения в организации научных исследований. (А) Происходит коллективизация науки: по мере того, как себестоимость исследований возрастает, все чаще для проведения научных экспериментов требуется объединять усилия нескольких университетов или даже стран. Последнее можно наблюдать на примере ядерной физики: проект СЕРН позволяет проводить дорогостоящие исследования благодаря интеграции ресурсов ряда европейских стран. В социальных науках базы данных и архивы также используются сообща через доступ в режиме “он-лайн”. Вследствие этих тенденций в научной политике начинает активно использоваться понятие критической массы сконцентрированных усилий, после преодоления которой благодаря экономии масштаба исследования в данной области становятся эффективными. Если раньше о критической массе говорилось применительно к отдельному институту, то теперь – по отношению к научной системе в отдельной стране или даже регионе. Другая сторона коллективизации – это формирование междисциплинарных исследовательских коллективов. Происходит это из-за того, что многие исследовательские задачи становится все труднее решить, оставаясь в рамках одной дисциплины. Например, проблема кислотных дождей изучается совместными усилиями химиков, метеорологов, геологов, биологов и зоологов. Механизмы памяти изучаются совместно такими дисциплинами, как неврофизиология, молекулярная биология, психология и компьютерная наука. А науковедение по природе своей является междисциплинарной дисциплиной, объединяющей разработки в области философии, социологии, экономической теории, антропологии и истории. (Б) Происходит фрагментация исследовательских учреждений: дробление их на ряд небольших групп или центров, созданных для решения краткосрочных исследовательских задач, часто междисциплинарного характера. Нередко исследовательские коллективы ищут таким образом узкие ниши на “рынке идей”, а конечными потребителями выступают корпорации. (В) Происходит глобализация науки: это проявляется в частности в использовании американскими корпорациями исследовательских коллективов за рубежом для сокращения издержек на НИОКР (11). “Утечка мозгов” – еще один пример глобализации. А зачастую университеты переносят исследования в страны Восточной Европы или Юго-Восточной Европы, где можно получить качественный продукт при существенно более низких издержках на рабочую силу.

ГЛАВА 3. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ АКАДЕМИЧЕСКОГО КАПИТАЛИЗМА

В этой главе мы покажем, какую оценку дают тенденциям, присущим академическому капитализму основные направления экономики науки, о которых мы говорили во вступлении. Еще раз перечислим их: (1) теория общественных товаров (разработки Нельсона и Эрроу); (2) теория рационального выбора; (3) разработки Дасгупты и Дейвида в рамках «новой экономики науки»; (4) разработки по экономике науки в рамках классического институционализма (12).

В настоящее время экономика инноваций и технического прогресса, опирающаяся на теорию общественных товаров, подверглась существенной ревизии. Набирают популярность теории эндогенного экономического роста, воплощающие в себе идеи обучения через практику (learning by doing), экстерналий от производства знания и возрастающей отдачи от масштаба (Romer 1990, 1994). В работах Пола Ромера можно найти формальное построение моделей эндогенного роста; нам же сейчас важно передать экономическую интуицию, вдохновляющую эти модели. Новые теории роста предполагают, что источником роста являются эндогенные экстерналии от производства знания: стремящиеся к получению прибыли фирмы проводят НИОКР, порождающие положительные экстерналии для экономики в целом (превышение социального эффекта от НИОКР над частным). В чем состоит эндогенный элемент научного знания? Пола Стефан (Stephan 1996) обобщает основные факты, говорящие в пользу эндогенного характера науки.

Во-первых, ориентированные на прибыль фирмы нанимают ученых и часто разрешают им (или даже поощряют их) делиться результатами своих исследований с другими учеными. Во-вторых, фирмы заинтересованы в проведении научных исследований. В-третьих, выбор научных проблем, к которым обращаются ученые, часто определяется их (ученых) сотрудничеством с фирмами в качестве консультантов. В-четвертых, рынки оказывают влияние на развитие технологий, а технологии, в свою очередь, влияют на динамику науки. В-пятых, государство финансирует значительную часть академических исследований, и объем финансирования напрямую связан с ВВП. В-шестых, относительный уровень оплаты труда в различных научных дисциплинах влияет на количество и качество тех, кто выбирает карьеру в этих дисциплинах. Таким образом мы наблюдаем здесь взаимосвязанную динамику трех секторов - академического, корпоративного и государства, - которая анализируется в рамках модели «тройной спирали», разрабатываемой социологами Лейдесдорффом и Этцковитцем (Leydesdorff and Etzkowitz, 1996).
 

Рисунок 3.1: «тройная спираль» - взаимосвязанная (эндогенная) динамика развития академического сектора, промышленности и государственного регулирования

Вопрос, возникающий в связи с описанием модели эндогенного роста, заключается в следующем: каким образом рост взаимодействия между академическим и промышленным секторами влияет на характер производимого научного знания? Действительно, технологическая динамика и запросы фирм - заказчиков исследований влияют на круг проблем, избираемых исследователем. На изменяется ли в результате коммерциализации науки, обусловленной сотрудничеством с промышленностью, само качество результатов научных исследований?

На данный вопрос пытаются дать ответ многие экономисты и социологи. Мы приведем основные позиции.

Последствия коммерциализации науки анализирует в своих работах один из важнейших представителей теории рационального выбора в рамках экономики науки - Артур Дайамонд, мл. (напр., Diamond 1997). В только что цитированной работе этот экономист задается вопросом: что играет более важную роль в мотивации ученых: неденежные мотивы, такие как стремление к истине или любознательность (любопытство), или же стремление к богатству? Можно построить два типа стандартных моделей максимизации полезности учеными как рациональными агентами:
 

МОДЕЛЬ «УЧЕНЫЙ, ДВИЖИМЫЙ ЛЮПОБЫТСТВОМ»   максимизировать U = f (вклад в прогресс науки)   при ограничении: вклад в прогресс науки = g (деньги).

МОДЕЛЬ «УЧЕНЫЙ, СТРЕМЯЩИЙСЯ К БОГАТСТВУ»   максимизировать U = j (деньги)   при ограничении: деньги = k (вклад в прогресс науки).

 

Дайамонд утверждает, что эти две модели симметричны по отношению друг к другу, ибо, независимо от того, какой мотивацией руководствуются ученые, результатом их деятельности в обоих случаях является объективное научное знание. Таким образом качественных изменений в характере производимого знания в период академического капитализма не произойдет. Это можно проиллюстрировать на рисунке 3.2. Мы видим, что баланс между денежными и неденежными стимулами научной деятельности изменился, однако это не влияет на качество прогресса научных знаний. Как мы уже отмечали выше, работы в рамках теории рационального выбора, - в частности, разработки Дайамонда, - в этом аспекте созвучны духу мертоновской социологии науки.

Рисунок 3.2

В тандеме с моделями эндогенного роста разработки Дайамонда указывают на то, что рост взаимосвязей между наукой и промышленностью является однозначно позитивным процессом.

Данное утверждение оспаривается в работах экономистов П.Дасгупты и П. Дейвида. В ряде публикаций, наиболее известная из которых - это статья «Движение к новой экономике науки» (Dasgupta and David 1994), эти они отмечают, что вопрос о том, в какой степени новые научные результаты разглашаются и в какой - держатся их авторами в секрете, приобретает особую важность в настоящее время, когда растет взаимосвязь между научным комплексом и экономикой. Чтобы ответить на этот вопрос, как считают Дасгупта и Дейвид, необходимо учесть тот факт, что наука - это прежде всего не метод, который можно практиковать в любом контексте, но сложная и хрупкая социальная и институциональная система. Основной характеристикой науки авторы считают открытость, т.е. добровольное разглашение и совместное использование научных результатов, так как основной наградой для ученого являются рост его репутации в академическом мире и первенство в достижении определенного научного результата. Напротив, для мира технологии характерна секретность, поскольку целью исследовательской деятельности здесь является получение прибыли от прав на интеллектуальную собственность.

Чтобы обосновать существование нормы открытости в науке, Дасгупта и Дейвид исходят из предпосылки методологического индивидуализма, т.е. социальные нормы объясняются ими в рамках индивидуального поведения, а не наоборот. С этой целью Дасгупта и Дейвид используют модель повторяющейся дилеммы заключенных, чтобы показать, что взаимодействие движимых эгоистическим интересом ученых необходимо приводит к восприятию ими нормы открытости.

Авторы утверждают, что важнейшая функция науки в экономике - это создание доступных для всех знаний. Если в условиях академического капитализма граница между наукой и технологией размывается и нарушается процесс свободной коммуникации в научной сфере, полезность науки для инновационного процесса не возрастает, а, наоборот, идет на убыль. В этом отношении выводы Дасгупты и Дейвида относительно последствий коммерциализации науки противоположны выводам моделей эндогенного роста и рационального выбора.

Модель Дасгупты и Дейвида безусловно представляет собой важный шаг вперед в изучении последствий коммерциализации науки, акцентируя внимание на институциональных характеристиках науки. Однако подход, избранный этими двумя экономистами, заслуживает серьезной критики.

Во-первых, изображенный ими «манихейский», дуалистический мир находящихся в оппозиции друг к другу науки и технологии мало соответствует реальной практике функционирования этих сфер. Социологи науки и научного знания, изучающие повседневную деятельность ученых и развитие научных дисциплин в историческом контексте, признают, что деление научной деятельности на фундаментальную и прикладную по критерию целей и намерений является крайним упрощением, не соответствующим реальной практике. Кроме того, едва ли можно утверждать, что норма открытости и норма секретности обязательно и необходимо присущи - соответственно - сферам науки и технологии, как это предполагают Дасгупта и Дейвид. В одной из своих работ (David 1996) Дейвид действительно приводит яркий нарушения свободной коммуникации среди ученых в результате контрактов с корпорациями (13). Но Лейдесдорфф и Этцковитц (1998) говорят о том, что часто секретность является характеристикой процесса научных исследований и при отсутствии связей с промышленностью. А в других случаях открытость и преднамеренное разглашение технологии является частью рыночной стратегии фирм. В настоящее время это часто практикуют фирмы, разрабатывающие программное обеспечение. Наиболее яркие примеры свободно распространяемых кодов программ - это Linux (версия UNIX), Apache (программа для разработки Web-страниц в системе UNIX), а теперь - Netscape Communicator.

Во-вторых, использование теории игр, а именно повторяющихся игр, для доказательства эволюции сотрудничества между учеными сводит к минимуму анализ институционального и исторического контекста научной деятельности. Ценность такого доказательства снижается также вследствие концептуальных проблем, свойственных теории игр, выводящей кооперацию между агентами как равновесный исход некооперативного поведения (Rizvi 1994, 1997).

Наконец, рассмотрим еще один подход к анализу академического капитализма - с позиций классической институциональной теории. Основные особенности данного подхода уже были перечислены нами в конце вступления. Для целей нашей работы нам важно выделить несколько элементов методологии институционализма. Это, во-первых, фундаментальная неопределенность и ограниченная рациональность, лежащие в основе поведения агентов и заставляющие их руководствоваться различными рутинами и привычками мышления в своих действиях. Во-вторых, это признание важности отношений власти, или господства, в экономической жизни. В-третьих, это понятие зависимости от предшествующей траектории (path dependence). Каким образом мы можем использовать эти элементы методологии для анализа академического капитализма? Вспомним, что коммерциализация науки проявляется двояко: во-первых, как рост взаимозависимости между академией и промышленностью, и во-вторых, как рост конкуренции между учеными за ресурсы для проведения исследований. Рассмотрим обе эти тенденции с помощью методологии классической институциональной теории.

В эндогенных теориях роста дается положительная оценка росту взаимозависимости между академическим сектором и промышленностью. С другой стороны, Дасгупта и Дейвид утверждают, что коммерциализация науки хотя и может дать краткосрочную прибыль, в долгосрочной перспективе приведет к снижению инновативности экономики. Сторонники классического институционализма, вместе с Дасгуптой и Дейвидом признают, что роль науки в экономике состоит в том, чтобы делать экономических агентов способными лучше понимать мир, правильно истолковывать ситуации, с которыми они сталкиваются, и генерировать новые знания. Научные знания - это не сумма битов информации, независимых от социального, культурного и экономического контекста, но социальное знание, несущее на себе отпечаток контекстов, в которых оно создается. Поэтому бессмысленно говорить о некоем «чистом» научном знании, которое «загрязняется» в результате контакта с миром технологии. Однако ценность науки действительно может снизиться в результате коммерциализации, так как наука начинает выполнять функции, свойственные капиталистической фирме. Многие авторы, работающие над проблемами теории фирмы, пришли к выводу, что целью фирмы является не максимизация прибыли (это лишь вспомогательная цель), но господство: господство над рынком, над потребителями, над политической системой (через лоббирование) и над общественным сознанием (Lavoie 1994). Можно привести многочисленные факты в пользу того утверждения, что капиталистические фирмы заключают контракты с учеными на проведение исследований не только с целью технологического прогресса, но также с целью обеспечить господство над общественным сознанием, манипулируя результатами научных исследований. Фирмы дают разрешение на публикацию научных результатов только, в тех случаях, когда эти результаты подтверждают превосходство продукта фирмы над продуктами конкурентов и тем самым способствуют росту репутации фирмы. Напротив, нежелательные результаты по требованию фирм-заказчиков остаются неопубликованными в течение длительного срока. В США это, в частности, очень характерно в отношении исследований, финансируемых табачной и фармацевтической отраслями промышленности (Altman 1997, Lederman 1998, Zalewski 1997). Ученых к сотрудничеству с промышленным сектором толкает снижение федерального финансирования науки, а кроме того возможность патентировать результаты исследований и получать прибыль от использования патента (в последнем случае ученый сам превращается в главу капиталистической фирмы). Кроме того, стремление к максимизации количества публикаций и одновременно осведомленность о том, что в случае нежелательного результата фирма-заказчик может запретить публикацию, может подтолкнуть ученого к фабрикации искомого результата, т.е. к мошенничеству. О том, насколько значительно данное явление, говорит, например, тот факт, что каждый третий из авторов 789 статей, написанных учеными из университетов штата Массачусетс, имел, как это следует из исследования, проведенного Американской ассоциации за продвижение науки, непосредственную финансовую заинтересованность в проводимой научной работе.

Можно сделать следующий вывод: рост зависимости экономики от научных знаний и, с другой стороны, рост зависимости ученых от финансирования, предоставляемого капиталистическими фирмами, может нарушить роль науки как источника беспристрастных знаний и независимого арбитра и тем самым снизить экономическую отдачу от научных исследований. Таким образом мы пришли к выводу, который во многом противоположен оптимизму эндогенных теорий роста относительно коммерциализации науки и созвучен выводам Дасгупты и Дейвида. Однако в нашем подходе мы можем избежать недостатков, присущих подходу этих экономистов.

Перейдем теперь ко второму аспекту коммерциализации науки.

Как известно, существует два основных способа финансирования научных исследований: бюджетное финансирование научной организации в целом и распределение средств в форме грантов на основе анализа заявок исследователей экспертами (peer review). В результате снижения финансирования науки растет зависимость ученых от индивидуальных грантов и конкуренция за их получение.

В основе экспертной оценки пэрами (далее - peer review) как метода финансирования науки лежат две спорных предпосылки. Во первых, предполагается, что эксперты абсолютно рациональны: их решения по-видимому не подвержены каким-либо социальным или когнитивным пристрастиям. Во-вторых, в соответствие с классической эмпирицистской философией науки, предполагается, что эксперты используют стандартные, универсальные критерии при оценке заявок и рукописей (Faust 1997). Если эти гипотезы верны, то peer review действительно является совершенным селективным механизмом в науке. Но если мы предположим, что рациональность экспертов ограничена и что наука является социальным актом, то мы можем прийти к иным заключениям. Беспристрастность экспертов едва ли достижима: приверженность эксперта к определенной научной парадигме или его социальные интересы может заставить его отвергнуть трудные для понимания или неортодоксальные идеи претендента на грант. Если одобрение заявки претендента может негативно сказаться на личном благосостоянии эксперта, он также может пожертвовать научной объективностью. И даже если эксперт руководствуется исключительно строгими методологическими критериями, неожиданный прилив количества заявок негативно скажется на качестве его работы, вследствие ограниченности его когнитивных возможностей.

Недостатки peer review становятся особенно очевидными в ситуации снижения бюджетных ассигнований на науку, что характерно как для США и Западной Европы, так и для России. В США, в то время как сокращается финансирование исследований, возрастающее количество ученых, которых руководство университетов стимулирует к получению грантов, конкурирует за получение идущих на убыль средств. В результате количество заявок, заслуживающих финансирования, превышает количество заявок, под которые могут быть выданы гранты (Chubin and Hacket 1990). Данная ситуация оказывает давление как на экспертов, так и на претендентов на гранты. Эксперты вынуждены тратить до 50% своего рабочего времени на анализ заявок. В США растет число ученых, чья карьера полностью зависит от успеха в приобретении грантов.

Трудности, с которыми сталкиваются эксперты, усугубляются в результате того, что научные области сужаются вследствие роста специализации в науке. Поэтому эксперты могут оказаться знакомыми, коллегами или конкурентами претендента на грант. Таким образом снижается число потенциальных экспертов. Кроме того, рост междисциплинарных исследований также создает новую проблему: можно найти достаточное число экспертов в каждой отдельной научной области, но не на их пересечении. Другая проблема возникает вследствие того, что научный результат часто рассматривается как потенциальный товар для продажи на рынке: его создатель в таком случае может опасаться предоставить его экспертам, которые могут быть конкурентами ученого предпринимателями.

Как показывают исследования, проводимые в России (например, Дежина 1995) природа научных исследований, проводимых в российских научных институтах, меняется в результате роста зависимости ученых от российских и зарубежных фондов. Основной исследовательской единицей становится небольшая команда исследователей. Исследования становятся более краткосрочными. Ученые в меньшей степени планируют свою работу на долгосрочный период. В условиях роста зависимости от фондов, как установила И. Дежина, около 24% российских ученых, которые получили грант в одном из фондов, относятся к идее грантового финансирования отрицательно. Среди приводимых причин - недоверие к механизмам отбора заявок (14% респондентов), нежелание выполнять формальности, связанные с получением гранта и т.д. Что касается климата в исследовательских коллективах в институтах, работающих в области естественных наук, то ученые отмечают, что их коллеги становятся менее открытыми и в меньшей степени стремятся делиться новыми научными идеями.

Наконец, последнее явление, на которое мы обратим внимание в данной работе, - это фильтрация институтов. Данное явление напрямую связано с зависимостью от предшествующей траектории в развитии социальных систем. Эта зависимость может быть настолько сильной, что существующие институты будут иметь тенденцию обуславливать функционирование новых, заимствованных институтов. В этом и состоит фильтрация. Внедрение новых механизмов, как например грантового финансирования, может привести к тому, что необходимость очевидных институциональных изменений будет игнорироваться.

В российской науке феномен фильтрации институтов проявляется, в частности, в том, что селективная поддержка, предоставляемая российскими научными фондами, привязана прежде всего к квалификационному статусу ученого, но не к получению конкретного научного результата. Что касается деятельности зарубежных фондов, то в наибольшей степени от предоставляемой ими финансовой поддержки выигрывают также представители элиты российской науки и в менее значительной степени новое поколение ученых. Таким образом грантовая форма поддержки российской науки в ее нынешнем состоянии в недостаточной степени выполняет стимулирующую функцию и не способствует воспроизводству научного потенциала в России.

Заключение

В последние годы в странах с наиболее мощным научным потенциалом (США, России, Великобритании) происходят существенные количественные и качественные изменения, которые свидетельствуют о переходе к принципиально новому режиму существованию научно-технических комплексов в этих странах. Наука начинает принимать форму коммерческого предприятия, ученые становятся предпринимателями на “рынке идей”, результаты научной деятельности рассматриваются учеными как коммерческие продукты. В данной работе дается оценка утверждению о том, что коммерциализация науки повысит экономический эффект от научных исследований и усилит инновативность экономики.

Исследование тенденций, характерных для “второй академической революции” с позиций новой экономики науки, позволило нам прийти к выводу о том, что коммерциализация науки может оказать разрушительное воздействие на нормы и кодексы поведения, обеспечивающие жизнеспособность научных сообществ как социальных институтов. Таким образом в результате влияние научных исследований на уровень инноваций в экономике может, как это ни парадоксально, не повыситься, а понизиться. Данное утверждение подтверждается примерами, свидетельствующими о последствиях коммерциализации науки в странах ОЭСР и в России.

Поэтому при разработке новых методов финансирования науки и механизмов, нацеленных на повышение экономической отдачи от науки, необходимо учитывать институциональную и культурную специфику существования научных сообществ в конкретных странах. По нашему мнению, методология институционально-эволюционного направления в экономической теории может использоваться в качестве основы при разработке такой научной политики. Действительно, недавние тенденции в научной политике в странах ОЭСР свидетельствуют о том, что данная методология находит всё большее применение.

БИБЛИОГРАФИЯ